Нет Мира

— И что это было?

— Не знаю. Я больше не понимаю себя.

Тянуть, вытягивать. По слову, по смыслу.

Алекс застрял где-то в середине апреля, в своём понимании правильного, когда понимал и игнорировал всю суть отчаянных криков, трясущихся рук, убранных в карманы.

«Жалеешь?» — незаданный вопрос. Острый. Мирайя боялась об него порезать пальцы, срезать. «Жалею ли я?» — ответ крутился калейдоскопом, красивыми картинками из битого стекла. В какой из узоров они складывались?

Сегодня в дом на холме, в последствия прошлого дня, в чёрное платье как первопричину. Бахрома оплетала руки, волосы — шею. Почти связанная Мирайя тащилась сквозь ветер и пыль в своё «долго и счастливо», соревнуясь в безумии с погодой.

Без стука, без спроса они приходили друг к другу. И без исключений. Мирайя курила, присев на корточки, когда Марс открыл дверь. Она сразу потушила сигарету и, поправляя платье, переступила за порог.

— Что скажешь?

— Что и в первый раз. Ты самая красивая девушка, Мира, — он подал ладонь. — Можно твою руку?

Дождавшись ответа, Марс ухватил Мирайю за пальцы и притянул к себе. Бахрома закружилась, совершив почти долгожданный им танец.

— Я ведь сняла его вчера.

— Надо же, — он обхватил её щеки, рассматривая красную помаду на тревожно подрагивающих губах. — Почему?

— Потому что ты прав, — прошептала Мирайя.

Марс наклонился ближе:

— Всегда, — он поцеловал её, нетерпеливо, требовательно, и прижал к стене.

Ветер выл раненым зверем, пробирался сквозь гнилые доски на окнах и в какой-то предсмертной агонии бился о страницы книг. Ветер собирал чёрно-белый узор калейдоскопа: губы к губам, губы к открытой шее, губы к плечам после стянутой с них джинсовой куртки. И разбивал.

Марс намотал волосы Мирайи на пальцы, натянул сильнее. Для удобства. Мирайя забыла для какого. И почему важно смотреть на шатающуюся люстру, ловить глазами пятна. Здесь не было света, мотыльков, и только побелка летела снегом, чтобы осесть на кровь. «Снежинка» пала на открытые губы Мирайи. Клыки пронзили её шею, порвали кожу и, что страшнее — веру.

— Отпусти. Марс! — «снежинка» сорвалась протяжным стоном боли.

Мирайя вырывалась, пыталась оттолкнуть Марса, но тело его было тяжёлым и вовсе не человеческим. Кровь растекалась, заползала под платье тёплой струёй, как было бы при встрече со зверем: «В следующий раз он бы перегрыз тебе горло».

«Вот он следующий раз».

Она не сомневалась, что если бы могла опустить глаза, точно бы увидела чёрную шерсть и пасть с гнилыми зубами.

Шея пульсировала, тело дрожало, слёзы стекали, утопая в крови. Мирайя молила, никогда не молясь:

— Пожалуйста, хватит, Марс. Пожалуйста-а-а, — в окончании мольба перешла в кривые стоны. — Я не могу.

— Не пойму, тебе жить надоело?! — отстранившись, Марс тряхнул Мирайю за плечи, а перемазанное кровью лицо сделалось какой-то дьявольской гримасой. И извлекало из себя не менее омерзительно жуткие слова. — Не дёргайся, и больно не будет.

— Убери клыки от меня! — Мирайя панически закрыла шею руками и дёрнулась в сторону. — Я не разрешала пить свою кровь.

— Как же? — Марс прижал её вновь к стене. — Разрешала. Неделю назад.

— И больше не собиралась!

— Нет? — Марс неподдельно удивился, а затем его голос стал бесстрастно холодным, читавшим закон. — Не говори мне слова «нет». Мы вместе — ты не понимаешь? Я могу пить кровь без всяких условностей.

— Да что за бред! — Мирайя провела руками по лицу, волосам, а затем истерично отдёрнула их. Её затошнило. Она с остервенением начала тереть лоб, щёки тыльной стороной ладони, но кровь впечаталась в кожу, став проклятой отметкой долга перед... перед тем, кто сильнее. Мирайя мотнула головой. — Я ненавижу всё это. Я не твоя кормушка, Марс!

