Нет Мира

За последнюю неделю Мирайя редко приходила в школу. Простынь в очередной раз сбилась, но никто не пытался поправить её. Они голые лежали на кровати вальтом, говорили, а потом сидели напротив, пили.

— Не уподобляйся этому, — Марс забрал бутылку бурбона, от которой Мирайя не могла отлипнуть.

— Как и ты, — она уткнулась лбом в его плечо, и Марс начал заново заплетать ей волосы. Они волнами струились по спине, по очертившим дугу позвонкам.

— Мне это не вредит. Я пью из-за вкуса, запаха. От бурбона даже нет желания очистить желудок. А ты будто его ждёшь.

Мирайя улыбнулась. Ровно то же она ощущала из-за себя в последние дни. Во все после матча.

— Пофиг. Сегодня можно, — она укусила Марса в плечо.

— Пьют на празднике, а не перед.

— Будешь строить праведника? — недовольная она отодвинулась. Столько прощала ему, оправдывала и игнорировала, чтобы самой стать порочной. Нечестно. — Алкоголь и рядом не стоит с тем, что я слышала от тебя.

— Ты права. Но мне разложения и разврата хватило ещё в двадцатые, — Марс имел ввиду период экспериментов, поисков после смерти Мэри.

— И больше не тянет? — Мирайя встала и подошла к шкафу. — Путь аскетизма, размышлений о морали лучше? Вот твоё «белое»?

— Нет. Всё одинаково скучно и мерзко. Между бесконечной рефлексией Хемингуэйя, закончившейся пулей в висок, и вдохновлённым протестом Берроуза, загонявшим героин в вену, я ничего не выберу, — Марс долил бурбон в стакан. — Всё это — кривое зеркало. Настоящее «белое» в свободе.

А «чёрное» в годах до экономического кризиса, в подаренном Мирайе платье той же эпохи, которое она достала из шкафа и приложила к себе.

— Тогда почему ты хочешь забрать мою свободу? — произнесла Мирайя, всматриваясь в зеркало.

В ответ Марс, не сдержавшись, рассмеялся. Затем подошёл к ней, погладил её плечи и опустил руки, возложенные у груди.

— Какую свободу, Мира? Вот даже сейчас: ты надеваешь самое красивое платье, но для чего? Идёшь в привычную компанию, в обычный дом, ну, чуть более богатый для Паунала. Ты гостья на подобие праздника, где Рин будет выглядеть значительно хуже тебя, — Марс взял Мирайю за подбородок и повернул на себя. — Зачем красть всё внимание?

— Я просто хотела быть красивой, — она понимала, к чему Марс подводил. — И я не знала, что он там будет, когда выбирала одежду.

Вряд ли правда, вряд ли ложь. Рин сомневался звать ли Алекса: они не сильно общались и раньше, а сейчас их подавно ничего не связывало. Но Рин был безмерно благодарен ему за знакомство с Филиппом. За приглашение на вечеринку, когда то, что не могло начаться уже год, наконец произошло. И Алекс согласился, уж непонятно по каким причинам. Может в рамках вежливости, а может из-за того, что тоже всё помнит и не хочет забывать.

— Допустим, — Марс дёрнул щекой. — Почему ты не приходишь в этом платье ко мне? Повод равнозначный, такой же несущественный.

— Не надо меня ни в чём обвинять, — Мирайя, сбросив его руку, отошла к кровати, оделась и внезапно вскрикнула, — Почему я вообще оправдываюсь за платье?!

— Потому что это примитивно, Мирайя, — Марс закатил глаза, объясняя очевидное. — Я живу долго в человеческом обществе и могу чуть ли не читать его мысли. Я многое знаю и не терплю глупость.

— Иногда вещи — просто вещи! Без скрытого смысла, — Мирайя кричала, чтобы заглушить спокойный голос правды. Через пару дней она бы сама отвалилась, подобно кускам грязи на ботинках. Нужно было всего лишь поддаться слабости, перетерпеть и вернуться к прежнему. Но Марс не позволял и становился мишенью. — Ты ведь сам из рубашек не вылезаешь: что в заброшках, что в лесу!

— Именно, — Марс покачал головой и подытожил с какой-то усталостью, — знаешь, что удивительно: в замке, где я рос, были люди без языка. Они манили скрываемым знанием. Но когда я вышел в свет, в их языке не оказалось ничего ценного.

— Ну так возвращайся к тем, кто умнее. И спи с ними! — Мирайя даже не обратила внимание на новые чудовищные подробности.

