Глава 10
...Крон всю дорогу молчит, я же, изображая максимальную степень обиды, так же не вступаю с ним какой-либо диалог, стараясь не заполнять свою голову дурными мыслями. И вот, последняя крыша живого города остаётся позади, и моя нога касается мёртвой земли. Тишина. Переулок словно существовал отдельно от всего остального шумного мира. Он был единственным в своём роде, будучи даже не похожим на другие барьерные дыры, его атмосфера напоминала собой огромное пустынное кладбище с небольшим количеством смотрителей, охраняющих его обширные территории. Если так подумать, то я ни разу не ходила вглубь Переулка дальше, чем на пятьсот метров от дома, дальше этих рамок существ не закидывало, и мне совершенно не понятно, почему. Что же кроется в глубине вечного густого тумана? Что представляет из себя сердце Переулка? Это заманчиво и пугающе одновременно, поэтому даже старик не знал, что находится за этой невидимой гранью, или, может, кто-то? Мне всегда казалось, что Переулок – это не просто вымерший район, это что-то большее, странное и непонятное. За все десять лет проживания здесь я часто замечала, что небо, да и сам воздух иногда меняются, словно у Переулка меняется настроение. То оно хмурое, и воздух напряжён, то облака слегка рассеивались, и становилось гораздо легче дышать. Всё это настолько странно, что я никак не могу найти всему этому какое-то логичное объяснение, хотя странно говорить о чём-то логичном, когда живёшь в мире, наполненном магией, хоть и скрытной.
Вот я снова прохожу знакомые дома и вновь не могу оторвать от них испуганно-любопытного взгляда. У заброшенных городов есть какая-то особая романтика: эти битые окна серых панельных пятиэтажек и виднеющаяся в них останки когда-то жилой уютной квартиры, сломанные, в спешке оставленные игрушки на ржавой детской площадке с потрескавшийся краской, монотонно скрипучие фонарные столбы в давно нерабочем состоянии, битый асфальт, сломанные, полусгнившие автомобили, брошенные вдоль когда-то целых тротуаров. Всю эту необыкновенность словами не описать, да и фото вряд ли сможет запечатлеть хотя бы половину всей манящей холодной могильной красоты.
Мне остаётся пройти всего несколько метров до дома. И вот через траурную вуаль тумана двумя тёплыми сверкающими глазами виднеются окна кухни, а сквозь сырой воздух настойчиво прорываются ароматы чего-то аппетитного, видимо за плитой стоит Марина, несмотря на её противный характер, готовила она превосходно. Поэтому я неосознанно ускоряю шаг и в предвкушении чудесного ужина врываюсь в дом, тихо закрывая за собой дверь, разуваюсь, оставляя корзину с пакетами в коридоре, и на цыпочках крадусь на кухню, из-за всех сил старясь остаться незамеченной. Мною преодолена большая часть расстояния, ещё несколько метров и моя рука ликующе замирает над тарелкой с тефтельками, предпринимая попытку покушения с летальным для тефтельки исходом. Остаётся всего пару сантиметров до цели и...
- А руки ты помыла? - враг, стоящий ко мне спиной, почувствовал моё присутствие и, не отрываясь от кастрюли с истошно бурлящим в ней макаронами, пытается прибегнуть к самому страшному шантажу в моей жизни.
- Да, - закатываю я глаза, грустно смотря в сторону дымящихся тефтелек.
- Я не слышала, чтобы кран в ванной открывался, - настойчиво докапывается Марина.
- Да у тебя на кухне так шумно, что можно даже не услышать, как тарелку с тефтелями уносят в другую комнату.
- Не говори ерунды, это невозможно не услышать. Так ты пойдёшь мыть руки или нет? – поворачивает голову к столу Марина, но меня там уже нет, впрочем, как и тарелки с тефтелями.
- Кеша! – свирепо кричит девушка, да так громко, что у меня изо рта вываливается тефтелька, в страхе падая на пол, и, издав предсмертный «чпоньк», рассыпается на сотню мелких фаршикок.
- Не-е-е-ет, моя тефтелечка, - обречённо падаю я на колени рядом с мёртвым телом, - не этой смерти ты достойна.
Тут я слышу, как что-то начинает хрустеть на кухне.
