Нет Мира

«Дорогая, дорогая

Дорогая, Клементин»

Женский голос надрывался, почти кряхтел из проигрывателя. Он лился из пространства тягучий, мелодичный. Сквозь помехи. Терялся и возрождался вновь.

Потерял тебя навеки

Ах, как жалко, Клементин...

Мерзкое чувство сухости. И никакое количество воды не способно его победить. Женщина пела в ухо, растягивая слова на слоги, кривляясь. Лицо, не имея лица, точно вытягивалось, как и красные губы в причудливой форме «о». Непременно толстая с вьющимися блондинистыми волосами и родинкой над верхней губой.

За пробуждением ото сна наступила весна. Настоящая стёрла следы дождя. Мирайя не проснулась среди ночи, чтобы осушить не один стакан. Почему-то пёстрые образы и солнечные лучи разбудили её.

Она села, проведя по шее рукой. Учитывая совершенно неудобное положение на диване, должна была проснуться, как минимум, от боли в ней. Сейчас же повернуть голову было невозможно.

Полилась песня. На этот раз тихо и нежно. Мирайя не любила петь и не умела тоже. Но губы сами вспомнили продолжение:

Пузыри в воде, как вишни,

Ротик яркий, как рубин...

Был пловец я никудышный —

Потерял я Клементин.

Она заслушивалась ей лет в четырнадцать. Носилась по комнате в огромных наушниках. И точно помнила мужской голос.

Мирайя обвела глазами комнату, сошедшую из детской задачки с отличиями. Синего халата нигде не было, как и стаканов. Зато пустая бутылка валялась на прежнем месте у дивана вместе со всевозможными мазями.

— Под выпитую в одиночку бутылку бурбона и не такое приснится, — Мирайя помассировала виски, прокручивая воспоминания и сразу же их стирая.

Она посильнее закуталась в плед, не теряя ощущения, что откуда-то дуло. Полотенце давно сползло, по голой коже бежали мурашки.

Ночь, как дневной сон, Мирайя чувствовала себя более убитой, разбитой, чем накануне. Да, она определённо теряет сноровку. Пора бы вновь окунуться в порочный круг алкоголя, разврата и танцев. Она любила это. Безудержное веселье ночами напролёт.

Прекрасно, когда можно ни о чём не думать, отдаться потоку, несущему в неизвестном направлении. Ветер в голове и ушах. Всё окрашено в неон, в радужные разводы нефти. Мирайя скучала. По свободе и счастью, что чувствовала там.

Двигаться не хотелось. Голова привычно болела, но таблетки в руки она больше не возьмёт. Хватит. Невинная шалость принесла проблем больше, чем можно было предугадать. Её последствий не должно остаться тоже. Мирайя подхватила бутылку, которую они распивали вдвоём, на деле — в одиночку. Синяки на коленях по-прежнему настаивали на том, что всё произошедшее было. Не было только Марса. Иначе одно: Мирайя смирилась с самопровозглашённой «шизофренией», когда та спасла от собственных демонов. Поэтому сегодня она проснулась по-настоящему свободной, и больше не будет бояться.

Избитый сюжет — объединяться против общего врага. Как бы не пришлось ненавидеть друг друга после победы. Плечо к плечу, ладонь к ладони, и вы снова кружитесь в вальсе взаимной лжи и неприязни.

У Мирайи почти получилось пересечь рубеж кухни, спрятать всё, что видеть никому не стоило. Но одно слагаемое было упущено: стрелка часов приближалась к полудню.

«Тик-так» — пришло время следующего испытания.

Дверь открылась, заполнив пространство напряжённым молчанием. Аманда Форман цеплялась за каждую деталь, готовясь перейти к нападению. И наконец выдала заключение:

— Неужели хотя бы один день нельзя провести как нормальный человек? На кого ты похожа?

«Просто терпи» — глупый совет, который Мирайе дал Рин. Только ведь и ему стало хуже, в чём он, конечно же, не признается.

— Неужели хотя бы один день нельзя провести без придирок? — лучшая защита — нападение, неподкреплённое и шансом на победу.

Противостоять невозможно. Любое действие или бездействие приводит к ухудшению. Цугцванг — правило, работающее не только в шахматах.

Миссис Форман не видела самого главного — только результат, таящийся на поверхности. Возможно, она даже бы хотела заглянуть вглубь, если бы была уверена, что не обнаружит что-то более страшное.

Мирайя выбросила бутылку и уже поднималась наверх, когда выглянула новая деталь, слегка проливающая свет на безумие.

— Что у тебя с ногой? — миссис Форман крикнула в след дочери.

— Всё нормально, — она прикладывала все силы, чтобы хромать хотя бы раза в два меньше и не привлекать внимание. Впрочем, даже не рассчитывая, что порез может кого-то заинтересовать. Но надеясь.

Мирайя ничего не говорит. Миссис Форман ничего не спрашивает. Порочный круг, где каждый перекладывает ответственность на другого, и потому не разрывает. Мистер Форман делает вид, что его семейные разборки не касаются вовсе, прячется за телефоном и работой. Фэл — за гимнастикой, где семью она чувствует больше, чем дома.

