Нет Мира

Прятаться от людей, от солнца. Провалиться в себя, в траву. Выглядывать жизнь, небо сквозь зелёную листву. И, наверное, радоваться тому в месте, полном несчастий и случаев.

— Вчера ты говорила, как тебе тяжело без меня.

Мирайя помнила:

«Туда… туда…»

«Там… там…»

«Всё» — шептал голос в голове. Крутился навязчивой идеей внутри школьной рутины, заданий по типу вычисления логарифмов и поддержания жизни на лице.

В полубредовом состоянии Мирайя сидела на уроках, и в этом киселе видела Марса. Его возвышенный светлый образ, у которого можно просить спасения. А не, как сейчас, лежащего рядом и водившего пальцами по её руке:

— Что хочешь всегда быть рядом…

Мирайя бежала, пока где-то там звенел звонок. Он догонял её с заваленными тестами, вопросами и печальными глазами Лил. Но затухал, легчал, чем ближе Мирайя к Марсу становилась. И вот, когда она ворвалась к нему читающему в гостиную, звонок пропал. Мир погрузился в тишину. Марс встал. Мирайя уткнулась ему в грудь, мечтая раствориться в объятиях, да в целом в нём: в плоти, в крови чего-то райского, раз спокойного.

— Звала к себе.

Стояли они долго. Дольше, чем обычно Мирайя могла стоять, не шевелясь. Её воздухом был одеколон из горькой полыни, а землёй — сцепленные руки на талии. Затем появились первые слова. Марс повёл её на диван, усаживая к себе на колени. И первые стихи, которые он ранее читал. Рифмы скользили по верхушке сознания, Мирайя курила и думала о том, как волосы Марса напитывались дымом. Как и её. Как они собирались в единое.

— Так зачем сейчас уходишь? — Марс приподнялся на локтях, заглядывая Мирайе в глаза.

— Ты же читаешь людей — прочитай меня.

— У тебя тысячи причин, и одно следствие. Ищешь-ищешь чего-то и возвращаешься ко мне.

Мирайя встала. Через месяца смотрела на разрушенный дом, неизменившееся запустение. И себя, потерянную, как рюкзак с баллончиками краски. Тогда она тоже приходила за одним. Странно, что Марс не понял:

— Счастье. Я всегда ищу счастье.

— Нужно уметь останавливаться.

— Чтобы вечность пролежать с тобой? — оборачиваясь, Мирайя улыбнулась. Так чарующе мученически в приветствии добровольной смерти.

Лучи солнца поедали её тело — так виделся Марсу уход. Он не выдержал, тоже встал, твёрдо заявляя:

— Если в этом счастье — да.

Мирайя улыбнулась шире и, запрокинув голову, начала играть цыганской длинной юбкой, размахивая ею в разные стороны. «Цыганской» — так прозвал Марс за оборки.

— Я хочу танцевать.

— Танцуй со мной, — Марс протянул руку, приглашая. — Правда, потанцуй.

Мирайя тянула с ответом, кружилась сама, сокращая дистанцию. Пока Марс не ухватил её за запястье, притягивая к себе. Аллюзия на вальс, на три его круга, полные безудержного смеха Мирайи. Контакта зрительного, телесного, восхищавшего Марса и нашедшего отражение в его глазах. Всё красиво в этой части постепенного умирания, так безумно накрывшего двоих.

— Но ты не любишь попсу, — Мирайя резко остановилась и поцеловала его. — Пока, Марс.

Он не прощался. А Мирайя, уходя за пределы рая, начала жалеть. Не счастье — целая жизнь из сердца перебилась в минутный танец. А пустота его наполнялась тревогой: что там ждёт на греховной земле? Что ждала она и чего не получит?

Солнце продолжало светить, музыка — играть. Её было слышно за несколько домов: раздражающие перепонки биты. Мирайя рвалась к ним, бежала, как собака за мясом, и застыла перед распахнутыми вратами. В них заходили подростки, задевая Мирайю локтями. Мелькали цветные платья, чудные бусы, серьги. Это было лето с цветочным запахом духов, голыми плечами и коленками, пьянящим яблочным сидром и в босоножках на пробковой подошве. И оно мешало пройти.

Но как же… Мирайя любила танцевать, махать головой до боли в шее, шумные компании, быть в центре внимания. Там же точно счастье. Хоть маленькое. Совсем крохотное. Невидимое человеческому глазу. Ничьему.

