Плохая Связь

Я слышу сначала долгое шевеление ключа в замке, потом дверь распахивается и в проёме застывает Рома. Стоит без движения какое-то время, потом шагает внутрь, включает свет и захлопывает дверь. Сразу заметно, что он пьян. Сильно. Резкий укол страха пронзает  живот.

— Не-ет, не надо так смотреть, — стонет он, чуть запинаясь, — ты меня без... н-ножа режешь. Такие глаза напуганные ... видела бы ты с-себя.

Он трет лицо ладонью и прислонившись спиной к двери смотрит с горькой пьяной усмешкой.

— Я выпил немного. Может, много. Но я не собираюсь ... н-набрасываться на тебя. И хватит уже этой п-показухи с диваном, — он быстро, хоть и слегка покачиваясь, подходит и берет меня на руки.

Я, едва успев начать вырываться, оказываюсь на кровати.

Рома тут же отпускает меня и отступает на шаг, примирительно подняв руки. Тяжело садится в  кресло позади, развалившись, вытянув длинные ноги, и вперяется в меня сумрачным, пьяным взглядом. Кресло кажется слишком маленьким для него. Вся эта комната кажется слишком маленькой для него. Рома тяжело вздыхает и до меня доходит запах крепкого алкоголя, выпитого в огромном количестве.

— Из...из... всех девушек в том баре, мне досталась единственная в мире з-з-замороченная ... замужняя... ханжа, неи... неизменяющая своему мужу, — он начинает смеяться, но тут же мрачнеет и смотрит угрюмо, остановив взгляд на моих голых коленях.

Я сижу на его кровати, поджав под себя ноги, и обхватив руками локти, молчу и тоже опускаю глаза на свои колени. Вступать с пьяным в спор я не собираюсь, это как плевать против ветра, хоть и не согласна по всем пунктам: я не доставалась ему, я не замороченная, не единственная такая, сам он ханжа и ... Не важно.

Поднимаю глаза и вижу, что он всё еще рассматривает меня тяжёлым, мрачным взглядом.

— Ложись в кровать, — у него такой повелительный,  магнетический тон, что я начинаю залезать под одеяло до того, как осознаю свои действия. Рома с кресла молча наблюдает, как я укладываюсь на своей половине.

— М-м, послушная... — не могу понять интонацию  в его пьяном, хриплом голосе, но на привычный сарказм не похоже.

Я отворачиваюсь в противоположную от него сторону и притворяюсь, что собираюсь спокойно уснуть, хотя меня тихонечко трясёт, как маленький осиновый листочек.

Слышу, как он щелкает выключателем у кровати и не раздевшись ложится рядом. В каюте всё равно не становится темно, через большие иллюминаторы снаружи попадает много света — у яхты яркое освещение в ночном морском переходе.

— Мне жаль, что утром такое случилось... с Гуцером, — я чувствую по голосу, что он лежит совсем рядом, повернувшись в мою сторону. Чувствую алкогольное дыхание, еще чистое, не похмельное. Видимо закончил выпивать совсем недавно.

— Я знаю, — вырывается у меня, и тут же хочется шлепнуть себя по лбу: надо было молчать и притвориться спящей.

— Я бы не позволил, чтобы с тобой что-то случилось. П-понимаешь?

Я молчу. Что он хочет услышать? Он мне никто и не обязан меня спасать. Случайный, чужой человек, почему-то лежащий со мной в одной постели. Может это что-то и значит, ведь таким причудливым образом судьба не распоряжалась прежде. Я — фаталист. Жизнь не раз доказывала, что случайных встреч не бывает. Он не обязан меня спасать, но и тот, кто обязан не может гарантировать мою безопасность. Тот, кто обязан меня спасать, не звонит, не переживает, не ревнует. Доверяет. Наверное это хорошо. Но на деле —  не очень. В конечном итоге, если мы не дети, то мы сами отвечаем за себя, только  сами себя спасаем.
 
— Я был женат.
— Что? —  разворачиваюсь к нему, уставившись в пьяное лицо.

— Был женат, — повторяет он и откидывается на подушку.

— И что случилось? Она сбежала от тебя? — я ухмыляюсь, мне хочется развеять дурацкими шутками нависшее напряжение.

— Можно и так сказать.
Он говорит это странным, сдавленным тоном, и я не пойму: потому ли, что пьян, или за этим что-то скрывается.

Молчу, он тоже. Лежит, закрыв глаза. Потом любопытство берет верх и я всё-таки  спрашиваю:
— Что ты имеешь ввиду?