Но ничего — всегда можно найти виноватого. Успокоиться и жить дальше. Это работало всегда.

Мирайя хотела разорвать газету, к сожалению, она не принадлежит ей. И разбираться с ней предстоит тоже не ей. Источник зла, вмещавший в себя не то правду, не то ложь. Она пыталась избавиться от всего, что ей не нравится. Почему-то именно газету она обвиняла во всём случившемся. Та, по крайней мере, не могла привести ни одного аргумента против.

Играть в сыщиков больше не хотелось. Она не доросла до уровня Шерлока Холмса. Но как она ввязалась в эту историю, если не любила ни детективы, ни самого Холмса за удивительную способность распутывать дела? Всегда успешно и правильно.

Ждать очередного пришествия Мирайя тоже не будет. Хватит. Пора было вернуться к настоящей жизни. И начать стоило, пожалуй, с внешнего вида.

Отражение могло испугать не только маму, но и чудовище под кроватью. Кожа напрочь забыла, что такое макияж, что синяки под глазами — не норма, а губы — о неизменной помаде цвета красного вина. Несколько дней превратили её в ходячий труп, и даже походка выдавала зомби. Нормальное перестаёт казаться нормальным, когда на смену ему приходит безумие.

Теперь на смену неухоженности пришла красота. Ощущение внутреннее совпадало с внешним. На удивление, Мирайя чувствовала лёгкость, свободу от оков и зла, что выдумала. Лёгкость, пробивающуюся через головную боль — меньшую цену за принятие и успокоение.

Как всегда бывало, что-то хорошее сменялось открытой дверью. С каких пор они перестали означать новые возможности?

— Мирайя, ты в порядке? — сестра стояла в проходе, не решаясь зайти внутрь. Жалась к дверному косяку.

Та молча кивнула и Фэл продолжила, желая получить хоть насколько вразумительный ответ, способный привести к продолжению диалога. Не тянувшийся пыткой в плену.

— Я переживаю за тебя... Родители тоже.

— Всё хорошо, — Мирайя ждала, когда сестра уйдёт.

Фэл оглядела бардак в комнате и не поверила ни единому слову. Она опустилась на кровать, туда, где лежала Мирайя, и резкий запах табака ударил в нос.

— Ты обещала бросить курить, — Фэл даже не пыталась скрыть своего разочарования.

— Не обещала.

— В мой день рождения. Ещё в ноябре... — она будто сомневалась, что сестра помнит эту дату.

— Не помню.

Мирайя всё помнила. Она действительно пыталась, но её хватило всего на пару дней. Лучше забыть жалкое поражение.

— Почему ты такая злая? — обида вперемешку с грустью карих глаз. Когда-то они были похожи.

— Фэл, пожалуйста, думаешь мне упрёков со стороны мамы мало? — она раздражённо взглянула на сестру.

— Ненавижу тебя! — Фэл вспыхнула и потухла свечой. Детская обида превратилась в не сдерживаемые слезы, и она выбежала из комнаты.

Мирайя была близка, чтобы сказать то же самое про себя. Казалось, ещё немного, и она сможет возненавидеть за то, что ломает всё, что ей дорого. Но держалась благодаря людям, которые раз за разом приходили на помощь, не давали захлебнуться в злобе, даже направленной на них.

Песня, кружившая дотоле ястребом, наконец нашла своё место. Жертве бежать некуда. Они столкнулись один на один:

Как скучал я, как страдал я,

Вспоминал я Клементин...

Полюбил её сестричку

И забыл про Клементин

Вокруг одни спасатели. Им не надоело строить, когда ломается всё стремительно. И развязка мультфильма «Ральф» никак не наступит.

Невыносимо было находится в доме, где каждая щель так и ищет, за что бы ещё зацепить — собственная иллюзия. В одно время их стало слишком много, но стоит признать, что большинство было всегда.

Мирайя включила телефон. Всю ночь он валялся с покалеченной гимнасткой на ковре. Из уведомлений — пара пропущенных и одно сообщение, умещавшее смысл звонков: «У тебя всё хорошо? Зачем звонила?»

Вопросы остались без ответа. Важно было другое: сможет ли Алекс встретиться сейчас? Как настоящий принц спасти принцессу из замка, ведь той так тяжело было ходить.

Не сможет. Что ж, придётся потерпеть ещё немного.

***

Следующий день коварнее предыдущего. Коварна и традиция собираться за одним столом в обеденный перерыв.

Обычно, это время можно назвать самым весёлым: за обсуждением последних событий не успеваешь заметить, как начинается урок. Вскрываются тайны, сплетни, планы. Сейчас же не найти было более унылого места: Алекс и Филипп воодушевлённо обсуждали тренировки, возможность выйти на городской этап и будущую стипендию. Мирайе иногда казалось, что парни только и жили этим.

Она не любила, когда разговор заходил за баскетбол, в целом за спорт. Потому со скучающим видом ловила вилкой остатки горошка по тарелке, даже не предпринимая попыток, как Лилиан, втиснуться в нескончаемый поток совершенно незнакомых, ненужных для неё терминов.