«Писец... - проскальзывает в моей голове, - сейчас будет полный писец...»
Я чувствую, как моё тело против моей воли встаёт и вместе с тарелкой идёт на поле битвы, которую я заранее проиграла, остаётся только надеется, что после всего этого я останусь хотя бы живой...
На кухне стоит Марина, держа в руках две светящиеся полупрозрачные крестовины, благодаря которым сейчас и нахожусь в полностью беспомощном кукольном состоянии.
«А вот не надо было бесить Марину, - наконец, решил поучаствовать в моей жизни Крон, - вот зачем ты так поступила, а?»
«А где ты раньше был!? И вообще, я на тебя обижена, предатель!» - кладу я на стол тарелку, скрипя сердцем.
«Кто? Я предатель? Это ты вечно витаешь в облаках, ничего вокруг себя не замечая, да ты без моей помощи вообще не прожила бы так долго! Так что благодари меня за то, что я вообще у тебя есть!»
«Ах, так, значит, ну, ладно, я всё поняла!»
«Да ничего ты не поня... Сковородка!»
Я фокусирую зрение перед собой и замечаю, как Марина, предвкушая восстановление справедливости, замахивается над моей головой кухонной утварью, и тут же вижу, как чугунное оружие начинает стремительно приближаться к моему лицу. Я, оборвав ослабшие путы, сваливаюсь на пол и на четвереньках покидаю злосчастную кухню. Пара метров, и я буквально взлетаю на шею старику.
- Она снова взялась за своё! Руки распускает, силу применяет! Тиран! Настоящий тиран! Угомони её, прошу-у-у!
- Ру-ки, - розовые газа с высшей степенью спокойствия смотрят на меня.
- Что? – не понимаю я.
- Руки мыть, жи-во.
- Но...
- И не беси сестру, - опекун аккуратно берёт меня за шкирку и, открыв дверь ванны, забрасывает меня внутрь.
- Ну, хоть свет включите... - обречённо скулю я, ничего не видя в темноте. Благо мои мольбы были услышаны и одинокая лампочка над моей головой приветливо загорается. Руки всё-таки приходится мыть... Я обречённо вздыхаю, рассматривая в зеркале своё порядком погрустневшее лицо, беру этот противный, склизкий и порядком размокший от воды кусочек мыла, раньше представляющий собой красивую свинку, но сейчас имеющий настолько страшный полуоблезший вид, что меня невольно передёргивает, но, преодолев себя, я всё-таки начинаю мыть руки:
«Бр-р-р-р-р-р».
«Мой, мой, - хрипит Крон, - людям мыть руки необходимо».
«Но я не хочу-у-у».
«Есть такое волшебное слово: «надо»».
«Надо-надо, достали вы меня уже своим «надо»... Вот скажи, демоны руки моют?»
«Ну-у-у, вообще-то нет, нам незачем».
«А чё так?»
«Наша кожа сама по себе вырабатывает дезинфицирующую щёлочь, так что мы, считай, всегда чистые».
«Блин, хочу быть демоном...» - обречённо вытираю я руки и бреду на кухню.
«Кхм, - пытается не смеяться в голос контрактник, - я бы был поосторожнее с такими желаниями, многие демоны всю жизнь сожалеют, что являются представителями именно этой неблагодарной расы».
«А почему неблагодарной?»
«Ай, ладно... Не важно», - отмахнулся демон, снова впадая в прострацию, что-то зачастил он с этим в последнее время, не порядок.
Я присаживаюсь на стул, и мы с Мариной начинаем сверлить друг друга недовольными взглядами, видимо ей тоже от старика влетело, он у нас хоть и сухой иногда, но чувством справедливости не обделён. Поэтому всегда нам от него прилетает одинаково, независимо от того, кто прав, а кто виноват, его политика такова: «если между мной и Мариной есть конфликт, значит, в той или иной степени виноваты обе».
Вся напряжённая атмосфера на кухне разбавляется Лекой, принёсшим тёплую улыбку, что вмиг отразилась и на наших ещё недавно хмурых лицах. Вот умеет он одним лишь взглядом заставить людей чувствовать себя хорошо, как ему только это удаётся, ума не приложу.
