Нет Мира

Всё началось с баскетбола. И закончилось им.

Они столкнулись взглядами на границе пространства и времени, в конце перед четвёртой четвертью. Капли воды стекали по подбородку и шее, капли пота застыли на покрасневшем лице. И пока свисток не прервал вполне ощутимую иллюзию интимности момента, он не мог оторваться от прищуренных шоколадных глаз. Спустя десять минут, он мог любоваться ими ещё шесть месяцев.

Первая игра и первая победа. Мирайя всегда ходила на первые и последние игры. И только на них. Открывала и закрывала сезон, наблюдала лучшие выступления Лилиан. Ещё шесть месяцев она не пропускала ни одной игры.

Нет. Ничего не закончилось. Всё можно исправить, как можно было зимой. В баскетболе самый большой перерыв длится пятнадцать минут — между второй и третьей четвертями. Отношения — та же игра. Не разрыв — всего лишь отдых, длившийся пять, но мучительных дней.

Алекс сказал, что ему нужно время всё тщательно взвесить, подумать. И вот уже пять дней он молчал, изредка появляясь в школе, сознательно избегая любых ситуаций, способных повлиять на его решение. Тяжёлая работа — отказаться от любви, забыть всё некогда хорошее, концентрируясь на минусах. Четыре бессонные ночи.

Когда они расстались впервые, Тихий океан мог позавидовать тому, сколько соли впитала её щека. Мирайя сутки не вставала с кровати, спрятавшись в куче подушек и мокрых платков, задыхаясь в слезах, захлёбываясь табаком. Спустя ночь — унижалась, просила о втором шансе, готовая как ползать на коленях, так и разбить их об асфальт.

Второй раз переносить легче. Только потому, что Мирайя не считала случившееся вторым разом. Без слёз, без истерик, но с надеждой, переходящей в уверенность.

Мирайя видела надпись на документах отца: «исправленному верить» — на самом деле, ещё править и править. Происходящее — судебный процесс, где судье стоит уличить ложь при всей симпатии к обвиняемому.

Но пока приговора нет, заседание растягивается, ничто не мешает жить жизнь так, как в твой последний день.

В пятницу вечером Мирайя не могла отделаться от ощущения, что готовится к продаже себя. Как кукла ежечасно меняла наряды, причёску — фантастика. Как кукла с искусственной улыбкой, пока ту не растопит алкоголь. Вся вечеринка — дом восковых фигур, где она будет главной. Это больше чем неправильно — абсолютно мерзко и совсем не про неё.

Филипп в честь предстоящей игры, разгромной победы и по огромной просьбе Мирайи сделал всё возможное, чтобы победу смог одержать не только он. Благородство, которое раздражало не меньше, чем подкупало. И боясь проиграть, Мирайя нарушала правила, созданные ею.

Неизменными в ночи неонового света остались красная помада и грустное лицо Рина, спрятанное в густом смоге радостных. Он сидел в тени деревьев, докуривал последнюю сигарету. Погода позволяла разместиться на улице, предвещая лето, связанную с ним лёгкость. Нервно улыбался, променяв одно сборище пьяниц на другое. И, если в «Old Vegas» собирались те, кому за сорок, то здесь встретить хоть одного совершеннолетнего было невозможно. А чьё общество более мерзкое, ещё предстояло выяснить.

Мирайя пробиралась через эти толпы, больше содрогающиеся в судорогах, чем танцующие, с красным бумажным стаканом, наполненным непонятно чем.

— Классно выглядишь, — взгляд Рина скользнул по платью цвета вина.

— Вот только зря, — Мирайя опустилась на скамейку и разгладила невидимые складки. — Филипп со своей задачей не справился, и наш форвард остался дома. Боже, ведь сам нас поссорил, — она сжала стакан, и часть напитка вылилась наружу, чудом не запачкав платье.

— Почему ты ненавидишь его?

— Я не ненавижу... Меня просто бесит, что он такой идеальный. Красивый, умный, спортивный, у него всё получается, его все любят — тошнотворная приторность... — Мирайя начала нервно заламывать пальцы. — Но ещё больше меня бесит то, что я не могу быть такой.

Внезапное откровение перед собой — вывернула душу алкоголем. Он просто был лучше. Сплошное распятье не соответствовать собственновыстроенным рамкам. Помолчав с минуту, Мирайя продолжила:

— Ты не думал, что Филипп дальше от нас, чем Луна, чем звёзды?

Рин улыбнулся, приоткрыв одно из лучших воспоминаний:

— Однажды мы лежали здесь и смотрели на них. Он спросил загадывал ли я желания падающей звезде... Мы загадывали оба. Моё не исполнилось, а его — да... — Так что да, думал, — в отличие от Мирайи мысли о Филиппе не приносили боли, он провалился в солнечную бездну, уставившись в одну точку, хотя бы потому, что никогда не умел смотреть в глаза. — Но с ним я становлюсь ближе к счастью.

— Тогда хватит сидеть. Идём танцевать, — Мирайя хлопнула себя по коленям и встала, внезапно оживившись.

— Ты же знаешь, я не люблю танцы.

— Нет, не правда. Ты не любишь находится в центре внимания.

— Мирайя...

— Обещаю, смотреть будут только меня, — она заговорщически подмигнула и стала снимать обувь, пошатываясь, пытаясь сохранить равновесие на одной ноге. И, не дожидаясь вопроса, добавила:

— В этих туфлях даже ходить невозможно, — закончив с обувью, она протянула Рину руку. — Идём, а то к Лил уже третий парень клеится.

И пусть ему чертовски нравилось наблюдать, но только в самом центре тайфуна раскачивающихся рук можно было найти то самое вдохновение и счастье, скрытое под носом.

