Часть 1.
Это был он. Воплощение всего хорошего, что только могло произойти со мной. Это был Джеймс. Живой, здоровый и стоящий на пороге моей квартиры. Он ничуть не изменился. Остался таким же. Те же золотые глаза с их пронзительным взглядом, те же слегка пухлые губы, тот же прямой нос, те же острые скулы. Это Джеймс. И самое ужасное то, что я его похоронила два месяца назад. Я сама лично видела его смерть. А теперь он стоял передо мной живой.
Живой...
А его всего лишь два слова, сказанные бархатным и низким голосом: "Привет, Джинни". И моё сердце упало на уровень первого этажа. Упало, и, из-за старой трещины, разлетелось вдребезги.
Он обещал никогда не разбивать мне сердца, но именно это и сделал.
Ком в горле мешает мне говорить, а также держит внутри слезы, которые уже рвутся наружу.
― Проходи, ― хриплю я пропускаю его в свою квартиру.
Он не отрывает от меня своих золотых глаз. От этого взгляда хочется спрятаться, стать незаметной или совсем исчезнуть. Из меня вышибает дух. Ударяет прямо в солнечное сплетение. С туманом в глазах и тёмной плёнкой я прохожу в свою спальню и опускаюсь на самый край кровати. Глаза ничего не видят, уши ничего не слышат. Я словно в коконе из своего собственного горя.
Я не слышу, как Джеймс проходит в комнату, не слышу, как он устраивается у моих коленей, сжимая мои холодные руки. Мне кажется, они сейчас холоднее, чем всегда. От его прикосновения меня бросает в крупную дрожь. Я дрожу и никуда не могу деться от этой дрожи. Словно я попала в сон своей мечты, где Джеймс снова жив и мы снова счастливы. Я касаюсь рукой его небритой щеки. Щетина колит мне руку.
― Настоящий... ― выдыхаю я.
Это было ошибкой. Мне не следовало ничего говорить. Из глаз тут же текут слезы.
Джеймс сжимает мои руки. Я чувствую его тепло, но все равно дрожу, как от сильного мороза, сковавшего меня до самых костей. Он подносит мои руки к своим рукам, целует и дышит на них. А мне все ещё холодно.
― Да, я здесь и я настоящий, ― шепчет он.
Одной рукой вытирает мои слезы. Убирает прядь непослушных волос за ухо и снова целует мои руки. Я молчу, потому что у меня нет сил что―то сказать.
― Как?.. ― с трудом удаётся выдавить мне из себя.
Джеймс опускает глаза в пол. Лицо его напрягается. Он весь полностью напрягается. Пальцы сжимают очень крепко мои, мне становится больно. Но я молчу, потому что это спасательная боль. Она отвлекает меня от боли, плавно растекающейся в районе груди, как расплавленное железо.
― Это было подстроено, ― выдыхает Джеймс. Такой горечи в его голосе я не слышала никогда прежде.
Железо в груди накаляется и уже готово выжечь меня полностью изнутри. Я выдергиваю руки из его пальцев и опираюсь на них по бокам тела. У меня кружится голова. Я боюсь, что не выдержу этого. Это слишком сильное испытание для меня и моего уже разбитого на миллион осколков сердца. Я втягиваю воздух в лёгкие. Глаза Джеймса все ещё смотрят в пол.
― Прости меня, Джинни. Я должен был, ― шепчет он.
Его голос. Мольба, боль и утрата. Глубокая, выжигающая душу печаль. Я отворачиваюсь от него. Просто не могу смотреть. Он пытается найти мои руки, поймать их. Я ловко ускользаю от него.
Глаза застилает пелена гнева, боли и обиды.
― Ты должен был бросить меня?! Заставить верить, что мёртв, и потом бросить?! ― выкрикиваю я, смотря в потолок. Слезы уже не идут: они застыли на моих щеках.
― Прости. Дай мне все объяснить, ― просит Джеймс.
Меня уже не остановить. Я целый месяц молчала о своей боли и утрате. Целый месяц жила, как в страшном сне. Если вообще можно сказать, что я жила. Я ушла в свое горе, в свое одиночество. И вот теперь я хочу говорить об этом; хочу высказать все, что накопилось во мне за месяц.
