Нет Мира

«Я тебя очень прошу: не подведи меня».

На кровать летели тетрадки.

«Только попробуй завалить экзамены».

Закрывались глаза.

После жутчайшего похмелья плыли сказанные сейчас и когда-то слова. Даже не доплывали, становясь пеной на бумаге и в воздухе. Складывался бред из сна и войн, объединённых жаждой существования, но ни разу не наполненные смыслом. Нужно знать среди сотен голосов, нужно сдать весь набор цифр, нужно не Мирайе.

— Нет, эти даты невозможно выучить.

Школьная столовая мало подходила для зубрежки, как и Мирайя к ней. Она пялилась в учебник ради какого-то спокойствия, что никто не обвинит в безделье, не скажет отвлекающего слова.

— За пятнадцать минут точно, — Лил оставила попытки выскаблить правду из Мирайи, слишком уж больно они обходились, но не зацепиться за очередное подтверждение своей правоты не могла.

Только толку от неё: пока Мирайя не разберётся с головой, никого в неё не пустит.

— Мне бы и жизни не хватило, — устало парировала Мирайя и снова уткнулась в учебник.

Рина не интересовала словесная борьба, даже не стол, за которым он наблюдал. Там было весело, то есть по обыкновению весело, поскольку сидел Филипп, уверенный в себе, в знаниях, в будущем. И девушка с закрученными волосами, протанцевавшая с ним весь вечер, а сейчас, уверенная в своей преданности золотистого ретривера, висела на его плече и что-то шептала на ухо с улыбкой вселенского наслаждения. И от чувства служения чуть его не лизала, хоть и не получая реакции большей, чем остальные. А может, это дело привычное настолько, что Филипп уже не обращал внимания. Достаточно широко улыбаться, толком ни на кого не глядя, и постоянно цепляться за глаза Рина, то ли впадавшие внутрь, то ли выпадавшие из глазниц. Всё для того, чтобы ненадолго отдохнуть от гримасы бесконечного счастья, пока уголки губ тянулись вниз. Но миг есть миг. Лицо уходило, как только новая история попадала за стол. Их нещадно закидывал Алекс, уверенный, что наконец занимает своё место, но все равно косящийся назад.

Вот так выглядело яркое представление, вроде бы видное Рину, но проходящее вскользь. Все роли заменялись призраками и возвращались, когда он отвлекался на разрисовывание-перечеркивание белого листа. Так со стороны казалось Лилиан, нервно повторяющей французский, экзамен по которому был назначен только на четверг. В очередной раз издевательства над карандашом она спросила:

— Что у тебя там?

Рин написал букву «N» поверх еще угадывающегося человеческого силуэта:

— Формула распада. Число нераспавшихся радиоактивных ядер равно... равно, — он вспоминал, — Какому-то отношению, — и опустив голову на стол, издал последние слова. — Это бесполезно.

Подруги переглянулись. Казалось, через секунду Рин возьмёт карандаш и воткнёт его в глотку. А сказать-то против нечего. Не физика выливалась в отчаяние, её не было вообще, но в этой беспомощности Мирайя лишь смогла выдавить:

— Но я почему-то учу...

Лил ничего не добавила, и разговор иссяк сам собой. Когда-то один из самых громких столов законсервировался тишиной, и столько повылезало проплешин, что даже Филипп не мог их залепить.

— Ты совсем не спал? — он положил руку на спину Рина, привлекая внимание.

Рин поднял голову, и фиолетовые круги под глазами заговорили сами. Беда не в них, а в том, что губы молчали, и в ответ слышался только тихий вздох.

— Зря вы так с моей тусовкой поступили, — перешёл к весёлому Филипп. — Не сидели бы сейчас такие грустные.

— Если я сижу «грустная» и была на твоей тусовке, значит ли это, что она прошла не очень? — Мирайя надавила на последние слова, звучащие сильно мягче её эмоций. Уместнее было бы сказать «катастрофически плохо».

