Черная Королева.

Плечо ещё болит, но не так сильно, как я ожидала. Я осматриваю его перед зеркалом в ванной, намазываю кремом, обрабатываю перекисью. Швы снимать ещё рано, но я решаю рискнуть. Поэтому, едва только взошло солнце, я быстро одеваюсь и спешу вниз.

Я не спала почти всю ночь. Совесть это была или не совесть, но она не дала мне заснуть. Пит снова попытался обнять меня, а я ударила его по руке.

Свежий воздух на улице обдувает моё лицо. Я вдыхаю полные лёгкие, и снова появляется укол вины. Я стою здесь пусть и не совсем здоровая, но живая, а отец и Роза сейчас неизвестно в каком состоянии.

― А я кажется знаю тебя.

Я дергаюсь. Рядом со мной стоит доктор Дженсен, тот самый, что осматривал моё плечо и ногу Пита. Он высокий и статный, с волевым подбородком и широкими плечами. На висках уже заметны проблески седины. Ему ещё рано иметь седые волосы, так что вряд ли они появились из-за возраста.

― О чем вы?

Он внимательно осматривает меня.

― Точнее ты мне кого-то напоминаешь.

Он ещё раз внимательно вглядывается в мое лицо.

― Твой отец Маркус Ричардс?

Меня вопрос вгоняет в ступор. Я уже успела поделиться с ним своим настоящим именем.

― Да.

Дженсен улыбается.

― Мы вместе воевали во время Третьей мировой. Я знал твоего отца, маму и дядю. Хорошие люди... ― Я прям чувствую, как с его языка едва не срывается "были".

В душе снова даёт о себе знать моя тоска и боль. Только вот о никаком дяде я никогда не слышала.

― У меня нет дяди, ― как-то сурово выходит у меня.

Дженсен заминается, а потом явно что-то вспоминает.

― Нет, я не мог ошибиться. У твоего отца есть, а точнее был брат. Эдвард Томпсон.

Мне знакомо это имя и эта фамилия. Начальник моего отдела. Руководитель разведки и по совместительству спец.отдела. Неужели он мой дядя?

Я погружаюсь в воспоминания. Я помню как добро смотрели его глаза на меня, когда я только появилась там и три недели пролежала в госпитале из-за раненой ноги (Реймонд прострелил мне ее и именно поэтому я и попалась). Именно он предложил мне стать одной из его команды. И не просто одной, а лучшей в команде. Он дал мне шанс на исправление. Я если и убивала, то только по приказу. Мне уже не нужно было воровать и убивать ради денег, у меня была хорошая зарплата, которой хватало, чтобы прокормить саму себя, Розу и отца. Я впервые в жизни делала что-то правильно, то, что должна была делать. И я любила свою работу, но ненавидела место этой работы.

Эдвард Томпсон был одним из повстанцев. В последний раз я видела его, когда он помог мне выкрасть из Штаба папку с данными разведки о местонахождении сил повстанцев. В этой папке был компромат на меня и самого Эдварда. Я не могла допустить, чтоб она попала в руки Роберта Максвелла.

Но оказалось, что Роберт уже знал, об информации, находящейся на белых листах. И он отправил отряд, чтобы поймать меня и Эдварда. Когда во всех коридорах завыла сирена, Эдвард повел меня безопасными путями к выходу, а когда мы пришли он обнял меня и послал прочь. Мне никогда не забыть его глаз, когда он крикнул мне "Беги!", а сам остался. Он попрощался со мной. Я была последней, кто видел его живым. А потом прозвучал выстрел и удар тела об пол. Эдвард Томпсон погиб, спасая меня. Это была моя вторая потеря. Он заменил мне отца на какое-то время, ведь моему родному отцу было плевать на меня уже 12 лет.

― Поверить не могу, ― выдыхаю я. Я уже и забыла, что стою на улице вместе с Дженсеном. ― Почему он не рассказал мне? ― вопрос в пустоту. Никто мне на него уже не ответит.

― Может быть у него были причины. В Правительстве опасно говорить о своих родственниках, может, он просто хотел тебя защитить, ― рассуждает Дженсен.

― О чем вы?

― Они всегда будут давить на больное место, на слабое место. ― В его голосе отчетливо слышна злость и исходящая из самой глубины души тоска. ― Я когда-то сам там работал. Я тогда не знал тебя лично, но много слышал о тебе.

Я усмехаюсь.

― Неужели я была настолько известна?..

Дженсен опирается на стену спиной и говорит:

― Ты была известна, потому что Штаб разделился на два лагеря, когда тебя привезли. Одни хотели твоей смерти, другие считали тебя ценным кадром. Два враждующих лагеря, а во главе две известные персоны.

― Максвелл и Томпсон, ― озвучиваю я их фамилии вслух.

― Именно. Не знаю, как Эдварду это удалось. Он был очень убедителен.

Ещё одна всплывшая подробность. Оказывается Эдвард Томпсон спас мне жизнь. В прямом смысле.

Я прячу нос в куртке и ещё сильнее начинаю ненавидеть Максвелла. Ведь это он убил моего дядю. И в этом я точно уверена. Даже если он не погиб от того выстрела, то Роберт все равно убил бы его потом. Если бы я узнала раньше... Но уже ничего не изменить, Роберт жив, а мой дядя мёртв.

― Вы знали мою маму? ― с надеждой в голосе спрашиваю я. Он ведь что-то говорил об этом.

Дженсен улыбается.

