ПОСТУПЬ ХАОСА. ТОМ Ⅰ

( Thomas / Katharina )   ( ♫: крылья – лампабикт )

❝..она пела про утро и птиц, и про вечно опаздывающий дождь. ❞

Время продолжало свой неумолимый бег, не торопясь, но и не останавливаясь ни на миг, — и вот уже стрелки часов готовились вновь сомкнуться на верхней точке циферблата, совершая круг, ровно и глухо, забывая о всем, что было пережито за эти бесконечно растянутые двое суток, за эти сорок восемь часов, наполненных страхом, недоверием и тишиной.

С момента, когда они покинули лабиринт, это новое место, встретившее их до нелепости упорядоченным устройством и необъяснимо приторной заботой, держало их в напряжении, сродни тому, которое испытывает человек, вошедший в чужой дом, где за каждой вежливостью, каждым предложением еды или отдыха чувствуется что-то неуловимое – что-то, от чего по спине едва заметно пробегает дрожь. Они не знали где находятся, не знали, кто те, что говорили с ними, не знали, почему каждые четыре часа раздавался голос — всегда холодный, настолько ровнодушный, что кажется лишённый человеческой интонации — и звал кого-то по имени, и тот, кого звали, вставал, шёл, иногда оборачивался, а иногда нет, и дверь за ним закрывалась, щёлкала замком, и всё. Он не возвращался. Ни один из них.

Сейчас, когда Томас выпрямив плечи, медленно вошёл в столовую, он почувствовал, как в этом внешне уютном, почти избыточно устроенном помещении, где по задумке должно было быть спокойно, радостно, даже уютно, есть какая-то пугающая неестественность, будто пища на столах была слишком тёплой, слишком изысканной, как на поминках, а воздух слишком чист, чтобы быть настоящим, и все эти люди — а их было пугающе много, — говорили слишком весело, или, может быть, просто слишком… наигранно. Голоса смешивались, сливались в один шумный, неразборчивый поток звуков, в котором невозможно было уловить ни одного отчётливого слова...а может просто не хотелось — ведь слушать значило понимать, а понимать здесь означало одно: признать, что ты ничем не отличаешься от всех этих людей, что ты такой же.

Будто задержав дыхание перед последним шагом, охваченный тем тревожным состоянием когда разум уже ничему не может верить, пытался всмотреться в лица, но каждое — чужое, каждое — абсолютно новое, но всё же, не сдаваясь, карие глаза его продолжали скользить по комнате, задерживаясь на каждом силуэте, на каждом жесте, даже самом незначительном, потому что мысль — та самая, от которой невольно сжимаются губы и кожа на плечах покрывается холодными мурашками — уже давно поселилась в сознании: их могли уже увести, и он не успел помочь им, а всему виной проклятый Дженсон и его бесконечные допросы, не сулившие, как правило, абсолютно ничего хорошего.

Он не чувствовал ни холода, ни жары — было как-то плоско и ровно внутри, словно все ощущения выровнялись до одной глухой ноты, но тело всё равно предательски выдало страх: по рукам прошла судорожная дрожь, мгновенная и мелкая, как ток, ударивший откуда-то извне, а горло, будто сдавленное чьей-то невидимой рукой, перестало пропускать воздух в легкие — и он почувствовал, как внутри что-то опускается, медленно, как в болото, погружаяя чувство, похожее на тоску, но ещё не вполне ставшее ею.

И вдруг, внезапно чей - то голос – не громкий, и даже не тот, который можно было бы с уверенностью отнести к кому-то определённому, но такой, что Томас узнал его не слухом, а нутром. — прорвался сквозь густую звуковую массу, и в один миг всё вокруг будто растворилось: и столы, и еда, и люди, и гул, и страх, — остался только он, и этот голос: немного хрипловатый, родной до боли, до дрожи в пальцах, до воспоминаний, вытаскивающих из памяти обрывки ночных разговоров, мгновения смеха, жестов, которые никто больше не делал, — и в нём было всё, что нужно было знать ему в этот самый момент.

