Нет Мира

Тик-так.

Тик-так.

Часы спешили сказать, что пришло время расплачиваться. Или тонуть в грязи ошибок, сделанных из стекла. Минуты кричали, поедая себя. Мирайя почти кубарем спустилась с лестницы — опаздывала. На шесть часов назначен парад смерти, где она, главный гость, почётно должна занять место у гильотины.

И если снаружи пожар, в доме — спокойствие и уют. Конец света близко, раз полюса поменялись местами, и на кухне слышен смех вместо ругани. Возможно, он всегда там был.

Аманда Форман и миссис Ли пили чай. Беззаботные и со стороны вполне счастливые — не знали, что Мирайя ходит по лезвию ножа. Не подруги: по большей части использовали друг друга, чтобы обсудить городские сплетни — единственное доступное здесь занятие.

Миссис Ли — вполне милая американка корейского происхождения, настолько дружелюбная, что не возражала компании миссис Форман. Пример хозяйственной жены и любящей матери — всегда приносила лимонный пирог, от которого миссис Форман уже тошнило. Но и это её привычное состояние.

— Милая, чудесно выглядишь. Как дела? — весьма преувеличенный комплимент для человека в растянутой кофте и опухшим лицом — следствием приятной ночи, проводов счастья — не дай бог, его поминками.

Мирайя ответила что-то в духе «всё хорошо», пропуская мимо весь окружающий мир — он не больше, чем рябь на воде. И пусть ей было приятно внимание соседки, которого она не встречала дома, все мысли были заняты предстоящим падением, столкновением с землёй, смертельным одиночеством.

— Я так рада. Мне безумно стало страшно за тебя на прошлой неделе. Но как хорошо, что Алекс оказался рядом.

— Алекс?

Одно имя, заставившее отложить войну со шнурками. Мирайю трясло, простая задача не складывалась. Мимо, мимо, мимо. Руки покрылись царапинами. «Кто их вообще высунул?»

— Разве не он? Кто-то ещё тебя на руках носит? — она мило улыбнулась. — Я как увидела, что он пришёл — сразу успокоилась, — миссис Ли обращалась уже к подруге, видимо пытаясь успокоить и её тоже.

Потеряв равновесие, Мирайя врезалась спиной в шкаф. Тело будто пропустило несколько сотен разрядов. А на языке осталось лишь одно слово.

— В субботу? — она тяжело сглотнула, голос стал в миг осипшим, неприятным.

— Тогда ещё такой жуткий ливень был. Думала, подвал затопит. Представляешь? — миссис Ли непринуждённо засмеялась.

Нет. Она могла представить только страх, голубые глаза, кровь и бурбон в стаканах. Марса в папином халате, разговоры про сны и смерть. Ложь, дрожь в коленях, доверие и снова ложь.

Мирайя своей бледностью сравнилась со стеной. Закружила тревога, накрыв оцепенением. Вернулось зрение после нескольких недель слепоты. Она выбежала из дома — свидетеля всего мерзкого, бесчестного. Нога всё норовила выскользнуть из не зашнурованных ботинок — повсеместное отсутствие опоры.

Пройдя десяток метров, захлёбываясь слезами, Мирайя опустилась на асфальт, схватившись за горло. И сквозь образовавшийся ком залилась в нечеловеческом крике, пронизанным отчаянием предательства. Страх осколками врезался в кожу, оставлял невидимые порезы с вполне ощутимой от них болью. Кровь вперемешку с гноем выливалась злостью на себя.

Мимо проезжали машины — спешили уехать отсюда, прочь от города с населением в несколько тысяч человек, прочь от тайн и нездоровых привычек. Привычный мир распадался на части. Мирайя ломалась вместе с ним. Потеряла себя, веру в то, что может видеть, распознать обман. Как иронично — обманывалась в поиске правды, найдя правду хочет вернуться в обман.

Мирайя закурила сигарету, закрывая от ветра дрожащий огонёк такой же дрожащей рукой. Её не просто трясло — выворачивало наружу. Дичайший страх душил в страстных объятиях. Мирайя опустила взгляд вниз, на носки, на ноги, выглядывающие из-под юбки. Синяки зелёного цвета по-прежнему украшали их. Неужели, не только они правда? Не мог человек жить с дырами в груди. Не мог, но всё же жил.

