11
Влад.
Ева смотрела на меня щенячьими глазами, которые были полны надежды и одновременно грусти. Казалось, в ее взгляде отражалась вся гамма эмоций, которые она могла чувствовать. Это была очередная наша встреча, которую нам обоим не хотелось завершать.
— Ну что такое? — улыбнулся я, положив свои руки на ее плечи. Они были такими хрупкими под моими пальцами, что сердце невольно начинало стучать быстрее. Я чувствовал ее едва уловимую дрожь, словно она боялась чего-то.
— Я очень не хочу прощаться, — с печалью констатировала она и это маленькое признание пронзило меня насквозь. Я нагнулся и прижался губами к ее лбу. Я услышал, как Ева затаила дыхание, когда я был к ней так близко. Оставив совсем нежный поцелуй, я отпустил ее, чтобы не поддаться искушению и не поцеловать ее манящие и податливые губы.
— Мы встретимся с тобой на этой неделе, ты знаешь это, — напомнил я, желая поднять Еве настроение. Пусть она никогда не будет грустной рядом со мной. — Любишь аттракционы? — спросил я, немного улыбаясь и уже предугадывая радостную реакцию.
— Очень люблю! Мы пойдем? — интересовалась она, чуть ли не подпрыгивая на месте. Ева выглядела очень мило, когда была взволнованной и радостной, в такие моменты она выглядела очень искренней.
— Пойдем, — ее радость была заразительной и я улыбнулся шире. — Какие аттракционы ты любишь больше всего?
— Американские горки, только не сильно высокие. Еще очень люблю колесо обозрения. В Киеве, возле академии, есть одно, оно большое и хорошо видно город. Люблю смотреть на наш Киев, — рассказывала Ева, а я внимательно ее слушал. Хотелось знать все, о чем она думала и чего ей хотелось.
— Сходим на все, — пообещал я и притянул Еву ближе к себе. Она охотно сделала шаг ко мне, прижавшись всем телом. Я чувствовал, как отдавал ей свое тепло и зажигался с новой силой, даря его Еве. Я слушал ее прерывистое дыхание, которое сопровождалось быстрым сердцебиением и отказывался отпускать ее.
— Я буду очень ждать выходных, — шептала она, задирая голову. Я погладил ее по спине, а затем нежно провел кончиком пальца по ее покрасневшему от мороза носику.
У меня сжималось сердце от того, насколько невинно и мило она выглядела в этот момент.
— Ты уже замерзла, пуговка, — я кивнул на ее дом. — Идем, я провожу тебя к подъезду, что бы ты не шла по темноте.
* * *
Работа не шла от слова совсем.
Я не мог думать про документы, встречи, мог думать только про Еву. Вспоминаю ее темные, блестящие и волнистые волосы, которые всегда сладко пахли. Вспоминаю глаза, цвета шоколада, которые передавали все ее мысли. Пухлые, притягательные губы, которые я хотел поцеловать последний месяц.
Я никогда не чувствовал любви, до появления Евы в моей жизни. Она заставила меня почувствовать много эмоций и чувств, за этот мизерный кусок времени. Черт, когда я смотрел на нее, то грудь сдавливало от ее утонченности. Я никогда не встречал таких девушек.
Мне хотелось узнать ее, изучить, почувствовать. Хотелось решить все ее проблемы, чтобы ее ничего не тревожило, чтобы она смогла наконец выдохнуть и расслабиться.
В моих руках.
На электронную почту пришло письмо, которое я мигом открыл, догадываясь, что там будет за информация.
«Островский Борис Васильевич, заместитель начальника департамента криминального анализа с 2008 года. Сотрудники от него не в восторге. Замечали странности за ним: мог игнорировать днями, часто требовал невыполнимое и поговаривают про дружеские отношения с начальником.
Есть информация, что в департаменте уже давно все погрязло в коррупции: любой вопрос решит за деньги, а если не он, то начальник департамента. До этого неизвестно где работал — карьерного роста в милиции у него как такового нет — продвинули родители.
Мне не удалось достать информацию про его здоровье, но сотрудники говорят, что видели у него много таблеток. Выглядит он плохо, есть подозрения, что чем-то болеет и, хоть и друг начальника, его скоро снимут с должности.
Жена умерла 12 лет назад от болезни, но подробнее об этом говорить отказались. По лицам было видно, что он надругался над Марией. Юридически на него ничего плохого нет (про коррупцию у нас нет четких доказательств), а если найдем на него какое-то дело, то быстро выкарабкается благодаря связям еще и тебя подставит».
Я сжал кулаки от злости. Отец Евы был скользким, мерзким типом и я позволял Еве жить с ним. Он не заинтересован в Еве, не заинтересован в общении с ней. Меня приводила в бешенство только одна мысль, что Ева сидела в квартире одна и гадала, почему он не разговаривал с ней.
Ева была несовершеннолетней. Мы были мало знакомы. Но я все равно хотел забрать ее к себе, подальше от такого отца, чтобы уберечь ее.
Из моей груди вырвался тяжелый вздох, когда я подумал, про что Ева мне еще не рассказала. Что она была не готова мне рассказать, не хотела или даже боялась.