— Главное начать, — Мирайя специально сказала вслух, чтобы звучать увереннее.

И всё-таки играет, так самозабвенно, что верит, она — всё ещё есть. И есть её танцы, есть красная помада на губах и пальцы в краске. И тело. Нетронутое тело. О, какой спектакль, исполненный трагизмом, что хочется вздыхать. И плакать, плакать, распухая.

Но танцевать, пока сыта надеждой. В самой гуще толпы, чтоб как раньше, как всегда. Мирайя протискивалась, ловя недовольные взгляды: мало было выпито спиртного для безусловной любви к сущему. В охоте за чувствами её это не волновало. Она закрыла глаза, отдаваясь песне, которая тоску не принимала. Движения становились надрывнее, отчаяннее: как надо привлекали внимание и как бонусом — боль.

Видно, прошлое не работает. Руки, устремлённые в небо, бились о его пределы. Ноги — о стыки каменных плит. Остервенело, чтобы силой покорить танцпол, но прогибался он только под душой без страха. Мирайя злилась, что песня её не забирает. Да как она могла это сделать скрежетом, а не нормальным звуком? Что стоит среди потной толпы, поставившей цель мешаться.

Одни отмазки. Где по-настоящему произошёл сбой? В какой части алгоритма проблема? Мирайя остановилась, открыла глаза. Вокруг мерзкие счастливые лица, которым ничего не нужно, чтобы оставить голоса и колени здесь. Среди них предатели: Филипп и Алекс, хорошо проводившие время в компании «футбольных фанаток».

В голове так и укреплялась теория, что нет Мирайе места с ними. Она думала подойти, но ушла к напиткам, скривившись от обиды. Лучше не трогать ни того, кого никогда не любила, ни того, кого никак не могла разлюбить. Там нет удовольствия, но оно было в танцах. И проблема наверняка в алкоголе.

Попробовав разведённую синюю жижу, Мирайя вылила остатки в траву. Хотелось плеваться от сладости или чем-то её запить:

— Эта тусовка во имя разочарований, а не счастья, — она смотрела на отражение в смертельном для диабетиков чане и думала, как ей себя спасти. Хотя бы на вечер.

Вспомнилась привычка Марса рыться в чужих домах. Наверное, сегодня это уместно, и Мирайя начала пробираться обратно. Зайдя на кухню, она рассмеялась:

— Сколько можно… я просто хочу напиться.

Странный безнадёжный смех. Мирайя могла танцевать всегда. И трезвая, и с растёртыми ногами, и даже не под музыку. А сейчас она, как последний алкоголик, обыскивала незнакомые шкафчики в поисках крепкой выпивки.

Мирайя остановилась от мерзкой мысли, но в углу уже показалась бутылка. Для какого-то приличия она даже покружилась с джином в руках. Как бы: «глядите, я правда танцую». А открывая его, подпевала музыке с улицы:

— Та-та-тара-та-та-та.

«Родной спирт. Понятный. Разрушающий со мной мою жизнь», — думала Мирайя и пела:

— Та-та.

И пила, наблюдая веселье за окнами. Пьянея, ненавидела каждого, кто к нему принадлежал. И всё же насильно мечтала к нему вернуться.

«А вдруг…»

А вдруг показался Алекс, когда Мирайя вышла на улицу. Они чуть не зацепились локтями и оба замерли, увидев друг друга. Умышленно Алекс так бы и не осмелился к ней подойти: пару раз набирал сообщение и стирал, убеждая себя в манипуляции Мирайи. Может таким образом она хочет его вернуть? Вывести на разговор, заболтать. Но хмурость, с которой подошла Лил, и последующая поспешность уйти не давали покоя.

— Красивая юбка. Тебе правда идёт красный, — он запинался, подбирая слова, и думал, что ведёт себя, как дурак, волнуясь зря.

— Спасибо.

От его неловкости Мирайе самой стало не по себе, и ни капли счастья она не испытала от вымученного комплимента. Алекс же уцепился за юбку, как за спасательный круг, и выше глаз не поднимал, то и дело поправляя волосы:

— Мне Лилиан какие-то странные вопросы задавала. Объяснишь? —

Он наклонился, чтобы лучше слышать. И хорошо. Не заметил, как расширились из-за страха глаза Мирайи. Она быстро собрала лицо и придумала что-то невнятное в надежде, что Лил хватило мозгов не рассказывать подробностей. Иначе спустя пару вопросов Алекс добрался бы до правды. И дело не в силе ума, упёртости — Мирайя бы просто сломалась.