- Марина, пахнет бесподобно, - он присаживает рядом со мной и, по-прежнему нежно улыбаясь, наблюдает, как Марина, блистая ярким румянцем, смущённо накладывает порции и ставит их на стол.
- Кстати, а что случилось? – наконец, обратил он внимание на меня.
- Эта стерва опять распускает руки! В этом доме снова творится полное беззаконие... - пока я выливала брату душу, не замечаю, как в руке присевшей рядом Марины появляется крестовина, благодаря которой моё лицо мгновенно оказывается в тарелке.
- Она первая начала! Она меня не послушалась! – стала настаивать на своём Марина, но уже её лицо, по воле Леки, отправляется исследовать тефтелько-макаронные глубины.
- Нельзя баловаться за столом, - спокойно произносит парень, но чья-то мощная рука окунает и его в тарелку.
- Вот, послушайте брата, хоть иногда, дельные вещи говорит, между прочим. Ну, красавицы мои, соусом писаные, - ухмыляется старик, глядя на наши живописные лица, - как блюдо? Хорошо распробовали?
- А меня-то за что? – непонимающе и даже обиженно смотрит на старика Лека, попутно стараясь вытащить фарш из волос.
- Как за что? А чтобы никому обидно не было, девушки, вот, встретились с ужином лицом к лицу, а ты чем хуже?
Мы дружно молчим, поголовно изображая на лицах одно выражение, оно отпечаталось в наших душах сразу же после нашего первого внутриквартирного дела по исчезновению целого торта перед ужином, предназначенного на чаепитие после злосчастного приёма пищи. В итоге главный квартирный сыщик, опираясь на улики в виде шоколадных крошек на наших невинных личиках, вынес всем троим беспощадный приговор: вымаливание грехов в вертикальном положении, упираясь своими обиженными личиками в вогнутое пространство квартиры, именуемое страшным для всех детей словом «угол». И лица наши в подобные моменты были не столько обиженные, сколько виноватые, потому что во время этих сцен старик не повышал голос и даже не злился, как заведующая или нянечки, он скорее расстраивался, но тогда, в силу своего возраста, мы не понимали почему. Подобная реакция на наши проделки была нам в корне не понятна и пугала похлеще скандалов, поэтому, в скором времени, мы перестали шкодничать по крупному, но внутри нашей «шайки малолетних псевдоуголовников», как окрестила нас Анна Родионовна, перепалки и потасовки было не искоренить. В своё оправдание могу сказать, что мне за всё о-о-о-очень стыдно, но я ни о чём не жалею.
- Ну, что ж, - присаживается за стол старик, обведя нас смеющимся взглядом, но, как всегда, с нотками разочарования, от чего наши лица стыдливо опускаются, и несколько фаршинок, отклеившись, падают обратно в тарелку, - идите, умывайтесь, миритесь и приходите обратно, и быстрее, остынет же.
Мы встаём и, опустив виноватые лица, бредём в ванную. Выстроившись в ряд у раковины, мы наблюдаем наши расписанные под пейзаж Ван Гога лица.
«Какая красотка, не могу», - усмехается контрактник.
- Заткнись! – не выдержав, кричу я, и тут понимаю, что данная фраза была произнесена нами тремя единовременно. Марина, Лека и я обмениваемся понимающими и сочувственными взглядами, всё-таки у каждого свои демоны в голове.
Мы дружно умываемся и возвращаемся к столу, где нас уже ожидают новые порции макарон с тефтельками. Старик преданно ожидает нас, пиная туда-сюда мясной шарик на тарелке. При виде выстроившихся в линейку нас, переминавшихся с ноги на ногу, он грустно улыбается, но при этом с какой-то необъяснимой теплотой, и жестом приглашает нас к столу.
- Итак, - с особой любовью в голосе произносит старик, - всё хорошо, так что не стоит делать такие прискорбные лица, не на поминках всё-таки сидим. Так что быстренько прощаем друг друга, нам жить вместе ещё долго. Поэтому успокаиваемся и приступаем к ужину, а то время уже позднее. Всем приятного аппетита.
- Приятного аппетита, - хором произносим мы, и, наконец, искренне улыбнувшись друг другу, приступаем к трапезе.