Эддисон не сразу пошёл — нет, сначала он просто стоял, не дыша, не моргая, как будто сердце боялось, что если попытаться сделать малейшее движение, то всё тут же исчезнет. А потом — будто сила, рождённая глубоко внутри, наконец прорвала напряжение — он сделал шаг, за ним другой, и ещё, торопливо  прокладывая себе путь между стульями, плечами, не замечая чужих тел, не чувствуя, как те, к которым он прикасался, удивлённо оборачивались, потому что всё, что имело значение, теперь было там, впереди. И чем ближе он подходил к тому месту, откуда, казалось, доносился этот явный, неоспоримо родной голос — тем ощутимее поднималось внутри него то чувство, которое нельзя было до конца определить как страх, но которое, тем не менее, разливалось по телу с той самой ненавистной тяжестью, когда в грудной клетке что-то ноет, как от неостывшей боли, оставшейся после плохого сна. Он не останавливался, нет, ноги продолжали движение, чуть быстрее, чем следовало бы, потому что в каждом шаге, в каждом ударе сердца было вложено одно-единственное стремление: дойти, удостовериться, увидеть. Но чем ближе он становился, чем меньше оставалось расстояния между ним и этим невидимым, но звенящим в воздухе источником надежды, тем отчётливее начинало раздаваться в его сознании иное, предательское, почти логичное: а если это не она?

А если всё это очередная подделка?

Он знал, что всё здесь может быть ложью. Слишком многое уже не совпадало, слишком многое было будто нарочно гладким, таким, каким не бывает в жизни, особенно после страха лабиринта. И если люди сидели и ели, и смеялись, и будто забыли о тех, кого уводили, кого потеряли внутри своих лабиринтов — разве это не было противоестественным? Почему он должен верить, что именно голос здесь — подлинный? Почему не может быть, что это просто звук? Или что и даже звука никогда небыло, просто...просто он сошел с ума.

Сомнение, как сорняк, быстро прорастало в голове, и с каждым новым шагом он чувствовал, как внутри, где-то в самом основании души, начинает нарастать тяжесть — не паника, нет, даже она была бы легче; именно тяжесть, будто кто-то положил ему на плечи камень.

Томас пытался вытеснить эту мысль, приказывать себе идти и не думать, потому что если он позволит себе поверить в то, что всё — ложь, то и этот голос, и вся надежда, и сам смысл поиска развеятся, как дым. Но разум, как назло, не подчинялся. Голос внутри шептал, уверенно и хладнокровно, как будто знал, что его нельзя будет заглушить: а если это ловушка? Если ты подойдёшь, а там — кто-то чужой, кто-то похожий, но не она. Или, что хуже, — она, но не живая.

Шаги его стали замедляться — не потому, что он того хотел, а потому, что тело, казалось, перестало слушаться. Он продолжал двигаться вперёд, словно во сне, в котором пытаешься бежать, а ноги цепенеют и тянут вниз. И одновременно с этим начинал разрастаться в груди страх — не тот обыденный, а иной, но от этого куда более опасный.

— Томас!

Он остановился мгновенно, как по команде. Тело замерло, грудь поднялась и не опустилась, словно лёгкие разучились работать. Он обернулся резко, почти с испугом, и в ту же секунду осознал: всё это время он почти не дышал. Как будто боялся, что даже воздух может нарушить зыбкую границу между надеждой и разочарованием.

Минхо стоял в паре шагов, опираясь на правую ногу, как это у него бывало, когда он торопился и не хотел показывать этого, и смотрел на Томаса с каким-то внутренним напряжением, которое выдавалось только в слишком частом моргании, в быстрых, почти нетерпеливых взглядах, которыми он, молча трижды, скользнул по нему с ног до головы. Минхо ничего не сказал о том, как тот выглядел — хотя лицо Томаса, вероятно, выдавало всё, и растерянность, и страх, и тот налёт сумасшедшей надежды, которую уже не спрячешь. Он просто промолчал.

— Тут одна девчонка прибилась к нам, — проговорил он быстро, почти буднично, но в голосе его проскальзывало напряжение, как будто он сам не понимал, почему это всё так его волнует. — Чокнутая немного, кажется, зато всё про всех знает. Не тормози.

Он кивнул куда-то в сторону — в самый дальний угол, где столики стояли почти вплотную к стене, где было полутемно и тесно, и не дожидаясь реакции, повернулся и пошёл туда, быстро, как будто боялся, что в случае промедления может упустить какой - то важный момент. Он не оборачивался. Шёл, как всегда, с упрямой, уверенной походкой, и Томас вдруг поймал себя на том, что тянется за ним взглядом, как будто держится за эту спину.

И тогда он, наконец, взял себя в руки.Нужно было смотреть в оба, слушать, не доверять первому впечатлению — но, чёрт возьми, как же хотелось. Хотелось доверять, хотелось верить. Снова, хоть на минуту, оказаться там, где он знал, кто он, и кто рядом с ним.