Он открывает глаза и поворачивает голову, окидывает моё лицо изучающим взглядом, будто забыл, как я выгляжу. Молча смотрит какое-то время, потом выдавливает:
— Она умерла.

Я резко сажусь, уставившись на него.
— Ты издеваешься?!

Нельзя такое вываливать на человека лежащего рядом в постели и неожидающего ничего подобного. Смотрю на него и понимаю, что это — не тупая шутка. Это — правда. Мне становится жутко стыдно за свою реакцию и ухмылки, но при этом я злюсь и на него тоже: ну кто так делает?!

— Прости, пожалуйста. Я же не знала. Мне очень жаль, — говорю и чувствую, как деревянно звучат мои слова. Мне всегда очень сложно приносить соболезнования, будто это социальный навык, которому меня забыли научить в детстве. Степень моего сочувствия практически никогда не удаётся как следует выразить словами.

— Не стоит... мне не надо было говорить. Как-то случайно... кажется, я пьян, — Рома сардонически усмехается и откидывается на подушки, закрыв глаза.— З-забудь об этом.

Ага, легко сказать. Забудешь такое. Я продолжаю сидеть и смотреть на лежащего рядом мужчину, рассматриваю его красивое лицо, почти прозрачную белую кожу сомкнутых век, с голубыми  маленькими прожилками вен. На меня накатывает ничем не оправданное, иллюзорное, но почти тактильно ощущаемое чувство близости с этим человеком, будто мы давно друг друга знаем и понимаем, как никто.

— Давно это случилось? — гляжу на его спокойное, будто спящее лицо, и мне начинает казаться, что ответа не будет, но глаза открываются и пьяный взгляд фокусируется.

— М-м, — он молчит какое-то время, потом всё же выдавливает, — три года назад.

— А как...  это случилось?

Он косится на меня раздражённо:
— Всё, з-забудь, сказал же.

— Я больше не буду ничего спрашивать, обещаю, это последнее.

Он вздыхает глубоко и молчит, потом коротко говорит:
— Рак.

Я тихо укладываюсь рядом, рассматриваю его профиль и шепчу:
— Мне очень, очень жаль.

Он лежит какое-то время молча, тихо, потом поворачивается ко мне и, ухмыльнувшись, говорит, двинув бровями:
— Утешишь меня?

Я вижу, что это лишь беззубая попытка отшутиться, перевести тему с жалости к себе в привычное русло сарказма, и даже благодарна за это, и почему-то хочется плакать. Но я заставляю себя рассмеяться, и шлёпаю его по плечу в притворной сердитости, цокаю языком и поворачиваюсь к нему спиной.

Рома не сразу, не спеша, по-хозяйски загребает меня одной рукой в охапку, придвинувшись, прижавшись своей грудью к спине и шумно вдыхает носом, уткнувшись мне в затылок. Я не шевелюсь, лежу очень тихо, чувствую его всем своим телом, но не отстраняюсь. Он не делает больше ничего, не двигается, не прижимается слишком сильно, однако я чувствую ягодицами ширинку его джинс, в которые он не помещается больше.

Мне это нравится.
Одно из лучших моих качеств — я стараюсь поменьше врать самой себе. Да, мне это нравится: как он с явным удовольствием вдыхает запах моих волос, как его рука, не шевелясь, нежно, но крепко прижимает к себе. Ужасно признавать, но если вот так лежать, закрыв глаза, то можно притвориться, что всё это не со мной, что это сон, приятная фантазия, безобидная, ведь я ничего не делаю. Мы практически ничего не делаем — просто лежим. Лежим и трясёмся от возбуждения.

Где-то в глубине души  знаю, что эта сладкая минута в объятиях чужого мужчины, когда я могу притворяться, что не должна испытывать чувство вины, очень скоро закончится. Но когда Рома нежно убирает волосы с моей шеи и начинает мягко  целовать, продвигаясь губами от мочки уха к ключице, обдавая кожу горячим, шумным дыханием,  я болезненно морщусь — вот и всё.

Отталкиваю его. Рома не останавливается, мягко убирает мои упирающиеся ладони, глядя мне в глаза. Я уже под ним: ощущаю его вес, властной тяжестью придавливающий к кровати, горячий опьяняющий запах тела, его щетину, покалывающую кожу. Он обхватывает ладонью мне шею, чуть придушивая, вторая рука легко проскальзывает под мягкую ткань футболки, горячим прикосновением запуская искорки мурашек. Они пронзают кожу на ребрах и бегут к затвердевшим сладкой болью соскам. Я закрываю глаза, и изо рта вырывается стон. И только когда  слышу его, этот предательский,  выдающий меня с головой стон удовольствия, тогда понимаю, что творю, распахиваю глаза и решительно упираюсь в его грудь руками.

