Нет Мира

Падать пришлось через день. На землю, на родную землю. Которая вымыла, выкормила, вылепила то-ли дочь, то-ли её лицо. Собственной ложью Мирайя наградила Паунал и обиделась на него за эту ложь. Смаковала милосердие Нью-Йорка перед потерянными сквозь мысли о его лицемерии. Он, казалось бы, прощал, когда следовало бы не прощать его за сотворенное с человечеством уродство. Хотя бы лично с Мирайей. Она сидела в машине, пряталась от проблем, поджидавших в сумерках. Снаружи проходила черта, переступив которую Мирайя снова попадёт под тонну вранья. И однажды она обязательно раздавит. Так ради чего, спрашивается, было взлетать? Чтобы не только разбиться, но и разбить?

— Мы вернёмся в Нью-Йорк. Я же обещал, — успокаивал Марс, поглаживая колено Мирайи.

— Я грущу не из-за того, что мы там не остались. А из-за того, что приехали сюда.

Наблюдая за отчим домом через лобовое стекло, Мирайя поняла, что стала здесь чужой. Она искренне любила Паунал, она знала, что ничто не сможет его заменить. Но город отказывался подстраиваться под человека, перевиравшего его. Мирайя хотела бы совсем не уезжать из Нью-Йорка, но на самом-то деле ей не было места и в нём. Для того, в кого она превратилась, его не было нигде. Или она просто слишком много в него вкладывала.

— Это не надолго. Поверь.

Мирайя безоговорочно поверит, даже не разбираясь во что. Разве есть у неё выбор? Он давно заложенный и проданный.

— Надеюсь, — Мирайя нехотя потянулась к ручке. — Значит до завтра?

— Да. Пора.

Она вышла из машины и, не торопясь, направилась к дому. Вот свежий воздух, вот обилие зелени… только спокойствие куда-то делось. Оно зиждилось в единственном чёрном пятне неподалёку, постоянном в своём ускользании. Марс всегда дожидался, когда Мирайя войдёт внутрь, и потом уезжал. Но сегодня они долго смотрели друг на друга, на почти невидимые силуэты и вспоминали Нью-Йорк.

Всё доброе растворилось, когда Мирайя провернула ключ в замочной скважине. Оно отправилось в неизвестность вместе с Марсом, и совсем не обещало, что не навсегда. Слетелись только призраки его прежних форм, тревожные, не нашедшие покоя.

— Наконец-то. Вернулась, — Аманда Форман вышла из-за угла, скрестив руки на груди. — Я не стала отвлекать тебя от увлекательнейшего медового месяца… или что там у вас. Но расскажи мне, где ты шлялась две недели. Почему мне звонят из школы и говорят, что на занятиях ты появлялась от силы пару раз?!

Её брови хмурились против воли, углубляли морщины, существовавшие вопреки косметологическим процедурам. А злость, не находя ответной реакции, лишь усиливалась.

— Что молчишь? Объяснения будут?

— Нет, — развязав шнурки, Мирайя двинулась к лестнице. Только одна мысль крутилась в голове: «не трогайте меня, пожалуйста».

Миссис Форман схватила её за руку:

— Я не закончила! — крикнула она. — Что происходит, Мирайя? Алекс прогуливает вместе с тобой?

— Мне нечего тебе ответить, — она дёрнулась, пытаясь скинуть руку.

— Так не пойдёт. Ты сейчас же сядешь и объяснишь наплевательское отношение к своему будущему.

— Да не сдалось мне твоё будущее! Ни школа, ни институт! Понятно?! Этого достаточно?!

— Нет, не достаточно! Я хочу знать…

Мирайя перебила её:

— А я не хочу с тобой разговаривать! — она побежала по лестнице, подскальзываясь на каждой ступеньке из-за колготок. Боясь больше падения пыток матери.