Добровольно впасть в забытье не получалось, она загнана в угол собственными мечтами. Желанное мёртвое стало живым, а вместе с ним тысячи связанных кошмаров. Бойся своих желаний — теперь она просто боится.

Боится, что он в любую минуту ворвётся домой, как делал это ранее. Боится, что сделает что-то плохое. Боится, что связалась с убийцей, хуже — доверилась. Боится увидеть ещё раз. Как бороться с тем, что не понимаешь? Что невозможно, но несёт вред.

Мирайя подняла голову, возвращаясь в гул машин, в реальность, где огненным шаром светило одиночество. Тенью на мгновение пронеслось знакомое лицо. Расплылось в улыбке, исчезло за тонированным стеклом.

— Нет, нет, нет... — Мирайя зажмурила глаза, прочь прогоняя морок. «Он убьёт меня».

— Пусть окажется неправдой, групповой галлюцинацией, злой шуткой. А старуха — такой же помешанной, как я, — слова превращались в молитву, теряли смысл, неустанно повторяясь.

За ночью день. За зимой весна. За распятием раздался колокольный звон, убивая нечистое, отрубая тянувшиеся руки зла. В воздухе застыла фраза, выписанная Донном: «...никогда не спрашивай, по ком звонит колокол». «Он звонит по мне» — ответила Мирайя, улыбнувшись.

— Чёрт! Я опоздала, — она резко поднялась, от чего закружилась голова. И на бегу закурив сигарету, бросилась на встречу ещё не бывшему счастью.

«Если он меня бросит, никто меня не защитит».

Чем ближе подходила Мирайя, тем явственнее чувствовалась петля, затянутая на шее. Вот, уже вырисовывались знакомые черты. Алекс стоял за забором в домашней футболке, гладил кота. И Мирайя сразу поняла, что он хотел сказать.

«Я останусь одна».

Больше не впустит её ни в дом, ни в сердце. Отныне она чужая, незнакомка, проходившая мимо. Дрянные мысли отравляли — шарики ртути под ковром.

— Прости... Возникла одна проблема, — Мирайя косо улыбнулась, нервно заламывая пальцы.

— Не волнуйся, — он поднял руку, жестом приказывая остановиться. Затем коснулся переносицы, собираясь с мыслями.

Пауза.

На Алекса смотрели жалобные глаза. Такой взгляд у младенца, который вот-вот собирается заплакать. Морщится лоб, лицо искажает гримаса, впитавшая вселенскую грусть. Его не успокоить — только следить, терпеть, надеяться.

— Нам нужно расстаться, — Алекс обречённо выдохнул, потупившись куда-то в пол, чтобы только не сталкиваться с глазами, познавшими боль и любовь.

Руки сжались на шее. Лопнули капилляры, глазницы. Кривой стон — так видела Мирайя. Издав истеричный смешок, произнесла:

— Ты меня не любишь? — она точно бы сломалась, согнулась пополам от отрицательного ответа.

— Иногда только любви недостаточно, — Алекс поднял на неё глаза. И боли в них читалось ничуть не меньше. Мерзкой, склизкой, неправильной.

— Ты меня не любишь? — Мирайя сказала громче, готовая от безысходности перейти на крик, всё более усугублявший.

— Я люблю тебя! Люблю! Но какой в любви смысл, если она не приносит счастья?! — и не дав девушке ответить, продолжил уже более мягко. — Мирайя, послушай. Я всё понимаю, я знаю, через что ты прошла... Но я не вижу, что ты меняешься. Просто не вижу.

«Нет, он не понимает. Если бы понимал, не бросил».

— О какой любви ты говоришь, если даже бороться не хочешь?! Я правда пытаюсь, но это сложно.

— Вот! Опять... Всегда я виноват. Понимаешь, так не может больше продолжаться?

— Ну прости меня. Пожалуйста, — она сделала шаг вперёд и тут же в страхе отшатнулась. — Дай последний шанс.

— Я устал, Мирайя.

— Боже, я ведь не справлюсь одна, — она схватилась за голову, стянув волосы до боли. — Как ты не понимаешь. Ты нужен мне.