— Серьёзно? Я не видел тебя, — искренее удивился Филипп. — Рин, а ты был?

— Недолго.

Он ответил не сразу, разрисовывая тетрадь скетчами уже получеловеческих существ с непропорционально длинными ногами и руками. Субботу хотелось совсем вычеркнуть из памяти. Зато Мирайя вспоминала за двоих.

— Может, ты был слишком занят? Или тебя кто-то отвлекал?

Филипп издёвки не понял, как и причины, почему они не встретились.

— Как-то неправильно получилось. Я думал мы, как обычно, все вместе останемся.

— История сама себя не выучит, уж не обижайся, — Мирайя пожала плечами и показушно вернулась к учебнику.

— Надеюсь, ты не из-за истории сбежал? — Филипп, обратился к Рину, надеясь хотя бы от него услышать искренний ответ.

Но их прервала та самая девушка с вечеринки:

— Ну ты куда ушёл, Филипп?! — она взяла его под руку, потянув на себя. — Без тебя так скучно.

От её неожиданного появления, казалось, вздрогнули все. Не поворачиваясь к ней, Филипп бросил:

— Скоро вернусь, — и, улыбаясь, продолжил ждать ответ Рина.

— Прости.

Он встал из-за стола, тетрадкой цепляя кружку, не видя её ни до, ни после того, как растекался недопитый чай. Рин быстро растворялся среди школьной толпы, а в образовавшемся озере плавал его сломанный карандаш.

— Что это было?

Филипп уже вытер салфетками лужу и зачем-то переключился на пятна на джинсах. К нему тут же прилипла подружка, которая минуту назад почти выпрыгнула из-за стола.

— Дурак ты. Вот и всё, — ответила Мирайя почти разочарованно.

Филипп не выдержал:

— Да что я сделал?!

— Ничего. Как обычно, ничего, — она подняла руки в жесте, будто сдаётся, что, собственно, и хотела сделать перед этим тупым непониманием.

— Ты наезжаешь на него просто так, — вмешалась девушка.

— Тебя никто не спрашивал.

— Мирайя... — Филипп собирался сказать, что она ведёт себя грубо, но Мирайя сразу перебила.

— Что?! Хочешь защищать подружку — пожалуйста. А я за Рином.

Она ещё не успела встать, как Филипп ответил внезапно серьёзно:

— Я сам.

— Ты хоть знаешь, куда он пошёл?

— Знаю, — положив карандаш в карман джинсов, Филипп покинул стол.

За ним побежала и девушка, но он быстро её развернул.

— Какая же я невыносимая. Почему ты меня не прерываешь? — обратилась Мирайя к молчавшей всё время Лил.

— Это вредно, — она пожала плечами.

— Да, — ядовито бросила Мирайя и ушла во двор курить.

Может, Филипп предпочёл бы и не знать, какое серое место выбрал Рин. «Там тихо» — ответил он, замеченный у служебного помещения. Ещё и пусто: кроме закрытой лестницы, ведущей на крышу, не было ничего, и никого, кто бы запретил попытки туда проникнуть. Филипп не понимал, как можно было себя чувствовать спокойно в этой каморке, самой глубокой сердечной тоске, запрятанной у всех на виду. Как не понимал Рин, зачем раз за разом попадать в окружение незнакомых, неинтересных врагов.

Во второй раз Филипп открыл дверь в кошмар, лишённый источников света. Без них не выходило улыбаться, шутить, то есть единственное, что он умел делать. На полу, прижавшись к стене, сидел Рин, крутил зажигалку в руках и смотрел сквозь огонь. На недвигающиеся разноцветные «Nike».

Для Филиппа было непривычно говорить. Так, чтобы слова наполнялись им, желанием слушать и чувствовать. Но с Рином это вырывалось естественно и неловко:

— Что случилось?

Рин покачал головой, выдавая молчаливое «всё хорошо». Слишком лживое, чтобы с ним не заспорили слёзы. И слишком желанное, чтобы их не прятать за выставленными перед лицом руками.