— Вот и загвоздка. Таких нет, — Марс усмехнулся, развёл руками. Конечно, он преувеличил, но достойные единицы попросту терялись внутри людского рабства.

— Плевать... — Мирайя выдохнула. — Уходи, Марс.

Затем она взяла с тумбочки сигареты и вышла на балкон. Быстро закурила, жмурясь от солнца: оно неприятно слепило, забиралось пятнами в глаза. Но лучше так, чем видеть Марса, неспешно застёгивавшего запонки перед зеркалом. Потом допивавшего бурбон, и уже у двери причёсывавшего волосы. Мирайя раздражённо ударила ладонью по перилам: «да когда же он свалит». И еле сдерживалась, чтобы не прокричать это Марсу в след. Но наконец дверь за ним захлопнулась, и Мирайя в отчаянии сползла на пол:

— Чтоб тебя! Ненавижу.

Как ни странно, проклятья предназначались Алексу. Он — паразит, лечившийся, разве что, выстрелом в лицо. Лицо, которое видело взгляды, улыбку, старую любовь. Или лицо, которому их нарочно показывали, смеясь.

— Хватит. Издеваться. Надо мной, — Мирайя сдавила виски, чтобы мысли об Алексе схлопнулись. Перестали стоять в основе её действий.

Если бы они остались внутри, Мирайя смогла бы безболезненно выкорчевать чувства алкоголем, сексом и сигаретами. Но их достали, вырвали как кишки и оставили рядом с телом. Обратно уже ничего не засунуть, да и трогать не хочется.

Мирайя сама не понимала, откуда взялось платье: от желания наказать или соблазнить Алекса. Но всё одинаково скучно и мерзко, как говорил Марс. Он как обычно прав, и в том, что Мирайя — безвольное существо тоже. И дура, что надстраивает над могилой отношений новую. А может, отталкиваться от этой мысли? Идти к Рину — не к Алексу. И снять наряд, предназначавшийся ему.

Мирайя встала перед зеркалом, опустила тонкие бретели: платье поползло вниз, и верёвочки-ниточки, тянувшиеся из него, тоже. Отражение зашептало: «а помнишь свой последний показ в бордовом цвете, в давящих туфлях? Помнишь, зачем шла?»

— За кем... — Мирайя произнесла одними губами. — Бесконечное-бесконечное движение по кругу.

Она переступила через платье — отражение поплыло, а затем резко выравнилось: «давно пора эволюционировать из куклы в человека. Поздравляю». А человек одевается обычно: в юбку, топ и рубашку. Не выделяясь и не желая никого выделять.

История начала переписываться. Мирайя взяла подарок и направилась к Филиппу, в неизменное место всех тусовок. Его родители почти круглосуточно находились на работе, но даже, если бы сегодняшний день стал исключением, Рин выбрал бы любое место для праздника кроме собственного дома. Или отменил бы его. Эта зона запретная, годившаяся только для сна. Мирайе и Лилиан повезло побывать там пару раз, и заключить, что дом был вполне типичный, сносный. Но тайны его прятались не здесь: дальше под колючей проволокой. Рин редко кого подпускал к ним. Даже две его лучшие подруги знали далеко не всё.

Зато секретов не хранил Филипп. По крайней мере, касающихся Паунала. Он по обыкновению не закрыл калитку, и Мирайя прошла сразу на задний двор. В нос ударил запах жареного мяса. А вскоре открылась картина, как Филипп пытался справиться с дымом, размахивая каким-то журналом в разные стороны. Мирайя, держась на расстоянии, прикрикнула:

— Что ты тут устроил?

— Барбекю, — Филипп от неожиданности вздрогнул, обернулся. — Рин поест хотя бы нормально.

— Спорно, что лучше при гастрите: пицца или приготовленное тобой мясо, — Мирайя всё ещё не рисковала подойти ближе и пропахнуть дымом, пока его кружил ветер во всех направлениях.

— Второе точно вкуснее, — Рин вышел из дома, держа пару соусов в руках.

— Ого, ты уже здесь, — лицо Мирайи сразу подобрело, растянулось в улыбке. — С днём рождения, Рин, — ей пришлось вступить в зону поражения, чтобы обнять друга и вручить подарок: расписанную крафтовую коробку с аэрозольными красками. — Надеюсь, понравится: вроде какие-то крутые... ну ты смотри.

Рин бросил соусы под ноги, чтобы открыть подарок:

— Обалдеть. Они очень, — акцентировал Рин, — крутые. Спасибо, Мирайя, — он сел на каменную плитку, разложил баллончики вокруг себя и начал разглядывать.

Мирайя довольная присела рядом, и её внимание привлекло одно изменение: чёрное, массивное.