Мирайя двигалась в такт музыке с закрытыми глазами и самой счастливой беззаботной улыбкой. Рин всегда знал, что она по-прежнему любила гимнастику, и именно поэтому с такой страстью отдавалась танцам, как чему-то маленькому, способному стать большим. Но иногда Мирайя просто прыгала, активно мотая головой — ей нравилось, как развевались волосы в танце. И тогда Рин не понимал — от холода это или переполнявших эмоций. Невидимый свет горел где-то в глубине — согревал закатным солнцем. В этот момент она — больше она, чем в любой другой.

Если движения Мирайи зачастую были рваными, но не лишёнными грации, то Лил удавалось, даже под быстрые песни, сохранить всю нежность, плавность лебедя. И, наблюдая такую раскрепощённость, энергию ядовито-кислотного оттенка, льющуюся через край, невозможно было не пропустить её через себя и стать её частью.

Внезапно, будто выплыв из толпы, появился Филипп и приобнял за плечи Рина и Мирайю. От него несло перегаром и чем-то цитрусовым, возможно, грейпфрутом.

— Веселитесь, ребятки? — он поочерёдно посмотрел на них и продолжил, непринуждённо смеясь. — А вы хорошо смотритесь вместе.

Мирайя высвободилась из импровизированных объятий, брезгливо сбросив руку с плеча, и произнесла, совладав с желанием ударить Филиппа:

— Я считаю, вы друг другу подходите больше. Лил, что думаешь?

— Определённо, — они обменялись улыбками, наблюдая за слегка побледневшим лицом Рина, желающего не то проваливаться под землю, не то отправить туда подруг.

— Серьёзно? Мне кажется, это из-за волос. Рыжий с чёрным хорошо сочетается, — он взъерошил волосы Рина и растворился в толпе, услышав, как его зовут.

— Видишь. Счастье оказалось гораздо ближе, — Мирайя повторила жест Филиппа, заливаясь смехом, а за ней и Лил.

И мигом все перенеслись в детство, в забавы и шалости, раздражающе веселящие. От чего и Рин улыбнулся, окрылённый наивной надеждой, звездой, светившей за тысячи лет, мёртвой, но ещё живой.

***

Спустя часы, когда всеобщее возбуждение прошло, а за ним и десяток людей через забор, компания сидела у бассейна, поглотившего танцующего рябью полумесяц. На лица ложился тёплый синий цвет. Из глубины двора долетали обрывки слов, сложенных в стихи, терявшиеся за простыми разговорами, глупыми шутками, не скованными стенами школы.

Пожалуй, каждому не хватало возможности отвлечься. И пусть лишившаяся одного члена компания — на сегодня — по-прежнему не теряла шарма.

Лил подпевала одними губами, прижавшись к Мирайе, под невесомостью клетчатого пледа.

— Представляете, остался всего лишь год и мы разъедемся по городам, — Филипп не переставал удивляться, как за шесть месяцев они стали настолько родными. И найдётся ли в его амбициозных планах на будущее место для друзей? Смогут ли они также беззаботно проводить время у бассейна, не думая, куда поехать в отпуск, как выплатить кредит и что приготовить на ужин? Ответ на поверхности — конечно, нет.

— Я останусь, — Рин пожал плечами: он давно смирился с мыслью о смерти в Паунале, о существовании, граничащим с никчёмным.

— Неужели ты никуда не собираешься поступать? Такой талант пропадать не должен...

В первый раз они заговорили о будущем. Филипп не сомневался, что Рин пойдёт в художественный, также как и он в своих планах на медицинский. Что-то всегда остаётся простым и естественным, истиной, подобной той, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. И печально больше всего то, что только Филипп удивился уничтожившей саму себя истине.

— Ты видел мои оценки? О стипендии можно забыть... Без неё мне не хватит денег даже на один год, — Рин грустно улыбнулся, упорно не позволяя себе столкнуться с сочувствующим взглядом Филиппа.

— А родители разве не откладывали? — он действительно не мог поверить в самопровозглашённый смертный приговор, пусть это и не тот случай, где возможно бороться.

Рин вымученно усмехнулся, не найдя, что ещё сказать. Наоборот, выискивая пути отступления. И пока Филипп не задал очередной вопрос, Мирайя встряла в разговор:

— Филипп, пожалуйста, прекрати это занудство. Иначе я утоплюсь прямо в этом бассейне.

— Кстати, искупаться никто не хочет? — он определённо был самым пьяным. Впрочем, единственным, для кого алкоголь не повод вести себя иначе.

— С ума сошёл? На улице не больше восемнадцати градусов, — Лил для большей наглядности натянула сильнее плед, пытаясь прикрыть шею от прохладного ветра.

— Ну и что? — Филипп успел расстегнуть рубашку и уже принялся снимать джинсы.

— Я не против, — Мирайя допила содержимое стакана и тоже начала раздеваться.

Они праздновали не начавшееся последнее лето детства со всей присущей сумасбродностью и весельем. Брызги воды окатили сидевших рядом Рина и Лилиан. Возмущённые возгласы сменились смехом. И полностью вымокший Рин присоединился к безумным друзьям, любящим друг друга гораздо больше, чем показывая.

Каждый занимал определённое место. Лилиан, как самый разумный человек компании, принесла полотенца и только опустила ноги в воду. Остальные носились по всему бассейну, не оставляя попыток потопить друг друга, придумав новые правила игры «Марко-Поло», совсем отменившие прежние. Здесь не было места грусти — сплошное счастье размером с море, с бесконечные песчаные берега, исходившего от них тепла.

Мирайя утопила не себя — своё горе. Захлебнулось оно хлоркой до завтрашнего дня.