— Рин... — Филипп подошёл ближе, не веря глазам. — Ты плачешь?

Откуда у него вообще были силы противостоять слезам? Они всё текли из-под ресниц и текли, как бы Рин не жмурился. Филипп тоже не знал, как их прекратить, никогда не сталкиваясь с подобным. Он сам был готов заплакать или биться об стену, но вряд ли помогло бы хоть что-нибудь. Поэтому, опустившись на колено, он дотронулся до руки Рина, чтобы тот, наверное, не боялся, не думал, что один. Чтобы всё, что не мог сказать Филипп. И тогда заговорил Рин:

— Я хочу, чтобы всё закончилось, — он открыл блестящие разбитым стеклом глаза. — Я так устал.

И к этим осколкам Филипп добавил свое сердце. Когда же целый океан, который он любил, поместили в бутылку из-под водки? И бросили? Насколько же для Рина был враждебен мир, что смерть представлялась милее жизни? Филипп мог бы обозвать это ересью и спорить тысячу раз, где счастье. Но как объяснить то, во что человек не верит? А не верит, потому что не видел. Филипп мог только пообещать:

— Всё наладится.

— Как?

Надрывный голос резанул по ушам, по частицам сердца, тонувшим в крови.

— Отца выпускают, — Рин закусил губу, пытаясь справиться с рыданием. — Он человека убил, понимаешь? Своего собутыльника.

— Что? — вырвался тупой вопрос.

Мысли тяжело формировались в голове. Мозг Филиппа не справлялся с шокирующей информацией, что бывает и так. Что вот она жизнь, полная «счастья».

— Он тебя не тронет. Я...

От усмешки Рина внутри всё сжалось, и Филипп остановился на полуслове.

— Прости, — голова сама опустилась, — я правда дурак.

Его накрыло чувство невыносимого стыда перед глазами напротив. Ничего страшнее их не было. Рин смотрел через самые реальные кошмары: летящие стулья, удары наотмашь. И плакал от боли, родной и знакомой, которая вот-вот проломит дверь. От болючих синяков, перешедших в будущее. Только и ставших его коротким будущем.

Как же Рин всегда улыбался рядом с ним? И как же он может перестать? Филипп сам был готов задушить его отца, чтобы Рин плакал только от счастья. Чтобы лежал рядом на траве, обсуждая звезды. Много рисовал, гордился работами и мечтал, чтобы их увидели.

Чтобы Рин был. И ямочки на его щеках.

— Ты можешь пожить у меня.

Филипп взял его руки в свои. И Рин начал их выдергивать, отчаянно тряся головой:

— Пожалуйста, не предлагай мне этого.

— Я хочу, чтобы ты был в безопасности.

— Нет. Мне там не место, — Рин не выдержал: встал, пятясь в сторону. Он знал, к чему это приведёт, и ему будет в сто раз больнее. — Чёрт! — он ударил стену. — Ты сам не понимаешь?

Считаясь умнее многих, он правда понимал далеко не всё. Особенно, почему его предложение ужаснее деспотичного отца. Но он точно был уверен в одной мысли:

— Рин, послушай... — Филипп поднялся к нему. — Я с ума сойду, зная, что тебе там плохо.

У Рина веры не осталось ни во что. Он пялился в дверь и думал сбежать, жалея о сказанных словах.

«Молчать и смотреть. И молча умирать. Смотря умирать» — всё, что он сегодня предал.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — Филипп терпеливо ждал, почти молясь, когда Рин переведёт свой потухший взгляд. — Я по-прежнему с тобой. И буду всегда, если ты захочешь.

— У тебя есть куча девчонок.

— У меня есть только ты, — Филипп встал напротив, доставая что-то из кармана. — И этот карандаш.

Рин про него забыл, хотя тетрадка с рисунками и недописанной формулой распада всё время лежала рядом. Он взялся за сломанный грифель и снова заплакал.

— Ты куда? Я же сказал, что он мой, — улыбнулся Филипп. И получил улыбку сквозь слёзы в ответ.