― Верно, знал и довольно хорошо. Тогда она ещё была медсестрой и моей помощницей. Она всегда хотела всем помочь, готова была солдат с поля боя на себе тащить, лишь бы успеть спасти им жизнь.

Все это очень похоже на мою маму. Она всегда стремилась всем помочь, всегда всех прощала. Она была очень доброй. Неким ангелом во всей этой грязи и смерти. И ведь ничто так и не смогло сломить её. Возможно она единственная кто по настоящему любил меня.

Мама, как же я скучаю по тебе...

Но я молчу. Сказать это вслух я не могу, да и кто меня теперь услышит. Мама была первой, кто на самом деле был готов меня выслушать и понять. Вторым стал Реймонд, заменивший отца. Но всегда было что-то между нами такое, что трудно было назвать просто дружескими отношениями. Но сейчас не о Реймонде, а моей маме.

В моей памяти она останется навсегда. Её пронзительные карие глаза, добрая улыбка и нежные, тёплые руки, обнимавщие меня когда-то. Она звала меня ласточкой. Своей маленькой и шустрой ласточкой. Она единственная меня любила и дарила мне себя полностью, без остатка. Мне кажется, даже после рождения Розы, когда обычно бывает, что матери переключаются на младших детей и забывают о старших, мама все равно всегда помнила обо мне и любить стала ещё даже больше.

И её последнее прощание со мной. Она сказала, что всегда будет меня любить. Она просила позаботиться о Розе. И я заботилась как только могла.

Я ведь не просто убивала людей. Нет, полноценной убийцей я стала намного позже. Когда убила Томаса Лестера. А после я воровала, чтобы прокормить свою семью. А когда меня ловили на месте преступления, то я могла тогда и убить кого-то. Но вспоминать об этом я хочу меньше всего. Мама бы точно не оценила такой метод заботы о её младшей дочери. Но на тот момент я не знала другой выход. Все начилось с того самого убийства.

Одна капля крови пробудила во мне жажду этой самой крови. Один шаг за черту, и я уже по ту сторону, на тёмной стороне, в аду. Один мой выбор определил мою судьбу.

Вот они три мои слова: капля, шаг и выбор. Довольно красивое сочетание, жаль, что в таком смысле. Они стали практически моей мантрой. Я очень часто их себе повторяла.

Мама бы мне вряд ли это простила.

― Алекс, ― слышу слева голос Дженсена.

― Что? ― вернувшись снова в реальность, переспрашиваю я.

― Когда вы собираетесь дальше?

Я вспоминаю вчерашний разговор, а в особенности то, что произошло уже ночью. Но тут же гоню это прочь. Мне сейчас о другом надо думать. Это подождет.

― Часа через два примерно, ― отвечаю неохотно я. ― Сможете мне снять швы?

Дженсен явно очень удивлён моим ответом.

― Два часа? ― это удивление отчетливо слышно в голосе. ― О каком снятии швов ты говоришь? Тебе наложили их только два дня назад. Нельзя снимать их так рано, может не зажить.

Я все это прекрасно понимаю, но и об этом я думаю в последнюю очередь. Если умрёт Роза, то и на свою жизнь мне наплевать. Я обещала... я обещала маме.

― Хорошо. А когда мы вернёмся?

― Тогда без проблем, ― оживляется Дженсен. Он задирает голову наверх и улыбается. ― Тебя уже ищут.

Я тоже поднимаю голову и вижу в окне Пита, махающего мне рукой. При виде его, я снова начинаю его винить в том, что произошло ночью.

Я прощаюсь с Дженсеном, потому что у него ещё есть важные дела и вряд ли мы ещё увидимся, благодарю за рассказ о моей семье и за плечо, а потом направляюсь по лестнице на верхний этаж.

Пит и Реймонд уже давно проснулись. Пастели уже убраны, а на полу они развернули настоящую столовую: вывалили все наши запасы в одну кучу и берут, что хотят. Я бы уже могла начать возмущаться, но молчу, потому что сама ужасно голодна. Усаживаюсь рядом с Реймондом, напротив Пита, и все ещё молчу. Не могу я заставить себя говорить ни с шатеном, ни с брюнетом. Лучше молчание.

Реймонд даже не смотрит в мою сторону. Поедет сухарики со вкусом бекона, которые я вообще впервые вижу среди запасов. Видимо он таскал их в своей сумке и раньше не доставал. Реймонд всегда любил есть самое вкусное в самый последний момент. И к тому же, это его любимые сухарики.

Пит же жует сухофрукты, от вида которых у меня язык сворачивается в трубочку. Никогда их не любила, особенно курагу и чернослив. Меня всегда от них воротило.

А я просто нахожу у себя кусок хлеба и банку консервов, которую уже не помню где нашла или стащила. Содержимое банки вываливаю на хлеб и получается такой вот бутерброд. У меня аж слюнки текут. Медленно поедаю свой завтрак и попутно запиваю его водой, чтобы не было так сухо. И так уже три с половиной недели без нормальной еды. (Мой желудок уже в тайне меня ненавидит). Завтрак проходит без единого слова.

И вот когда уже сумки собраны, еда убрана на место, пополнены запасы воды, а оружие вернулось на свое место, мы готовы сделать последний рывок до аэропорта. В дверях я все-таки замираю и решаю сказать:

― Спасибо вам за все.

Реймонд мнется на месте и не смотрит на меня, а Пит широко улыбается.

Мы отправляемся в последний пеший поход.