— Н-нет! Пусти меня! Не хочу, нет!

— Не хочешь?! — он выглядит ошарашенным, распалённым, бешеным, пьяным,  и ужас охватывает меня.

Какого чёрта я делаю? Играю с огнём!

Выскальзываю из под него, а Рома и не держит, отстраняется, убирает руки, но я всё равно быстро вскакиваю с постели и отступаю на безопасное растояние.

Вижу, что он растерян, но больше разъярён и эта пьяная ярость сейчас обрушится на меня:
— Какого чёрта ты делаешь?!

Да ты просто мысли мои читаешь.

– Не знаю! — я почти кричу, и понимаю, что  это глупость, а не ответ, но никакого другого, получше, у меня нет.

Он зло смеётся:
— Не з-знаешь? Ты крутишь своей маленькой попкой п-перед моим носом, вот что ты делаешь!

Ну уж нет!
Не стану я извиняться за то, что не буду с ним трахаться.

— Увидимся утром, — я отвечаю чопорно, тихо. Тянусь к кровати, глядя ему в бешеные глаза,  беру  подушку и выхожу с ней из каюты.

                                   ***

На кой ляд мне подушка — не знаю. Может он обдышал меня своими алкогольными парами, и я пьяная? Чувство именно такое. Сердце колотится, руки трясутся, соображаю с трудом. Останавливаюсь в коридоре в замешательстве. Ладно, ушла красиво, молодец, дальше что?

Опираюсь спиной о стену, обняв подушку, и пытаюсь успокоиться. Немного придя в себя, понимаю — идти особо некуда, и даже совсем некуда, если вспомнить, что где-то здесь психопат Гуцер.
В эту же секунду слышу открывающуюся дверь где-то рядом и шаги. В панике пытаюсь понять, куда бежать — это наверняка он, рыщет в ночи, чёртов маньяк.

Но из-за угла длинной каланчой появляется Мага, и я выдыхаю с облегчением: Боже, какое везение!

— Хм... Шеф позвонил, сказал присмотреть за тобой, — парень выглядит сонным и немного растерянным.

Да, везение тут не при чём. Это неусыпный, неподверженный алкоголю контроль над ситуацией в действии.

— Хорошо, присматривай, — мой голос звучит еще более растерянно, чем его.  Теперь я чувствую себя так, будто вынуждена не только придумывать куда деваться мне, но и что при этом делать Маге.

Мы стоим какое-то время, как два неприкаянных дурака: я со своей подушкой, бездумно уставившись в стену коридора, и  охранник, тревожно и выжидательно уставившийся на меня.

Потоптавшись немного, и прочистив горло, он произносит:
— Ты.. это... иди в мою каюту, спи. Там кровать справа чистая. Я на левой спал. Замкни дверь только. Там замок есть. А я пойду, — он тычет пальцем куда-то вверх, — подежурю.

— А где же ты будешь спать? — произнеся это, сразу понимаю, как нелепо звучит вопрос. Моё ли это дело? Очень щедрое предложение, решающее все мои проблемы до утра, но мне неловко перед парнем.

— Да нормально. Я с капитаном потусуюсь. Он такой тип, чисто зверь, всю ночь не спит, красавчик. По-нашему не говорит только, но я его уже научил немного по-даргински, — он смешно, по-мальчишески улыбается, и у меня щиплет в носу, хочется расплакаться, но я только благодарю его и иду в каюту, до которой он меня провожает. Закрываюсь изнутри, слышу как он проверяет дверь, дергая ручку снаружи, а потом только его удаляющиеся шаги.

Остаюсь в маленькой каюте с двумя кроватями, одна из которых нетронутая, не разостланная. Всё идеально прибрано, никаких валяющихся вещей, одежды, ничего. Потрясающая организованность. 
Если бы я жила в каюте с двумя кроватями, уверена, что обваляла бы обе.

Падаю на чистую постель и пытаюсь уснуть. Сон не идёт, я слишком взбудоражена, слишком под впечатлением от всего. Но постепенно успокаиваюсь, расслабляюсь и впадаю в тревожную, поверхностную дрёму.