Он отошёл и какое-то время крутил зажигалку, раздумывая:

— Значит найдётся другая. Это просто, — Марс закурил сигарету, ухмыляясь. — Это было сто раз до тебя, — и, выдыхая дым, душил им. — Мои потребности может удовлетворить любая женщина при всей интимности подхода. И ты его знаешь.

— Серьёзно?! Вот твой выбор? — Мирайя не верила ни одному из органов чувств. Пусть всё окажется сном, кошмаром, формулировкой, об которую она ни раз спотыкалась. Ведь каждый из кошмаров назывался реальностью. Но как Марс мог называть её необыкновенной и заменять на любую? Обнимать нежно за плечи и жадно поедать шею? Любить и следом терять первые две буквы? Как он мог быть Марсом и не быть...

— Я ни к чему тебя не принуждал. Ты решила быть со мной. С вампиром, — он выбросил сигарету, приближаясь в миг.

— Вот именно! Быть с тобой, а не твоей едой.

— Может мне тогда соседскими кошками питаться? — Марс дёрнул скулой и сжал челюсти. — Отлавливать крыс? Или умереть от голода? Пойми, я хочу получать удовольствие от жизни, как и ты.

— Но тогда мне придётся страдать! — Мирайя кричала сквозь слёзы, размазывала стрелки по щекам, соединяя чёрное с красным. Почему ей должно быть плохо? Почему ей ходить с высоким воротом и прятать пластырь на шее? Почему поцелуй должен превратиться в распятие?

— Как много драмы — заканчивай, — Марс отошёл, чтобы успокоиться, и прикрыл глаза. — И как мало благодарности за всё... Она могла быть такой простой, но тебе предпочтительнее, чтобы я делил постель с кем-то ещё.

— Нет! — Мирайя ударила руками по стене, отбив ладони. С потолка отвалился внушительный кусок побелки, да и внутри что-то крошилось, погибало. — Ты не можешь со мной так поступить.

— Ты меня не слышишь. А повторять я больше не буду, — Марс достал платок из кармана и вытер рот, затем бросил Мирайе. — Возьми. Вдруг поможет.

Он направился в гостиную, прикуривая на ходу. Мирайя ждала продолжения: она промокнула слёзы и пыталась подтереть хотя бы разводы косметики. Но Марс молчал и не смотрел в её сторону.

— Это всё?

— На сегодня да. Иди, — Марс кинул окурок в камин. — И думай.

Отчаянно чёрное, насильственно красное, но на лицемерно белом пало из рук. Так выглядела любовь. Такую Мирайя выбрала. Она надела куртку, подняла ворот и как-то механично вышла из дома.

Ноги путались от быстрого шага, рябили в глазах и плыли. Солнце слепило. Тяжело ощущать большую дезориентацию, когда не ясно ни куда идти, ни почему вообще нужно идти. Прочь от Марса, прочь от мыслей, клевавших в мозг. Они долбили дырку и сбрасывали туда пережёванную кашу из «почему» нового рода, не давали ответов или объяснений. «Почему я чувствую стыд и вину? Почему злится Марс? Почему его слова идут вразрез с моими убеждениями? Почему его клыки режут моё тело?» Мирайя не понимала ничего. Она хотела спрятаться от людей, опустив голову, чтобы хотя бы они не донимали своими «почему». В воскресенье, невзирая на бешеный ветер, все повылазили на улицу будто с целью посмотреть на её разукрашенное кровью лицо, руки и шею. Но опасения напрасны: никто не обращал на неё внимания, зарывшись в капюшон.

— Мирайя! — Лил крикнула с противоположной стороны дороги, но, когда подруга проигнорировала её, подбежала сама. — Может сходим куда-нибудь? Не хочу домой после службы.

Мирайя мотнула головой и, ускоряя шаг, набросила больше волос на лицо. Поздно и бесполезно. Порывом ветра их сразу снесло назад. Пятна различного происхождения хотели быть засвидетельствованными и отомщёнными. Лил порывисто взяла подругу за локоть, понизила голос:

— Что случилось?

— Всё нормально, — Мирайя хрипло ответила, подавляя слёзы.

— Нет, всё совсем не нормально. Это ведь кровь... боже, и на шее.

— Отстань от меня, — Мирайя сбросила её руку и кричала, уже убегая. — Не лезь в это! Поняла?