Со стороны напоминала безумную. «Городская сумасшедшая» — так называл её Филипп. Оттолкнуть её хотелось также сильно, как обнять. Стереть размазанную тушь и больше никогда не видеть.

— Тебе нужен не я... А ты сама. Подружись с ней наконец, — Алекс отвернулся и пошагал к дому. Закрытая калитка — отныне стена.

— Алекс! — больше зов о помощи, чем крик, но и на него парень не обернулся. Шёл ровно, механично — робот или железный человек с вырванным сердцем.

Мирайя пнула забор. Затем ещё раз. «Он никогда не любил меня». Ещё. Позже бессильно сползла по нему же, взглянула на ноги. «Он не спросил, где шнурки — не любит». Упала в бесконечный мрак. День на грани истерики, где всё поочерёдно пытается убить — плата за убийство отношений.

Задушила их собственными руками. Теперь сидит и плачет над мёртвым телом, уговаривая того воскреснуть. «Он любил меня». Счастье песком посыпалось сквозь пальцы.

«Я одна».

Почувствовав следящий взгляд в окне, поднялась. И не один, и не в окне. Чувства настолько обострились, что каждый скрип отдавался в голове эхом ещё два десятка раз. Мирайя несмело осмотрелась: кроны деревьев сгущались, тонули в приближающихся сумерках. Дом у леса походил больше на логово Кощея. Что-то коварное сочилось из темноты, замерев комом в горле.

— Осталось шарахаться каждой тени. Сойти с ума и умереть где-то в канаве, — Мирайя повела плечами, мысленно отказавшись от мрачных мыслей, и, вступив в бой со страхом, бросила камень в дерево напротив.

«А ведь меня действительно могут поджидать за углом» — Мирайя поёжилась, представляя не то нож, перерезающий артерию, не то вонзающиеся в шею клыки. В попытке успокоиться набрала Рина. Дрожь в голосе вперемешку с не утихшими всхлипами исказила слова, но не суть:

— Он меня бросил, — сдавило грудь. Сказанное вслух заставило разрыдаться вновь. Признав, она подвела конец всему и призрачной надежде в том числе.

— Ты где?

— Иду к озеру, — Мирайя то и дело оборачивалась, всматривалась в чащу. Она никогда не боялась темноты.

Мирайя знала, что Рин уже бежит, но паранойя оказалась быстрее. Проклятье — вздрагивать при шелесте листьев, слепо открывать глаза. Больше красные, чем карие, больше напоминавшие цвет размазанной помады, чем руки, испачканные землёй.

Закурила очередную сигарету — лёгкие точно черней рук. Утром была новая пачка, сейчас безвольно валялось четыре в помятом от стресса бумажном гробу. Мирайя не знала, чего хотела больше: плакать, кричать или смеяться, от того делала всё вместе. Пугала белок, ворон, недовольно и не менее оглушительно покидавших гнёзда. В воздухе застыло несущее смерть «кар» — кладбище надежд, кладбище чувств и кошмаров разверзлось под ногами.

Дойдя до кромки воды, Мирайя замертво упала в мягкий, колючий песок. Подобно Иисусу раскинув руки, выгнув тело. Оно содрогалось, из губ вырывался стон. Мирайя обняла себя, плотно сомкнув руки на плечах, и свернувшись в позу эмбриона, лежала, пока грудь не перестала подниматься в унисон с рыданием.

Шум воды успокаивал, убаюкивал. Больше всего хотелось забыться. Ужасная тенденция — корчиться от боли каждые выходные. Она приоткрыла глаза. Песок. Куда-то спешили маленькие крабики. Сердце приняло привычный ритм — то единственно привычное, что осталось. Остальное вырвали с корнем, оставив язвенную рану на месте нормального, заземляющего. «Ничего. Я обязательно переживу и это».

Солнце не слепило — слишком маленькое пряталось за горизонтом. Мирайя выставила вперёд ладошку, скрываясь от оранжевых бликов. «Вот так — ночь». Образы Марса и Алекса кружили ястребами, прилетев на запах мертвечины. Над разлагающимся телом смрад и мухи — они только рады. Убрала ладошку. «И снова день».