― Я видела твою смерть, все до мельчайших подробностей, помню даже во что ты был одет. Как потом я выла от боли, как волчица, на той поляне. Ты шептал мне "прощай", ― мой голос становится громче. Джеймс поднимает на меня глаза, а я отвожу взгляд в стену. ― Целых два месяца я верила в то, что ты мёртв.
Воздуха не хватает. Я вдыхаю полной грудью и продолжаю уже едва уловимым для человеческого уха шёпотом:
― Ты бросил меня на той поляне одну. А сейчас пришёл и говоришь, что это было подстроено? Все это было не настоящим? ― голос снова звучит громче.
Сминаю одеяло руками, потому что мне больно.
― Только вот страдала я по-настоящему. Похоронила тебя по-настоящему. Жила с мыслью, что больше никогда тебя не увижу тоже по-настоящему. Для меня все было настоящим и даже твоя смерть. Ты для меня умер два месяца назад, ― заканчиваю я.
Слезы снова текут по щекам, капают на голые колени, обжигают кожу.
Джеймс утыкается головой мне в колени. Я сильнее мну одеяло, чтобы не впасть в истерику.
― Я знаю, как тебе было тяжело, ― выдыхает он. Его тёплое дыхание согревает мои колени и заледенелую душу. ― Прошу, дай мне рассказать...
― Я не хочу тебя слушать! ― вырывается у меня. Я не даю ему договорить.
Его голова покоится на моих коленях, мои слезы падают ему на шею и теряются в чёрных волосах. Я опускаю на него глаза. И не нужно уметь читать мысли, чтобы понять, что ему тоже плохо. Он сломлен, как и я. Страдал, как и я. Я беру своими ладонями его лицо заставляю посмотреть мне в глаза. В уголках его глаз замечаю скопившуюся в них влагу.
― Джеймс, уходи, прошу тебя.
Он хватает рукам мои ладони на своих щеках, словно они спасательный круг.
― Я не могу уйти, ― шепчет он. Глаза так и просят не выгонять его. ― Я не смогу уйти.
Мои слезы капают ему на щеки.
― Ты должен меня оставить.
Я замолкаю, а его глаза опускаются на уровень моего живота.
― Я не могу так. Я уже приучила себя к мысли, что ты мёртв. Я учусь жить без тебя. Я просто прошу тебя, исчезни из моей жизни. Я смотрю на тебя, и мне больно, очень больно. Поэтому я прошу тебя уйти.
Слова даются мне с трудом, ком в горле мешает мне говорить, я шепчу и хриплю. Мой голос уже не кажется мне моим. Он стал чужим. Джеймс хватается за мою талию, тянет меня к себе. Его пальцы сжимают мою кожу. Я чувствую его прикосновения, и кожа от его рук вспыхивает огнем даже через ткань его футболки.
― Нет... нет... я не могу уйти, ― шепчет он, словно в бреду. ― Я не смогу снова остаться без тебя. Я не выживу...
― Уходи, Джеймс, пожалуйста...
Я чувствую, как мои слова пронзают и моё, и его сердце.
― Нет... ― снова отвечает он и мнет руками ткань своей собственной футболки.
― Пожалуйста, уходи!
Мой крик пронзает тишину квартиры.
Джеймс замирает, уткнувшись носом мне в живот, а потом поднимает на меня свои глаза, в которых я вижу свое отражение.
― Ты этого правда хочешь?
Боже, сколько надежды в его глазах на отрицательный ответ.
― Да. ― Твёрдо, чётко и решительно.
И я уже ничего не вижу. Смотрю в стену напротив себя. Я не вижу, как он убирает от меня руки, как поднимается на ноги. Только слышу, как Джеймс замирает в проходе, стоит неподвижно, словно статуя, а потом до моих ушей долетают его слова:
― Прощай, Джинни...
Я опускаю глаза на свои голые колени, впиваюсь ногтями в кожу, чтобы почувствовать боль.
― Прощай, Джеймс...
И он уходит, хлопнув дверью. Теперь уже навсегда. И уже спустя минуту до моих ушей долетает отчаянный крик парня, который эхом разносится по округе в спящем городе.