Он пошёл за Минхо, и чем ближе подходил, тем яснее вырисовывались отлично знакомые силуэты.

Ньют сидел полубоком, ссутулившись, с прежней ленцой в движениях, и с вечно уставшим выражением лица.Рядом сидел и Фрайпан, с руками на столе, ссутулившись так, что бы слышать каждое слово.

И она.

Томас остановился. Стоял секунду, может, две, и только потом, с большим усилием оторвался от земли. Дыхание перехватило. Имя вырвалось само собой, с тихим, сдавленным, почти молитвенным придыханием:

— Рина…

Он шагнул вперёд, и просто застыл.

Девушка сидела к нему полубоком, смеялась чему-то, наклонившись немного вперёд. ее лицо… О, как он скучал по этому лицу.По жизни в этих вечно сияющих глазах.И вдруг она повернула голову. Случайно ли — неважно. Улыбка замерла. Глаза расширились. Пальцы, сжимавшие край стола, дрогнули. Она медленно встала. На губах что-то неслышное, может, его имя, может, просто дыхание, может — все существующие в мире проклятия.

Они долго смотрели друг на друга.

— Томас... — наконец произнесла она, тихо, как бы не в силах говорить громче, — быть не может…

Катарина успела лишь на мгновение бросить взгляд через плечо, к столу, за которым всё ещё сидели остальные.Лица друзей застыли в напряжённом ожидании. Томас всё так же крепко держал её за руки, сжимал их чуть сильнее чем нужно, словно каждую секунду боялся, что если ослабит хватку хоть на мгновение, то она снова исчезнет.

— Вы че, типа знакомы? — прозвучал сзади чей-то голос, звучавший скорее растерянно, но не зло.

Но никто не ответил. Не потому что вопрос был неуместным, а потому что он внезапно показался таким неважным.Они что-то шептали, договаривая, бросаясь на полуслове, словно между ними оставалась пропасть недосказанного, и отведенное им время вновь было критически мало.Ни один из них не осмеливался говорить в полный голос, будто они боялись быть услышанными.

Наконец, спустя несколько томительных минут напряжённого молчания они вернулись к столу, на который всё ещё падал тёплый свет подвесных ламп, и вновь заняли свои места друг напротив друга.Катарина села легко, почти бесшумно, заправив волосы за ухо таким движением, которое могло бы показаться случайным, если бы не тонкая напряжённость её пальцев, выдавшая волнение. Томас опустился на край скамьи чуть медленнее, не спуская с неё взгляда, будто был уверен что взгляд нельзя уводить даже на мгновение.

Разговор, начатый ранее и казавшийся таким незначительным, теперь вдруг вспыхнул с новой силой, будто был всего лишь поставлен на паузу, а теперь, восстановившись, вновь наполнился обрывками мыслей. К разговору, чуть поодаль, осторожно подключился и Томас. Сначала неуверенно, с робкими, почти неслышимыми репликами, больше похожими на вопросы, чем на утверждения, потом чуть смелее, хотя в глазах его всё ещё стояла та самая, почти детская растерянность, как у человека, который попал на сцену пьесы, репетируемой без него. Он хлопал глазами, даже не скрывая своего изумления.

Эддисон смотрел то на Катарину, то на Минхо, то на остальных, как будто надеялся, что кто-то вот-вот повернётся к нему и разложит всё по полочкам, объяснит, что это за место, откуда здесь эти люди, почему одни исчезают, а другие возвращаются, и кто, в конце концов, всё ещё остаётся настоящим. Но никто не прерывал этого текучего разговора: они говорили, не глядя друг другу прямо в глаза, будто не желая потревожить хрупкое равновесие.

И Томас, пусть всё ещё с недоверием, но начал вникать. Медленно вбирал каждое слово, каждый жест, каждое чуть заметное движение, и с каждым мгновением ощущал, как всё сильнее втягивается в их разговор, теперь чуть больше осознавая о чем же все таки идет речь.

Справа от них, немного в стороне, но всё же достаточно близко, чтобы ощущаться почти телесно, устроились две фигуры, сливавшиеся с фоном как элементы декорации. Их лица оставались сокрытыми под капюшонами, глубоко надвинутыми на лбы, из-за чего невозможно было различить ни выражения глаз, ни даже очертаний щёк или рта, и вся эта анонимность, эта нарочитая закрытость, несомненно, имела цель — казалось, будто они не просто прятались, а наблюдали, создавая ощущение не гостей, а прекрасно знающих обо всем здесь соучастников.Он наклонился к Рине, сидевшей рядом, не отрывая глаз от тёмных фигур, и его голос, когда он заговорил, был сдержанным, но в нём звенело напряжение.