Но Аманда Форман не собиралась догонять Мирайю, ломиться в комнату, требовать будто прозвучавший ответ. Далеко не сразу она прокричала:

— Значит будешь с отцом, когда он вернётся! — потом тихо добавила, — Если я такая плохая…

Мирайя фыркнула, подумав, что отец сам не захочет. Это не интересно. Это не вовремя. Всегда не вовремя.

Захлопнув дверь, она удерживала её спиной, ведь не знала, что мать расправлялась с конфетами под заново включенный индийский сериал. Тишина пала. Да другая. Для глаз, открытых во внутрь, для скорби и плача, для всего, чем стала Мирайя. Для того, кем не стать.

— Как вы меня достали, — Мирайя стучала по двери, отбивая ладони. Думала, что ненавидела больше себя, и била сильнее. — Почему вы не можете молчать?! — она схватилась за ребра, сползая вниз и заливаясь беззвучным криком.

Она устала говорить: наслаивать мерзость, размазывать грязь. Но почему никто не мог этого понять? Отрешение от слов, забытье себя — бесконечно конечный побег в могильную яму. Итог слепости. Ну хотя бы итог. Мирайя порывалась броситься в руки Марса. Неважно, что за заколоченные окна, глухие стены. Неважно, что в клетку… в которой была, наверное, собой. И точно особой. Но не дошла бы даже до балкона. Не дотянулась бы до телефона в сумке. «Не» было больше её, решёткой на пути к решётке.

В коридоре кто-то ходил. Закрыв рот руками, Мирайя прислушивалась, ждала. По лёгким шагам, стихшим у двери, она узнала Фэл и сама провалилась в тишину, перестав дышать. Будто её нет или никогда не было, как криков, обид, сигарет. Ручка над головой еле опустилась и вернулась в исходную позицию, будто тоже никогда не собираясь открывать проход. Будто он не нужен. Он никуда не ведёт. Ему незачем вести. Он не память, а пустота.

Из глаз Мирайи полились слёзы. Не только она сдалась. Не только Паунал чужой: никто и ничто не её. «Её» сестры нет, нет матери, нет отца. Нет, как и нет их первой дочери.

Неожиданно прозвучал тонкий, заплаканный голос, поднятый из сердца:

— Зачем ты это делаешь? — Фэл замолчала, услышав себя. — Всё рушится. И мне страшно. А ты. Ты довольна?

Мирайя захлёбывалась плачем, повторяя в голове «прости». Она вдавливала рот руками, чтобы тот случайно не выдал её. Но Фэл не собиралась уходить:

— Ты не ответишь, да? А я всё равно буду сидеть и ждать ответа, — она опустилась на пол, уткнувшись головой в колени.

Отравленная близость. Вся её дрянь поражала тело Мирайи, умертвляя сантиметр за сантиметром. А добравшись до разума, победило волю. Мирайя согнулась пополам, взявшись за никогда так не болевшее сердце:

— Мне тоже страшно, — полушёпот, скованный немой истерикой, вольными слезами, нагой тишиной.

Этот страх был гораздо страшнее того, что ощущала Фэл. Лишённый желания, надежды его преодолеть. Он безальтернативная концовка во крестах.

— Почему?

Мирайя больше не могла говорить. Свернувшись на полу, она глотала слёзы.

— Я слышу, что ты плачешь!

Фэл испуганно смотрела на дверь, понимая, что ни за что её не откроет. Но что было в силах маленькой девочки? Только уйти. А в уже большой — впиваться ногтями в кожу. До глубоких следов, да лучше клыками, но хотя бы в губы зубами. Загнать глубже жалость и ненависть, заделать их выход. Чтоб конец распухшему телу и судорогам. Чтоб начало обведённому мелом и сну.

Время текучее слёз. Уже пройдено, выучено. Не разжимая кулаков, Мирайя караулила самые пустые мысли:

«Сейчас я встану».

«Сейчас».

«Сей-час».