Она поняла другое. Вот, что имел ввиду Рин, когда говорил о странном поведении Мирайи. Но Лил пропустила улыбку во всё лицо после недельного запоя и перешла сразу к кровавым подтёкам на теле. Что могло быть дальше, и как она могла это предотвратить? Мирайя никого не подпускала: спивалась одна, изувечивала себя. А Лилиан молилась. Она знала, что Мирайя разозлится, если об этой ситуации узнает кто-то ещё. Она боялась гнева, боялась навредить, истолковать неправильно. И не помочь, когда Мирайе нужна её помощь.

Сейчас ей хотелось лишь покоя. Но когда Мирайя ввалилась домой, семья в полном сборе обедала на кухне, пропитавшейся запахом жареной рыбы.

— Ты голодная? — Аманда Форман крикнула из-за стола.

Не отвечая на вопрос и не разуваясь, Мирайя сразу побежала в ванную. Заперевшись, она прижалась к двери и восстанавливала дыхание. За ней никто не гнался, напротив, она сама переходила из рук в руки палачам. Истязание за истязанием.

Зеркало прибило гвоздями к двери, вставило спички в глаза, заставляя смотреть на то, что Мирайя не могла видеть раньше: «Скажи, неужели ты прекраснее всех на свете?»

Засохшие красные полосы проходили через всё лицо и терялись только в области глаз или чёрных топей. И не ясно, на кого Мирайя смахивала больше: на жертву или убийцу. Самоубийцу. Но и это неполный состав. Запутанные ветром волосы покрывали самый очаг преступления. Мирайя боялась обнажить его. Но прежде чем стереть что-то из памяти, нужно это познать.

Она скинула куртку, подошла к зеркалу. От безобразного вида вблизи хотелось уже выть. Мирайя медленно подняла волосы.

— Что он со мной сделал... — она заплакала, протягивая слова.

Шея выглядела хуже, чем в первый раз. Крови было больше, но она уже успела покрыться корочкой. Кусок кожи болтался оторвавшейся заплаткой на джинсах. Смыть бы кровь и пришить его обратно. Забыть. И не дёргаться.

Мирайя сползла на пол, уткнулась лицом в колени:

— Что он хочет со мной сделать?

Больше самих мучений она боялась желания Марса повторить мучения. Боль он не принимал за боль, измену — за измену. Он стирал все понятия, к которым привыкла Мирайя, но едва ли это минус, раз исчезало и одиночество. Взамен Марс учил её новым опорам, потом расшатывал их и выбивал из-под ног. Сейчас у Мирайи будто не было ничего кроме подаренного и в будущем отобранного Марсом. Что она без него? И что она будет с ним? Обязательно ли в синяках и царапинах или как раньше в любви? Мирайя боялась быть брошенной, и она бросала себя. Она нежно поглаживала косточки, кровеносные сосуды, мягкие ткани и думала: как отдать их на растерзание? Легче упасть замертво, чем переживать это снова и снова. И впротивовес рожала второе:

— Когда я не сопротивляюсь, всё не так страшно.

Эта мысль радовала, даже успокаивала. Вот она формула бывшей любви: с ней истязание переставало быть истязанием, и обвинения в сторону Марса терялись.

— Тогда я это с собой сделала?

Если разбирать произошедшее по составу, по отдельным вопросам, а не рубить сгоряча: что стало следствием чудовищных ран? «Моя неосторожность и глупость» — думала Мирайя. «Хотел ли Марс мне навредить? Очевидно нет».

Не глядя в зеркало, Мирайя разделась, залезла в ванну. Она распарила кожу, чтобы корочки на шее легче сходили; умылась, проскрабировала лицо и снова умылась. Рана щипала от обилия мыла, но пены становилось всё больше.

Насухо обтеревшись, Мирайя достала баночки с кремом для каждой части тела.

Одной половиной она никогда не пользовалась, а вторая принадлежала маме. Только в конце всех процедур Мирайя добралась до аптечки: почти пустая заживляющая мазь лежала сверху.

«Стоило бы купить ещё одну».

Она аккуратно нанесла мазь, дала ей время впитаться и заклеила пластырем шею. Их тоже осталось мало. Закутавшись в полотенце, Мирайя вышла к семье чистой, новой, неиспользованной.