— Эй… кто это? Эти парни смотрят на нас так, будто мы зашли не туда. Или сделали что-то, чего не должны были.

Рина не ответила сразу. Она сидела ровно, выпрямившись, и сначала будто не услышала вопроса — или сделала вид, что не услышала, — но потом всё же медленно повернула голову, чуть прищурив глаза, и скользнула взглядом туда, где сидели незнакомцы. В её читалось что-то похожее на усталое раздражение.

— Арис и Джунсо, — наконец проговорила она. — Они здесь дольше всех. С прошлой недели, кажется.Не реагируй, они всегда такие.

Она хотела добавить ещё что-то, но передумала. Минхо даже не повернулся к ней. Он продолжал смотреть на тех двоих, стиснув зубы, и думал, что действительно, быть может, стоило бы просто перевести внимание на что-то иное, как сделал Ньют, который, слегка откинувшись на спинку наблюдал сейчас за Томасом и Катариной с лёгкой полуулыбкой. Не насмешливой, а скорее тёплой. Томас смотрел на девушку так, будто боялся потерять фокус зрения. И всё бы, наверное, продолжилось именно так, если бы не одно движение.

Джунсо нарочито медленно повернул голову, и в этом повороте было что-то неестественное, словно он повторял заранее отрепетированное действие. Он не произнёс ни слова. Но Минхо поклялся бы всем, что у него осталось, что услышал хмыканье. Это было не просто усмешкой. Это было вызовом. Он резко выпрямился, и в ту же секунду скамья под ним издала хриплый, нервный скрип. В комнате стало ощутимо тише, как будто даже фоновые разговоры замерли, чувствуя приближение чего-то, что явно не сулило ничего

— Занимался бы своими делами, — буркнул Джунсо негромко, почти лениво, словно бросил фразу не специально, а так, между делом.

Хватило одного взгляда, одного короткого, будто бы незначительного комментария, чтобы внутри Минхо что-то щёлкнуло с глухим внутренним треском. Эта последняя нить, та самая едва державшая его в пределах допустимого, отделяющая внутренний накал от настоящей вспышки, оборвалась в одно мгновение, и в том, как он вскочил, срываясь со скамейки, скрывалась затаённая ярость, выходящая наружу. Он поднялся так стремительно, что деревянный край лавки с громким скрипом протестующе застонал под тяжестью изменившегося центра тяжести, и, едва его ноги коснулись пола, фигура Джунсо, до того сидевшая почти статично, вдруг также распрямилась в точном, отзеркаленном движении.

Они оказались настолько близко, что их дыхания смешались в тяжёлом воздухе, насыщенном раздражением. Лбы, едва не касаясь друг друга, разделялись волей последнего шага, и напряжение, повисшее между ними, стало почти физически ощутимым. Томас, всё это время сидевший едва улавливая очаги напряжённого диалога, теперь чувствовал, как волна чужой ярости коснулась и его тоже.

Следующий момент сработал как щелчок. Встали все как по команде, будто прозвучал сигнал, безошибочно понятный каждому. Люди за столом, те, кто были ближе, и даже те, кто только наблюдал издалека в одночасье поднялись, сбились в плотный полукруг.

— Минхо! Минхо, отпусти его! — раздался встревоженный голос Ньюта. Он почти прыгнул вперёд, оттолкнул плечом Фрайпана, обогнул Томаса, и обеими руками, с неожиданной для своего телосложения силой, вцепился в плечи друга, крепко. — ... если вы не остановитесь, они вмешаются! Они не будут предупреждать, Мин, ты же знаешь!

Но Минхо будто не слышал. Или слышал, но не вникал — кровь стучала в висках, глаза были полны темнотой, а руки уже знали что делать. Он резко, срываясь с места, оттолкнул Джунсо, грубо, всем телом, и тот отлетел назад, сделал шаг, споткнулся, но устоял, чуть развернувшись к Арису, который всё ещё сидел не реагируя. Минхо тяжело дышал, грудь ходила ходуном, и вдруг он почувствовал что - то твёрдое, округлое, металлическое. Сжал сильнее, даже не осознав сразу, и, опустив взгляд, увидел в своей руке медальон. Маленький, круглый, с тонкой, почти женской цепочкой, которая теперь будто жгла его кожу. Он не знал, в какой момент схватил его. Возможно, бессознательно.