— Новые кроссовки?

— Да. Филипп подарил, — Рин заулыбался.

— А у тебя оказывается есть вкус, — обратилась Мирайя к Филиппу. — Правда классные.

— Спасибо, — он усмехнулся. — Не знаю, насколько удобно в них лазить по заброшкам, но... мне понравились.

От резкого порыва ветра Мирайю снова окутал дым. Вряд ли под ним кто-то уже мог расслышать её вишнёвые духи, но дальше пропитываться углями она не хотела.

— Так... делайте, что хотите, но я в этом участвовать не буду, — Мирайя выловила глазами баскетбольный мяч, закатившийся в кусты, и направилась к кольцу, прикреплённому к задней стенке гаража.

— Неужели я настолько плохо играл в четверг, что ты решила занять моё место? — Филипп рассмеялся.

— Ты же заделался великим поваром. Скоро совсем форму потеряешь, — Мирайя бросила мяч в корзину и, забив трёхочковый, продолжила. — Развлекайтесь.

Филипп в ответ лишь присвистнул. Он посчитал её успех везением, причём ужасно комичным от того, что Мирайя не любила баскетбол. Но баскетбол как спорт, как соревнование, как борьбу за очки и позже парня. Баскетбол как игра не требовал обязательного первенства — так показал Алекс. Важно: как игра во дворе. Где не ясно он больше блокировал броски Мирайи или обнимал её. Сейчас точно первое: мяч, срикошетив от воспоминаний, чуть не улетел в бассейн — и Филипп не упустил момента пошутить над этим:

— В меня только не целься.

— Не буду. Но учти, я могу случайно задеть, — съязвила Мирайя.

Она бы хотела погрузиться вновь в монотонные постукивания, действовавшие, на удивление, целительно, но Алекс вылез из головы наружу.

— Всем привет, — он поочерёдно пожал руку Филиппа и Рина и обратился к последнему, протягивая пакет. — С днём рождения.

Затем он заметил Мирайю, замершую с мечом в руках, тоже поздоровался. Обыденно, мимолётно. Мирайя сразу вернулась к своему занятию, стараясь не смотреть в сторону Алекса. Но броски получались всё менее точными, и она начала просто отбивать мяч, ожидая Лил.

— От ненависти до любви один шаг, да? — Алекс подошёл и перехватил мяч.

— Нет. Ни ненависти, ни любви, — Мирайя равнодушно пожала плечами, но безвольное существо, требовавшее восхищения, взяло верх. Она забрала мяч и бросила в кольцо. Удачно. — Развлечение.

— Эй, Филипп! Может Мирайя тебя играть научит?

— Это ты не видел, как она мяч пыталась утопить, — Филипп засмеялся, мотая головой.

Мирайя поправила:

— Помыть.

Её комментарий был проигнорирован, а выпады Алекса становились острее:

— Но всё же лучше, чем кидать соперникам его прямо в руки.

Филипп помолчал. Улыбка сошла с его лица.

— Мы всё обсудили после матча. Их команда сильнее.

— Или лидер.

— Претензии только у тебя, — Филипп сквозь дым приблизился, сжал кулаки.

Мирайя поняла, что пора вмешаться:

— В следующем сезоне разберётесь, кто лучше. Если вас реально я не заменю, — она потянула Алекса за руку и, заметив, как тревожно Рин наблюдал за происходящим, обратилась к нему. — Мясо снимай. Иначе угли будем есть.

Никто не пошевелился. Но перетянуть внимание на себя получилось у Лилиан, появившейся из-за дома с включённой на максимум песней «Happy Birthday». Рин аж вздрогнул от неожиданности.

— И почему вы не веселитесь?

— Тебя ждали, — Филипп улыбнулся. Он мастерски жонглировал эмоциями, точно клоун.

Но Алекс не умел играть, и всё его недовольство читалось на лице. Они замяли конфликт, вступили в вязкое перемирие. Однако каждому стало понятно, что дружба рушилась под весом баскетбола, и, пока кто-нибудь не одержит победу в вечном споре, они из раза в раз будут возвращаться к одному: кто настоящий лидер.

Напряжение рассеивалось усилиями Филиппа и Лил. Они говорили тосты, постоянно шутили и сами смеялись. Лил поминальной атмосферы хватало дома: в нём она и оставляла обречение, а в мир несла только радость. Ей удавалось, и ночь в этом помогала. Под светом огней, тихой музыкой, вином каждый возвращался к тому, что их связывало — совпадениям, событиям, завязанным морским узлом. Прочным и бессильным против ножниц.