— Забей… Лил просто не поняла прикола.

Алекс кивнул. Затем его взгляд скользнул по бутылке виски, которую Мирайя пыталась спрятать за спиной.

— У тебя точно всё хорошо?

— Да. Всё отлично. — Мирайя улыбнулась, думая, какое ему нахрен дело.

А Алекс — что даже у него не всё отлично. Но может это означало хотя бы «нормально»? Очень уж он хотел убедить себя, что тревога его — вымысел. Что Мирайя в порядке. И продолжить её забывать.

— Ладно… не пей много.

С этими словами Алекс ушёл, не дожидаясь известного ответа бывшей: «Ты же знаешь меня». И своего: «Знаю».

— Как же легко ты сдался, — прошептала Мирайя и тут же запила обиду джином. — В общем-то, как всегда.

Как возможно испытывать столько деструктивных чувств одновременно? Любое взаимодействие Мирайи с внешним миром приводило к страданию. Ей хотелось рухнуть на землю, прямо в ноги танцующим. Чтоб мучиться, когда её топтали, но никогда больше. Разговор без сути, зато со смыслом причинить ей боль равнодушием. Как много боли Мирайя в себя вмещала, и почему-то ещё могла вмещать.

Единственный танец, который остался — макабр, прямо на её кладбище жизни. Когда она успела потерять себя? Куда пропала личность? И эти вопросы настолько страшны, что Мирайя боялась убрать руку с алкогольной бутылки. Не говоря о том, чтобы уйти к ним в тишину.

Огибая людей, Мирайя ходила по заднему двору, присасывалась к бутылке и игнорировала все попытки с ней познакомиться, потанцевать, переспать. Стемнело, и атмосфера стала более раскованной. Стемнело, и Мирайя запнулась о ноги парня, сидящего на земле. Это был Рин. Он не поднял головы — курил, смотря прямо перед собой. Странно его видеть после всех непрочитанных сообщений.

Мирайя тоже села, облокотившись о стену. Вниз тянуло давно.

— Как дела?

— Мне хочется разбить лицо об стену.

Пока получилось только руки. Совсем свежие ранки краснели на костяшках — единственное цветное на бледной коже Рина. Мирайя смотрела на лицо мертвеца, на почти недвигающиеся губы и удивлялась, как он мог говорить. И пахло от этих губ непривычно: жжёной травой.

— Это ведь не табак?

Голова Рина лишь дёрнулась на пару сантиметров вправо.

— Хочешь? — он протянул косяк Мирайе и, не моргая, глядел внутрь толпы. Или себя.

— Да.

Она ни разу не курила траву и почему-то была уверена, что Рин тоже. Но, даже не думав, сделала затяжку. Никто не верил в завтрашний день. Так-то ни во что. Поэтому просто ждали, когда полегчает, и вели диалог с молчанием. Каждый свой.

Через пару минут, теряясь за музыкой, послышался хриплый шёпот:

— Что делать, Мирайя?

Вопрос как бы в пустоту. Вызванный потребностью убедиться, что ответа нет. Что нет места ни для дискуссий, ни для философских споров. Это правда тупик. А позади завал пещерный. Рин не искал никакого выхода, совета, потому что сегодня понял — счастливым ему не быть. Всё зря. И жизнь вся зря.

— А надо ли делать? Я всегда говорила — да. А может — нет?

Может нет никакой разницы в том, чтобы рыдать сейчас или рыдать потом? Её выборы бесполезны, так зачем вообще выбирать?

От единения взглядов Рину стало чуть радостнее. Нет, это не ощущение поддержки, не предвидение истории, как вы справитесь вместе. Скорее мысль, что, держась за руки, будете ложиться под поезд. И за них он цеплялся дальше, чтобы осторожно, как привык, показать кусочек разбитой души.

— Тогда от чего будет хуже?

— Видимо, от всего, — Мирайя отпила джин, то ли кривясь, то ли улыбаясь. — Я уже ничего не знаю.

Нет. Пожалуй, что-то одно она знала, ведь только что видела: любовь — самая страшная смерть. Там внутри толпы был предмет страдания и женского внимания. Были медленные танцы под быстрые песни и, очевидно, руки. Очевидно держащие косу. Вот так вот пляшет смерть: под алкогольным опьянением и ремиксы Snoop Dogg.

— Где ты взял траву?