* * *
Разве могла я ещё уснуть? Позволило бы мне это мое измученное болью сердце? Конечно, нет. Я долго лежала на кровати, смотрела то в окно, то в потолок. Правильно ли я поступила? Мой мозг кричал: "Так будет лучше. Вы оба сможете жить друг без друга", а сердце выпило и выло: "Ты любишь его больше жизни". И все-таки согласилась я со здравым смыслом. Так любить, как любили мы нельзя. Такая любовь вряд ли сможет сделать кого-то счастливым, она, скорее, доведет до сумасшествия.
И вот посреди ночи мою голову посещает абсолютно безумная идея. Я подскакиваю с кровати и бросаюсь к телефону, быстро набираю номер отца и жду, когда смогу услышать его голос. Отец отвечает не сразу. У нас скоро рассвет, значит у них в свои владения вступает ночь, и родители, наверное, уже готовятся ко сну.
― Джин? ― спрашивает он явно удивлённый моим поздним звонком. ― Что-то случилось?
― Пап, я могу к вам переехать? ― выдыхаю я, не веря что смогла сказать это вслух.
Отец молчит, потом что-то говорит маме.
― С чего вдруг такое решение? Что у тебя случилось, ты же только вернулась в Нью-Йорк? ― он засыпает меня вопросами, а у меня совсем нет желания на них отвечать.
― Я могу к вам переехать? ― повторяю я настойчиво, но голос все равно выдаёт моё состояние.
Папа вздыхает и снова что-то отвечает маме, которой явно интересно послушать наш разговор.
― Можешь, но тебе придёться менять школу.
― Это не страшно.
― Почему ты решила переехать? У тебя точно все в порядке?
― Да, ― вру я. ― Я просто хочу жить рядом с вами. Мне одиноко в этом городе. Я тут совсем одна.
― Хорошо. Ты должна будешь забрать документы из школы в ближайшие дни, а я закажу тебе билет до Лондона. Но учти, потом ты все нам расскажешь.
― Обещаю.
* * *
Уже спустя три дня я стою в аэропорту со своими вещами, которые кое-как влезли в два чемодана. Хорошо, что Макс согласился помочь мне добраться до аэропорта. Он тепло обнимает меня и прощается. Обещает писать и звонить. Я улыбаюсь, знаю ведь, что врёт. Позвонит раз в месяц и все. Но винить я его в этом не буду, все-таки не такие уж мы с ним и хорошие друзья. Я машу ему на прощание рукой, когда он оборачивается. Он посылает мне воздушный поцелуй и теряется в толпе.
В самолёте меня не покидают сомнения. Правильно ли я поступаю по отношению к Джеймсу и самой себе. Но одно я знаю точно, что жить в этом городе я больше не могу. Я везде и всюду в нем чувствую и вижу Джеймса. Словно город стал им. Это единственное и правильное решение, если я хочу начать жить без Джеймса. Я могу стереть его из своей жизни, но из своей головы его стереть невозможно, потому что он навсегда поселился в моем сердце.
Я подрываюсь на месте и бросаюсь к выходу из самолёту, но врезаюсь в какого-то мужчину, который кидает в мой адрес что-то грубое и резкое. И это заставляет меня остановиться в проходе между рядами. Голова начинает кружиться. Мимо меня проходят люди, и почти каждый из них говорит в мой адрес не совсем лестные слова. А я словно корни в землю пустила и не могу сдвинуться с места. Мне даже мерещится, словно из окна в самолёте я вижу Джеймса, который,не отрываясь, смотрит на меня. Но мне только мерещится. Гул в голове проходит, и мне удаётся вернуть власть над своим телом и сесть обратно на свое место. Уже после взлета я замечаю, что на моих щеках застыли слезы, которые тут же смахиваю рукой.
В Лондоне меня ждут тёплые объятия мамы, непонимающий взгляд отца. Я им вру,потому что не могу сказать правду. Я пытаюсь сама спрятаться от этой правды, сжаться в комочек новой комнаты и сидеть так несколько часов в одной позе без сна и еды. Спустя две недели отец пристраивает меня в лондонскую школу, и я начинаю новую жизнь заново. Моя вторая попытка изменить свою жизнь.
Другая Джин Райт теперь уже без Джеймса.