Чужая утопия

Окунев посмотрел на часы. Забавное ведь время – 08:08. Наверное, всё же для Окунева лечь сегодня пораньше было не самой лучшей идеей, хотя никакие другие варианты ему на ум и не приходили. Ничего подобного раньше он не чувствовал, но теперь кажется его жизнь перестала быть утомительно нудной и разом превратилось во что-то важное, когда каждый его поступок имел вес, а мысли рождались и умирали в его голове каждую секунду. Может быть поэтому он все никак не мог заснуть, а все пережевывал раз за разом все вчерашние события: странная визитка, склад, одноглазая женщина, странный старик. Иногда правда Окунев впадал в некое полудремлющее состояние, когда мысли начинали течь в нем без его воли, но сном это состояние вряд ли можно было назвать.

Он даже не раздевался - как только вошел в квартиру он упал на кровать и стал думать о завтрашнем дне и очнулся только когда была уже поздняя ночь. Наверное, сначала нужно было хотя бы поесть, но это ежедневное действие казалось таким неважным по сравнению с той значимостью для его жизни завтрашнего дня, что эта потребность даже и не добралась до его сознания.

Первым делом, как только Окунев рухнул на кровать, он стал перебирать, пытаясь запомнить до мельчайших деталей то, что услышал днем от той женщины. План был простой – завтра, раз они решили убить президента, нужно было прийти на тот же склад рано утром. После этого часть их должна будет отвлечь эскорт, загородив дорогу, в то время как один из них, кто будет выбран уже завтра, будет стрелять по аэрстенду президента, которому придется остановиться. Это все было понятно, но главное, что пытался понять Окунев – заслужил ли он сегодня своей речью право стрелять, или же придется зарабатывать это право уже завтра?

Но, помимо счастливого трепета перед завтрашнем днем, Окунев ясно ощущал еще одно чувство - гордость за прожитый день. Он донес до людей свою идею, и более того, они согласились с ним. Большую власть над людьми он не имел никогда в своей жизни. Этот день казался Окуневу лучшим днем во все жизни. Он чувствовал, что вот и настал тот самый момент, когда он сам, своим решением освободился от тех оков, в которых, как казалось, он существовал с того самого момента, как закончил учиться. Именно тогда его стремление становиться лучше, умнее, полезнее заменило желание прийти домой и выспаться, оставив все сожаления в ушедшим дне. Все эти годы Окунев так постоянно и метался между этими двумя состояниями "подольше бы поспать" и "поскорее бы домой". Может поэтому он все еще был один. Когда-то он, правда, общался с одной девушкой из его же отдела, но ни к чему это так и не привело и вот уже месяц она не появлялась на работе - Костя сказал, что она уже давно была беременна.

Окунев никогда и не порывался общаться с Серанским, ограничиваясь тем, что лишь поддерживал разговор, но Косте кажется хватало и этого, так что вскоре Окунев начал делиться с ним всеми своими мыслями, которые все больше сводились к критике решений президента. Но теперь, думая о завтрашнем дне, Окунев первым делом решил зайти к Косте, и чего бы ему это не стоило - убедить его пойти на встречу вместе с ним. Ему казалось это таким странным - как же Серанский может спокойно жить, думая лишь как о том, как прокормить семью, не задавая вопросов почему он живет именно так, что можно сделать чтобы жить по-другому. Может на эти вопросы у него просто не было времени, а может он был просто слишком счастлив, чтобы думать об этом. Но чем больше Окунев с ним общался, тем более непонятным для него было такое отношение к жизни. Но завтра... вернее уже сегодня нужно было любыми способами заставить Костю пойти с ним.

Окунев повернулся на другой бок. Вообще уже нужно было вставать, ведь встреча назначена как раз на начало рабочего дня, но Серанский, разумеется опоздает и сегодня, а ждать его у дверей дома Окуневу не хотелось. В мозгу отчетливо всплыл тот вчерашний старик: его обреченные глаза, странные слова, обращенные к одноглазой женщине. Окунев, честно говоря, и сам не очень ей доверял, но от ее слов исходило какое-то мистическое понимание всего: того что нужно делать, того, к чему это приведет. Но чем больше он думал о старике, тем больше он понимал, что старик не так просто не доверял ей. Окунев вспомнил, что еще при самом ее появлении он заметил, что она не очень-то похожа на лидера, да и говорила она как-то странно, выбирала неподходящие слова и интонации. Старик, конечно, также производил не самое лучшее впечатление - все эти снобистские афоризмы и самовлюбленный тон. Окунев, наверное, бы рвал и метал, если бы старик со своими громкими и пустыми словами убедил бы толпу, в своей правоте. Он бы, наверное, и мог бы, но в последний момент просто развернулся и самовлюбленно ушел, чем заставил себя ненавидеть еще сильней. Главное - узнать для начала сегодня как можно больше о той женщине, чтобы уж точно убедиться в ненормальности старика.