Шум усиливался. Люди говорили уже не шёпотом. Томас, действуя быстрее, чем успевал обдумывать, поднялся, сделал шаг вперёд, встал между ними как барьер, раскинув руки, не давая подойти друг к другу, и, повернувшись к Минхо сказал:

— Эй, посмотри на меня. Минхо! — Он сделал паузу, чтобы поймать его взгляд. — Не надо устраивать сцену, слышишь? Ты же понимаешь, чем это может обернуться?

Минхо, сжимая зубы, ещё несколько секунд дышал как после бега, глухо, сквозь нос. А потом он резко вскинул руки, ладонями вверх, как бы отводя их от себя, сбрасывая остатки злости.

— Всё. Всё, я спокоен, — выдохнул он. — Видишь? Всё нормально.

Нормально это не было. По лицу всё ещё словно бегали тени, челюсти подрагивали, а плечи были напряжены до боли. Но он говорил. И Томас кивнул, отступая. Этого пока было достаточно.

Джунсо, уже молча, повернулся к Арису, медленно, и на автомате дотянулся до своей шеи, к тому месту, где обычно висел медальон. Пальцы нащупали только кожу. Спина напряглась, подбородок дёрнулся. Арис продолжал смотреть вперёд, не реагируя. Минхо, чуть отдышавшись, посмотрел на свою ладонь, где всё ещё лежал кулон, и, вероятно, собирался подойти — отдать, сделать из этого шутку, — но не успел, потому что именно в этот момент из-за спины послышался гул. Тяжёлые, синхронные шаги. Сапоги. Несколько пар. Минхо почти инстинктивно сунул медальон в задний карман штанов, будто прятал не просто вещь, а след, который лучше не показывать, и сделал осторожный шаг назад.

Тишина повисла тяжёлой завесой, едва ощутимой на слух, но болезненно физической на ощупь, будто воздух внезапно сделался гуще, и нужно было усилие чтобы даже просто шевельнуть пальцами. Несколько секунд — может быть четыре, может шесть — никто не говорил, никто не двигался, даже шум за пределами столовой будто замер.

Наконец ровный, тяжёлый шаг прозвучал как выстрел в пустоте. Один из солдат, до того стоявших у выхода с суровой неподвижностью, наконец отделился от стены и двинулся вперёд. Не спеша, но с той уверенностью, которая всегда тревожит сильнее чего либо еще. Его сапоги глухо стучали по плитке, и с каждым шагом казалось, что не только звуки, но и сами взгляды в зале как будто притягиваются к нему. И он не говорил ничего. Только шёл мимо застывших спин, мимо напряжённых лиц, мимо стола, за которым ранее сидели Томас, Ньют, Рина и все остальные, и каждый, у кого он оказывался в поле зрения, невольно задерживал дыхание, как будто боялся, что даже звук вдоха может стать поводом.

Солдат остановился прямо в середине, перед двумя парнями.Медленно, почти театрально его ладонь опустилась к бедру, лёгким, но точным жестом улеглась на рукоятку пистолета в кабуре. Не вынимая, а скорее просто напоминая окружающим. Кто-то повёл плечами, кто-то отвёл взгляд, кто-то судорожно сглотнул, но ни один человек не проронил ни слова. Томас услышал, как слабо скрипнула скамейка под ним, когда он чуть сдвинулся, чтобы лучше видеть, и ему вдруг показалось что если бы солдат просто чихнул, то кто-нибудь закричал бы от ужаса. И вдруг прозвучал голос. Спокойный, но именно этим и более пугающий.

— Суарез.

Катарина, до этого сидевшая спокойно, может быть даже с натянутой, неуверенной улыбкой на губах, едва заметно вздрогнула, и Томас краем глаза увидел как её дыхание сбилось, как её грудь поднялась и резко опустилась, и на миг, короткий, но резкий, в ней будто исчезла вся кровь. Он повернулся к ней, глядя в упор, и в его лице не было паники. Она посмотрела на него быстро, испуганно, будто хотела сказать что-то, но передумала, понимая, что в этот момент не время для слов.

Она кивнула. Медленно, без слов, заправила одну непослушную тёмную прядь волос за ухо, и опустила взгляд в пол, встала, не сказав ни слова, шагнула в сторону солдата, и, не оборачиваясь, пошла в сторону выхода.

— Чёрт... — едва слышно прошептал он, — опять.