— У Лотта. Мы встретились у входа, — вдруг Рин решил продолжить; старый знакомый — единственное безболезненное воспоминание за день. — Я хотел стрельнуть сигарету, денег с собой не было… Жаль его: добрый он. Сказал, позже рассчитаемся… Наверное, будет брать пиво за мой счёт. Или так оставит.

Мирайя молчала. Она не представляла, о ком говорит Рин, да и всё равно было.

— Не помнишь его? Высокий, худой, почти лысый, — помимо того, что Лотт был на четыре года старше, это всё, что мог сказать Рин.

— Он ещё здесь?

— Вряд ли. А может по-прежнему сидит у ворот.

Не то чтобы Рин не понимал, зачем Мирайя спрашивает. Не то чтобы его это сейчас волновало. Он говорил что-то незначительное, простое, потому что молчать уже невыносимо. А кричать здесь не мог. Зато Мирайя не видела смысла в своих действиях. Зачем вопросы… зачем она встала, опрокинув бутылку, зачем ушла. Чтобы Рин смотрел на переливающийся джин и в итоге выпил?

Мирайю шатало: она старалась идти ближе к стенам, чтобы заваливаться на них, а не людей. Тяжёлое это занятие, когда нет ни сил, ни возможности двигать ногами. Пройдя оживлённую часть двора, Мирайя остановилась, глубоко задышала. Тут будто уже чувствовался запах воздуха, а не смеси одеколона и пота. Недолго. Появилась парочка, начавшая курить ну очень мерзкие сигареты. Их запах, наверное, перекручивал лёгкие.

— Лотт? — Мирайя увидела худую фигуру с черепом, блестящим под луной.

Но парень не ответил, завернул за гараж. Мирайя двинулась за ним, но, уперевшись в стену, никого не нашла.

— Чертовщина какая-то, — пробурчала она, а следом дёрнулась от новой мысли. — Галлюцинации…

Мирайя уже хотела бежать домой: уснуть и не видеть, как мстит мозг за покушение на двойное убийство. Но внезапно разглядела приоткрытую дверь, слившуюся со стенами и темнотой. Странно, что Филипп её не закрыл. Но не более чем прятки с воображением.

Зайдя внутрь, Мирайя погрузилась в полную тьму: она водила руками в попытке нащупать выключатель и постоянно цеплялась за какие-то полки. Двигаться в узком, заставленном пространстве было ещё страшнее, поэтому она просто застыла на месте.

— Ты здесь?

Незнакомый голос ответил:

— Здесь. Рассказывай, что тебе нужно.

И свет зажёгся.

— Твою мать! — закричала Мирайя, увидев Марса перед собой.

Он прищурился, расплываясь в презрительной улыбке:

— Может счастье?

— Да пошёл ты, — Мирайя потянулась к ручке, но Марс тут же захлопнул дверь. С грохотом, вероятно, слышном каждому.

— Зачем эта проверка? Чёрт! Да и слежка?!

— Я забочусь о тебе, Мира. И только в этом моя вина.

— Я не могу уже терпеть твою «заботу». Не могу! — она выкрикивала ему в лицо всю обиду и трясла головой. — Не перестанешь, и я уйду.

Марс чуть не рассмеялся:

— К кому? К Алексу?

— Например. Он будет рад мне.

— Неужели. С тобой он улыбался также искренне, как с той блондинкой? — Марс замолчал в ожидании ответа.

Мирайя не рискнула врать: помнила это противное довольное лицо, когда они обжимались друг с другом. Будто вокруг никого нет. Конкретно её нет.

— Ты сама всё видела.

Она открыла рот, заглатывая воздух, который от чего-то кончался в груди.

— Я ведь не держу. Проверь, — Марс толкнул дверь, и та распахнулась. — Скажи, что была дурой. Посмотри, поверит ли он в этот раз. Пробуй, Мирайя. Пробуй стать ненужной.

Слёзы катились по её щекам. От того, как больно смотреть в ледяные глаза, готовые с ней расстаться. От того, как страшно их потерять, что даже не моргаешь. Лишь бы они не ушли и не выбросили.

— Тогда хватит заниматься дурью. Наркотики ещё никому не помогали, — Марс взял её за запястье, целуя в лоб. — Идём.

— Куда? — Мирайя вытерла лицо о плечо.

— Туда, где не придётся прятать твои красные глаза. Или ты ещё не натанцевалась?

— Прекрати… — она стукнула его в спину. — Или я укушу тебя.

Марс улыбнулся:

— Давай только под звёздами.