Я не хотел бороться с любовью к этой девочке. Я хотел утонуть в ней и забрать Еву с собой. Рассматривая ее фото в своем телефоне, я только и думал о том, что у меня не получится ее отпустить. Я слишком сильно привязался к ней за этот месяц.
Осталось две с половиной недели до ее совершеннолетия. Тогда я изменю ее жизнь.
Ева.
— Глаза передают самую важную эмоцию на лице человека, но все кардинально может поменять расположение зрачка и блик! — я внимательно слушала преподавателя, пока мы рисовали лицо человека.
Руки были черными от грифеля в моих руках и мне казалось, что он больше никогда бы больше не отмылся, но это стоило того.
Немного грубые черты лица, небольшая горбинка на носу. Я не забыла про темную щетину, которая появлялась уже на следующий день после того, как он побрился. Я рисовала и улыбалась, каждой линией добавляя Владу еще больше деталей. Его образ так легко забрался в мою голову, что мне не нужно было никуда смотреть, чтобы рисовать его. Я часто думала о нем и часто стала пропускать слова преподавателей мимо ушей, ведь думала о Владе.
Я рисовала даже тогда, когда пара уже закончилась, а аудитория опустела. Тишина вокруг меня превратилась в тихое черканье, когда я с трепетом выводила каждую линию его лица.
Когда за окном начало темнеть, я избавилась от мусора и аккуратно переложила портрет Влада в тубус.
До дома я доехала быстро и поднимаясь по лестнице на свой этаж, заметила курьера, в руках которого был букет белых пионов.
— Здравствуйте, — поздоровалась я, догадываясь, что курьер ждал меня.
— Здравствуйте, вы Ева Островская?
— Да, это я, — тяжелый букет вдруг оказался в моих руках, а курьер быстро пропал с моих глаз. Конечно, сразу все нужно было свалить на девушку.
Я не разувалась, не снимала куртку, сразу набрала воду в стеклянную вазу и поставила в нее цветы. В миг захотелось позвонить Владу.
И я позвонила.
— Привет, пуговка, — произнес он, а я смутилась, когда услышала его хриплый бас.
— Привет... Надеюсь, я не отвлекаю тебя? — спросила я, прежде чем поблагодарить его за цветы. Они так красиво стояли в моей комнате.
— Нет, я не занят, — ответил он, а я сразу же улыбнулась. — Я откладываю все дела, когда ты мне звонишь.
Я готова запищать в трубку, довольная разговором с ним и цветами. Я повторила в голове каждое его сказанное слово и тепло разлились по моему телу.
— Спасибо тебе за цветы, — улыбнулась я, лаская пальцами нежные бутоны. — Ты очень меня порадовал.
— Я рад, — я чувствовала его улыбку. — Ты уже смотрела, что в записке?
— Еще нет, — призналась я, нащупав среди цветков вдвое согнутую записку. — Мне можно открыть?
— Открывай, — я развернула листок бумаги, вчитываясь в каллиграфические буквы, и почти потеряла сознание от переизбытка радости и любви в сердце. Оно точна каталось на американских горках в моей груди, точно, как у Влада.
«Ты такая очаровательная, что у меня стынет кровь в жилах, а сердце так стучит, словно вот-вот выскочит из груди тебе в нежные руки».
— Влад... — шептала я, прижимая записку к груди. — Я обязательно поймаю твое сердце.
* * *
Сегодня папа пришел поздно. Я не выходила из комнаты, но слышала, как громко он входил в квартиру, словно подтверждая, что он был пьян.
Внутри вдруг разлилась грусть, которая давила с каждой секундой все больше и больше. Мой взгляд устремился на дверь и я не понимала, хотела ли я, чтобы папа оказался на пороге? Что бы он мне сказал?
Нет, я точно не хотела его видеть. Он не появлялся дома, еще и пришел сегодня пьяным. Я надеялась, что он скоро заснет и я смогла бы выйти из комнаты, чтобы смыть краску с кисточек и спокойно продолжить рисовать.
Через полчаса квартира снова погрузилась в давящую тишину и я тихо вышла из комнаты. Папа спал в своей комнате, и я остановилась в его комнате на несколько секунд. За этот год он сильно постарел и выглядел плохо, что должно было тревожить меня, но почему-то не тревожило.
Я хотела выходить из комнаты, но в мое поле зрения попала больничная справка. Не подумав, я взяла ее в руки и принялась читать сложный, непонятный врачебный почерк.
На лице появилась ухмылка, когда я не смогла разобрать и половины слов в тексте, поэтому я сразу начала читать заключение.
Сердце заболело, когда я увидела слово «болезнь». Черт, а какая именно болезнь разобрать просто невозможно!
Папа вдруг начал воротиться, словно почувствовал мое присутствие, и я быстро вышла из его комнаты, ужасно взволнованная и недовольная своей находкой.
Да нет. У этого врача был такой ужасный почерк, что я спутала это слово с каким-то другим. Или это была вовсе не его справка. Я в спешке даже не посмотрела на дату и кому выписана эта справка. Это не могло принадлежать папе.
В если все-таки его? Что, если папы не станет? К кому я пойду? Принял бы меня Влад, зная мою ситуацию? Может, он смог бы помочь мне и папе сейчас, если бы я рассказала ему все?
Могла ли я довериться ему?