Голова закружилась, как только она приподнялась на локтях. Живот сводило от голода на перефирии чувств. И чтобы их все отключить, Мирайя на четвереньках ползла к кровати. Пара метров по шершавому ковру — последнее испытание на сегодня. Прощай, боль. Прощай до самого утра.

Борьба с картинками не длилась долго. Мирайя уснула бы и в канаве, и в доме, полном призраков детей. Фантомов родни. Один — внизу, второй — за стенкой, третий — уже в дверях. Там и остался, угрюмый, чтобы случайно не разбудить Мирайю. Стоял, смотрел, и не мог ничего увидеть: ни уличной одежды, ни заправленной постели. Силуэт навсегда оставался силуэтом. Неясным и далёким.

Ничего не сбылось и не сбудется. Они не поговорят и утром, потому что Мирайя до сих пор будет спать, когда он уедет на работу. Ведь до сих пор она спала. Ведь до сих пор десяток грустных взглядов не заменил отца. И кофе будет питься в километрах друг от друга. Если будет.

Не будет.

Плотно завязано с «любит — не любит». Мирайя ушла из дома, не заглядывая на кухню, не сталкиваясь ни с кем. Утро не доброе, не мудрое — трудное. Сначала, чтобы встать, потом — запихнуть себя в душ и одеться. Зато просто идти под долбящие мозг басы, пропуская и их, и знакомые лица.

— Мирайя. Подожди, — Лил схватила подругу за рукав рубашки, поняв, что останавливаться она не собирается.

От касания Мирайю сразу пробрала дрожь. Обернувшись, она скривилась:

— Давай не сейчас.

— Нет. Мы поговорим, пока ты никуда не сбежала.

— Не отчитывай меня, — Мирайя была в шоке от напора: Лил никогда так себя не вела.

— С тобой что-то происходит. Что-то очень плохое. Не ври мне, пожалуйста.

— Где я соврала? Не выдумывай.

— Я приходила к тебе, и знаешь, что мне сказала твоя мама? — Лил выдержала паузу, надеясь на честный ответ Мирайи. И зря: она молчала. — Что ты у Алекса.

— И? Мы не можем общаться?

Наглая ложь. Глаза в глаза. Её разрушить мог один вопрос, ровно как и она — уверенность Лил. Мирайя выдохлась играть: извиняться, подбирать удобные формулировки, сглаживать заострённые ею углы. И, обозлённая, нашла «игру» попроще: приходить и душить. Но если душить, то всех. Без жалости, без возможности продолжить спор.

Лил соображала новые аргументы, но без подготовки они выглядели жалко и совсем несвязно:

— Это не всё. Твоя история про заброшку тоже не сходится.

— Как и твои обвинения. Может вместо них начнёшь мне верить?

— Ты всегда где-то пропадаешь. Я тебя почти не вижу.

— И поэтому ты играешь в шпиона? Скоро мы вообще разъедемся, и что делать будешь?

— Йоу, девчонки! — Филипп отделился от толпы старшеклассников и в два шага оказался перед ними. — Я кое-что придумал.

— Как я рада тебя видеть, — Мирайя ему улыбнулась как можно искреннее и незаметно выдохнула. — Что за супер-идея?

— Хочу вечеринку завтра устроить: расслабимся перед экзаменами. Ну, может, и после них что-то организую… короче, как вам?

— Я не смогу прийти, — Лил потупила глаза в пол. Больше от стыда, что из-за родителей вынуждена сидеть дома.

— Очень жаль, — Мирайя обратилась к ней. — А я приду, Филипп. Всегда за.

— Отлично. Рину не говорите — я сам его найду.

— Не волнуйся, — Мирайя ещё раз улыбнулась, как бы на прощание, и зашагала к школе.

Ей осталось избегать общения с друзьями всего пару недель. Может, за это время они даже не разбегутся от неё, а летом всё наладится. Пропадут школа, ссоры и она.