Рин сидел рядом, что-то рисуя, но больше стирая и ловя голову руками. Последние ночи были насыщенными не только у Мирайи, но в отличие от неё Рин не скрывал следы усталости за консилером. И под пристальным взглядом подруги дал объяснение:

— Ночная смена меня убила. Кто вообще пьёт до трёх часов? — он вновь прикрыл глаза дольше положенного, проигрывая в борьбе с последствиями трёхчасового сна.

— А, вот почему мы в баре тебя не видели, — Филипп бросил фразу, совершенно ничего не значащую для него, но ставшую красной тряпкой для Мирайи.

— Ты сказал, что у вас тренировка, — она подняла глаза, и воздух вдруг заполнился свинцом.

— Ну так мы после тренировки и пошли, — Алекс до конца не понимал, с чем он сейчас столкнётся.

— То есть ты променял меня на своих баскетболистов?

— Мирайя... — Филипп хотел что-то объяснить, но она перехватила его попытки. Глаза будто метали молнии. И чёрные волосы, спадавшие на бледное лицо, дополняли опасный, пугающий образ. Точно ведьма, самолично разжигавшая костёр под ногами.

— Не лезь.

Мирайя вновь переключилась на Алекса:

— Почему я на последнем месте?

— Ты знаешь, что это не так, — он не терял самообладание, но всё сказанное приближало лишь к ещё большой катастрофе.

Жгло чувство обиды, более выжигало здравый смысл. В один момент она почувствовала боль от предательства, от ран душевных и физических, полученных той ночью. Выраженных единственным антагонистом, который был не причём — Алексом.

— Нет. Тебе плевать! В субботу была гроза, у меня случилась паническая атака. Я была одна, когда больше всего в тебе нуждалась! Понимаешь? — Мирайя не сдерживала себя, её не заботили ученики, оглядывающиеся на их столик, округлившиеся глаза Лилиан.

Она не умела выяснять отношения, не повышая голос. Впрочем, основной её проблемой было неумение слышать. Как и сейчас, будто пелена перед глазами, сложенная из нескольких слов: «я права».

— Мне очень жаль, правда. Но я никак не мог повлиять, — Алекс продолжал говорить мягко, надеясь, что Мирайя успокоится. Его напрягали косые взгляды и сама ситуация, где вины он не чувствовал.

— Жаль? На следующий день ты просто пошёл с друзьями в бар. Ты выпивку променял на меня! — на последних словах голос Мирайи дрогнул, предательски больно говорить вслух, что долго крутится на языке. Хотя подсознание шептало, что никого нет вернее Алекса. Ни богатство, ни уж тем более выпивка не могли стать причиной «измены».

Да, Мирайя это понимала. Но забыла. Забыла и то, что обещала не срываться. Вечно боялась предательства и вечно обвиняла в нём.

— Откуда я мог знать, что случилось что-то серьёзное? Ты ведь проигнорировала мой вопрос.

— Если я звонила, значит это было важно. Я не звоню без повода.

— Это не так работает. Надо просить о помощи, Мирайя, а не ждать, когда она появится из воздуха.

Мирайя не выдержала, поднялась из-за стола, хлопнув по нему ладонями. Боль только раззадорила. Её пытались кинуть в беспочвенность высказываний, совершенно оправданно. Но она не готова уступать, ведь страдал не он, не он плакал сидя в ванной, не он валялся в грязи, борясь со страхом смерти. Это она! И Алекс виноват, что его не было.

— Почему я всегда должна просить что-то у тебя?

— Мирайя, пожалуйста, хватит. Давай потом это обсудим, — Алекс смотрел на девушку сверху вниз, видел, как дергается её правый глаз, дрожат руки. Он понимал, что ею движет, сталкивался не раз, но легче не становилось. Он устал.

— Нет, не хватит. Ты даже не представляешь что я пережила...

Мирайя была готова в красках описать все её страдания, чтобы хотя бы услышать извинения. Почувствовать, как он прижмёт к себе и скажет, что они вместе со всем справятся. Так было всегда.

— Сейчас не место, — Алекс тяжело вздохнул, отводя глаза в сторону. Все громко перешёптываясь, обсуждая бесплатный цирк, что тут устроили.

— Не затыкай меня! — Мирайя вновь хлопнула по столу, привлекая внимание. Совершенно не то, что рассчитывала.

— Довольно! — Алекс резко встал из-за стола. — Нам стоило расстаться ещё зимой, — он сказал это тише, чем вся их ссора. Грустно и нехотя. Последний раз взглянул на покрасневшее лицо Мирайи и ушёл. За ним последовал и Филипп.

Мирайя застыла. Злость и обида мигом растворились в образовавшихся вдруг беспомощности и отчаянии.

— Он ведь это не серьёзно... — Мирайя медленно опустилась на стул, по-прежнему смотря в даль, на выход из столовой, где секундой ранее исчезла фигура её парня. Или уже нет.

— Он не может меня бросить...

В это время пришли в себя и Лилиан с Рином, также не понимающие, как началось безумие, и, как закончилось.

Рин приободряюще положил руку на плечо подруги:

— Дай ему время. Он успокоится, и вы всё решите. Всё будет хорошо.