Поднялась, отряхнувшись от песка, и опустила руки в воду. В нос ударил резкий запах рыбы, отрезвляя лучше холода. Мирайя смыла грязь, умыла лицо. Приоткрылось детское воспоминание на озере Эль, не самом живописном и чистом. И вдруг погасло. Лето она проведёт здесь, как и пять, шесть лет назад. Побережье Атлантического океана превратилось в тыкву.

— Думаешь, что знаешь, как жить легче? — камень полетел в воду, разбиваясь о зеркальную поверхность. — Не легче...

Мирайя обернулась на шаги. Рин скользил по песочным холмам в старых изношенных кроссовках — походка, больше похожая на танец. В руке звенели две бутылки пива. Он приветственно улыбнулся, от чего образовались ямочки на щеках, и Мирайя бросилась к нему в объятия, уткнувшись носом в плечо. Теплотой окутало грудь, мягким запахом распустившейся весны.

— Что бы ты не думала — ты не одна, — он гладил её свободной рукой по волосам. Мирайя прижималась всё сильнее.

— Я всё испортила. Я всё постоянно порчу.

— Просто дай себе больше времени.

— Он уже меня бросил. Всё зря, — Мирайя посмотрела Рину в глаза. Казалось, обнимали и они, полные вечной тоски.

— В первую очередь для себя.

«Для себя» — эхом повторялись слова.

— Почему нам не везёт с парнями? — Мирайя усмехнулась — дрянная привычка переводить переживания в шутки. Человек строит сложные предложения в три года, но говорить не научился и за жизнь.

Рин отстранился и чуть истерично рассмеялся. Смех оказался настолько заразительным, что Мирайя не удержалась тоже. Господи, как же она его любила. Словно единственные близкие друг другу люди.

— Мне только с одним.

Рин уселся на песок и Мирайя последовала за ним. Они смотрели вдаль: в вечереющем пейзаже таилось что-то магическое, но, увы, не способное исполнять желания.

— Предлагаю утопить своё горе, — Рин протянул Мирайе одну бутылку, сам открыл вторую.

И не было более подходящего слова, способного описать очередной побег от реальности. Они чуму лечили корью. Ну хоть не бессмысленным сжиганием на костре. Не таком уж и бессмысленном выходит, раз тот мог согреть.

— Ты никогда не думал бросить курить? — Мирайя рассматривала сигарету в своей руке, давно сменившую дешёвое пиво.

— Нет... — он откинулся немного назад. — Возможно, так мир кажется менее невыносимым. Мои лёгкие покроются сажей, но я буду жить, — он сделал глоток и тут же отдёрнул руку. — И ненавидеть себя за эту бутылку пива...

Она потянулась и порывисто обняла его:

— Ты не заслуживаешь этого.

— Знаю, — Рин горько улыбнулся. — Я хочу кое-что показать тебе.

— Что?

— Увидишь, — он подал Мирайе руку, помогая подняться.

До конечной цели приходилось пробираться через местные трущобы, запах рвоты и гнили. Мирайя не любила этот район: здесь всегда собиралась куча пьяниц и прочих маргиналов. Под уличными фонарями творилось мракобесие, из дыр вылезали черти и крысы.

И когда они спустились на самое дно социальной лестницы, на них взглянула гейша. Смотрела без глаз, без лица, зато с чёрной дырой. Под красным светом неоновой вывески она выглядела зловеще. Будто сошедшая из ада картина. Равнодушная и одновременно страдальческая.

Вместо деревянного гребня и шпильки — кисти с незасохшей краской. Красное кимоно с рисунком журавля и цветами сакуры поверх голой кожи. Неправильно.

— Выражать эмоции не достойно, — голос Рина разливался мраком, будто смертный приговор.

Гейша сжимала в руке маску, отодранную с кожей, по краям которой сочилась кровь. Не маска — настоящее лицо без белил и яркого макияжа. Забытое, скинутое на растерзание обществу.

— Это я? — Мирайя подошла вплотную к стене, коснулась маски ладонью.

— Да. Но в какой-то мере мы все.

Напоминание Рину. Напоминание миру. Напоминание, посланное неудачным днём, пробитой телом лестницей.

— Не стыдно говорить в слух о желаниях, выражать свои чувства. Плохие. И хорошие тоже, — Рин многозначительно взглянул на девушку.

«Так боялась быть похожей на мать, что стала ею».