Часы тем временем показывали уже 08:28. Вопросов в мозгу крутилось еще больше, чем вечером, но больше лежать Окунев уже не мог - Серанский, конечно же опоздает, но вряд ли на столько. Нужно было скорей одеваться и бежать.

Окунев уже накинул желтую куртку, как вдруг понял, что не позавтракал. Если честно, он не ел еще со вчерашнего утра, но мысли о судьбе города, похоже, абсолютно затмили собой чувство голода. Нельзя было ждать больше ни минуты, но сегодня Окунев не мог допустить, чтобы хоть что-то могло помешать ему в покушении. Он и сам не мог понять почему, но для себя Окунев решил, что выстрелить должен именно он, хотя даже не было известно, как именно будет произведено покушение.

Окунев разблокировал холодильник. Апельсины, вареники, груши... Можно было и листать дальше, но сейчас он был готов и на вареники, так что он выбрал именно их. И что за такое неуверенное, заведомо обреченное слово - "покушение"? То, что они делали нельзя было назвать покушением. Это скорее эвтаназия из жалости, когда старое само просит, чтобы его застрелили, просто никто из толпы не слышит его - все слишком заняты своими проблемами. Так что Окунев был рад за каждого, кто был вчера в ангаре. Они услышали, заметили еле слышную мольбу о смерти всего старого и бесполезного, так, по привычке сдерживающего людей вместе. Теперь уже даже Серанский уже вышел на работу, так что сейчас надо было обязательно позвонить ему и договориться о встречи.

Окунев сел за стол и начал как можно быстрее жевать вареники, о существовании которых в своем холодильнике он не вспоминал, наверное, уже лет пять.

Кухня была ему одновременно и гостиной. Когда он копил на квартиру в тогда новом не небесном районе он и не думал даже покупать хорошую квартиру, ему был важно сам факт того, что он теперь живет на километр выше этого недалекого поколения стариков - в основном у них просто не было средств, чтобы переселиться выше, а его поколение как раз и тратило все сбережения родителей на квартиру в новых белоснежных кварталах. Теперь уже Окунева порядком раздражала эта всеобщая белесость интерьеров, включая и собственную квартиру. Теперь уже строят новые кварталы над головой, но улететь из этой белесой квартиры Окунев уже и не надеялся. По крайней мере до вчерашнего дня. Теперь же он вообще не был уверен, что вернется сюда когда-нибудь. Возможно, было бы правильно попрощаться с этой квартирой перед уходом, ведь никто не знал, что с ним произойдет сегодня, но прощаться было ровным счетом не с чем - за двадцать лет житья его вещей в квартире было удивительно мало - лишь одежда, да компьютер. Даже кухня-гостиная выглядела пусто. Холодильник, вмонтированный в стену маленький стол и стулья, складывающиеся в пол, и разве что экран во всю стену, по которому то и дело мелькали картинки последних новостей.

Окон в его квартире не было ни одного, да их и не могло быть - в каждом квартале были тысячи таких же квартир. Жить же с самого края квартала, там, где можно было увидеть трассу, разделяющую одну глыбу ярко белого металла от другой, могли себе позволить лишь управляющие крупных отделов как минимум. Обычным же людям, таким как Окунев предлагалось лишь переключить настенный экран в режим трансляции с одной из камер наблюдения, установленных по всему городу. Так можно было, например, представлять себя живущим в одном из тех высотных гостинец, превратив свою стену в некое подобие окна. Но Окунев никогда не делал так. Он знал, что не увидит в этом окне ничего, кроме сотен аэрстендов, мелькающих перед взглядом. Все они везут владельцев сначала на работу, затем домой, и все они едины в своем безразличии друг к другу. И вроде никто их не сдерживает от, например, того чтобы вдруг остановиться, открыть окно и просто неподвижно висеть в своем аэрстенде, любуясь видами, однако такого Окунев никогда не видел.

Вместо этого Окунев каждый вечер перед сном изучал всевозможные новости города за этот день, хотя интересовали его преимущественно те, что были связанны с указами президента. Окунев надеялся найти хоть одно решение, с которым он бы был согласен. Он вряд ли бы стал относиться к президенту лучше после этого, просто забавно осознавать, что абсолютно все из принятых президентом решений являются в чем-то ошибочными или попросту недальновидными. Окунев мог бы поступить лучше.

Но сейчас нужно было позвонить Серанскому, который скорее всего уже в пути. Все еще жуя вареники, Окунев подошел к экрану и выбрал звонок. Нужно было любыми способами убедить Костю остановиться и подождать его, и боялся Окунев сейчас больше всего того, что Серанский попросту не возьмет трубку. Гудки продолжались уже не меньше десяти секунд. Окунев убрал оставшиеся вареники в холодильник, часы на нем показывали уже 8:46. Больше оставаться дома он не мог, но он и думать не смел о том, чтобы бежать на склад, не поговорив перед этим с Серанским. Он уже не был так уверен, что успеет уговорить его пойти с ним до назначенного времени, но опоздание сейчас было не самым плохим, чего Окунев опасался. Гудки все продолжались. В голове проносились десятки мыслей почему Костя не брал трубку, к тому же он мог попросту отключить звук в своем КДО.

Наконец на стене появилась широкое лицо Кости.

- Да, сейчас подхожу уже. Передай, что будильник не сработал.

- Я вообще не об этом, стой, это важно. Нормально слышно?

- Так тебя не руководитель отдела послал? - Серанский, наконец, посмотрел на экран, - ты че, дома еще? Ты же не вроде не...

- Где ты? Это важно.

Окунев видел за лицом Серанского улицы - значит он позвонил как раз вовремя и Серанский еще не успел сесть в лифт Ренессанса.

- Уже почти вхожу внутрь. Хочешь передать что-то Двадцатке, что ли?

- Костя, стой. Главное не входи внутрь, ты должен меня послушать, я уже выхожу, так что увидимся прямо у входа, только, пожалуйста, не входи в Ренессанс, иначе сам знаешь, что до четырех ты оттуда не выйдешь.

Судя по всему, Серанский все еще быстро шел к зданию Ренессанса, но как Окунев не пытался, все не мог угадать мимо какого именно квартала он идет.

- Ну так в одном и дело, что мое время прихода уже запишут, а там уже и поговорить можно.

- Да не пойдешь ты вообще сегодня на работу, есть и важнее дела.

- Важнее они могут быть в другое время, ты то вообще дома сидишь, а у меня опоздание все дольше становится.

Он посмотрел, наконец, в глаза Окунева и только тогда остановился.

- Ладно, раз важное, то могу и подождать. И чего ты вчера не мог это сказать, я тебя кстати в бар приглашал, помнишь.

- Жди у входа, сейчас добегу и в подробностях все расскажу. Только стой у входа.

- Да стою я. И вообще, с какого ты сейчас это мне сказать не можешь? Что...

Окунев выключил связь. Первая половина дела была выполнена, оставалось лишь убедить Костю пойти с ним.

Окунев поднялся до крыши. Сейчас ему хотелось бежать, но умом он понимал, что на монорельсе будет в разы быстрей, не смотря на то, что поезд сначала придется ждать пару минут. Остановка, расположенная на самом верху крыши квартала на узком пяточке, была почти пуста. Еще минут пятнадцать назад, выйдя на крышу, Окунев бы увидел перед собой желтый рой опаздывающих работников, но сейчас все, кто спешил на работу, уже слушали одинаковые речи БОССов, так что остановка была почти пуста. Справа от Окунева уходил вдаль тротуар, и он с трудом удерживал себя, чтобы не ринуться по нему бегом к Ренессансу. Выбора, похоже, у него не было, и самое лучшее, что Окунев может сейчас сделать – это стоять на остановке и слушать надоедливый голос рекламного робота, говорившего про новые чудесные свойства нового туалетного пузыря. Окунев вдруг понял, что только сейчас, когда он стоит на остановке, понимая, что сейчас ничего от него не зависит, к нему возвращается еще недавно привычное, но почему-то за вчерашний день абсолютно забытое ощущение течения времени. Когда он сидел на работе в ожидании конца рабочего дня, или, когда точно так же как сейчас он ждал поезда, он четко осознавал, какими долгими и тягучими бывают минуты. Но вчера он был так увлечен, что позабыл это таинственным для самого себя способом. И только сейчас, смотря на пустые пути он понял, насколько он на самом деле мало влиял на собственную жизнь, так бездарно тратя свое время.

Забавно, но за последний год Окунев, наверное, первый раз в это время суток не сидел в офисе. Обычно именно там в это время года он и встречал рассвет, но сейчас он мог сам, своими глазами, а не через стекло монитора наблюдать за тем как тени становятся короче, а уличное освещение перестает гореть. Обычно в это время года листья на деревьях уже распускались, но теперь, когда началось строительство новых районов в небе, сюда стало проникать куда меньше солнечных лучей, что возможно и было причиной столь медленного прихода весны. Хотя Окунев от части даже был рад этому недостатку света, ведь хотя бы сейчас в свете утреннего солнца ослепительно белый тротуар казался светло розовым, тем самым позволяя отдохнуть его глазам.

Вдали наконец показался поезд, но к этому моменту Окунев уже потерял тот настрой сворачивать горы, что был у него утром, к тому же усталость из-за бессонной ночи все больше давала о себе знать. Теперь ему казалась невероятно глупой его мысль, что Серанский так просто вдруг согласится бросить все и пойти убивать президента, но с другой стороны Окунев уже довольно долго пытался убедить Серанского, что пора что-то менять, и даже иногда Окунев с улыбкой замечал, что он с ним соглашается.

Теперь, садясь в поезд, Окунев решил для себя, что за поездку ему обязательно нужно придумать как можно больше аргументов для разговора с Серанским, потому что дальше у него просто не будет на это времени.

Он сел на первое попавшеесяместо, коих сейчас было достаточно.