Нет Мира

Три широкие улыбки на три ни разу не модельные позы. Да и наряды далеки от кутюр. Рин в фиолетовой рубашке, пропавшей позднее без вести, Лил — с гигантским бантом наперевес. Мирайя похлеще елки увешана бусами, подвесками всевозможных размеров, усиливавших безумие леопардового принта. Без чёлки, но уже с красной помадой. Без мысли о том, что это последняя невыпавшая возможность выиграть несуществующий приз за самый нелепый костюм. Её последнее лето детства.

Она обсчиталась, думая, что впереди ещё год. Что лицо останется прежним. Мирайя смотрела на полароидный снимок у зеркала, а локоны сыпались по голым плечам. Выстраданные завитки, обожженые пальцы против убранных заколкой волос. Меняла ли Мирайю так чёлка, как она менялась сама в недовольную, асоциальную, идеальную. По прихоти Марса, по его деньгам спадали длинные рукава, и струилась атласная ткань по ногам. Он достал Мирайю из-под учебников в уже истекавшую неделю июня и прикрыл вид побежденного наукой за кукольной одеждой. Тех самых кукол на верхней полке, не имевших ничего общего с барби, улыбками и мечтами, но с вечно грустными глазами над рюшами и бантами. Это интересно. Это по-другому — надеть что-то достойно чистое рубашкам Марса. Так было в магазине, когда сыпались комплименты, и была надежда провести школьную дискотеку как год назад. Сейчас всё не так, вплоть до платья.

Мирайе нравилось быть интерьерной куклой, слишком хрупкой и красивой, чтобы с ней играть. Но, боже, честнее этой фотографии никто не говорил: «Что делают с девушкой в белом? Берут. Без разбора куда или как». И сама Мирайя видела — белый на прощанье, где конец завязывался лентами на запястьях, очаровательными наручниками. Белый как отсутствие цвета, фон для синяков.

Мало, мало живой крови. И руки сами потянулись к красной помаде и колготкам под неё. Мирайя наконец стала походить на себя, ровно как на неё походило успешно сдать экзамены без подготовки, помириться с матерью без слов. Это сходства с кем угодно, а как насчёт различий? Как забыть про то, что на школьный праздник ей совсем не хотелось идти? Что осточертело заставлять себя веселиться, забрасывать бывшие радости землёй? На самом деле просто. Достаточно помнить, что она самая прекрасная девушка, как и пару месяцев назад. Что вишнёвый аромат не выветривается, а плечи покрываются поцелуями. Что так должно быть всегда.

— Ну нет же, нет, — Мирайя сорвала фотографию со стены. — Почему не так?

Она знала ответ, но боли от этого не становилось меньше. Наверное, потому что хотела, очень хотела всё вернуть. То настоящее счастье, когда даже не знала Алекса, когда были только друзья и она сама.

Мирайя обратно приклеила фотографию и вышла, когда та под шум упала вниз. С работы как раз вернулся мистер Форман и вместо приветствия, как обычно, выдал шутку:

— Отца на свадьбу ты решила не приглашать?

— Не заслужил, — сходу ответила Мирайя.

Повисла пауза. Мистер Форман смотрел на так быстро выросшую красавицу-дочку, а перед глазами всплывали картинки, как она малышкой плещется в речке и бесконечно смеётся.

— Не знаю, буду ли сегодня ночевать дома, так что заранее «спокойной ночи», — Мирайя бросила в сумку ключи и, обходя замершего в пороге отца, направилась к школе.

Не знала, потому что надеялась не вернуться. Верила, что Марс её куда-нибудь заберёт. Он просто обязан отвезти к морю после того, как она вырядилась для него. Или из-за него. Из-за того, что проходит этот нежеланный путь — последнее подтверждение окончания всего. Предел дружбы. Предел Мирайи.

Она шла одна. В руках сигарета. В голове воспоминания, как шли втроём. Это было правильно. Правильно веселиться, вливать в себя пиво прямо на улице. Славить лето громкими голосами и звоном бутылок. Сейчас это удел других. Кучки подростков, которых обогнала Мирайя. Девчонки еле перебирали ногами из-за десятисантиметровых каблуков и выпитого непонятного спиртного в пакете. Они предлагали и Мирайе после навешанных комплиментов. Она даже думала согласиться, но компания тогда бы её не отпустила. Пришлось бы слушать дурацкие разговоры, говорить самой. Быть человеком.

Мирайя выбирала сигареты, занимающие пальцы и мозг. И бестолково смотреть вперёд, абстрагируясь от шума. До сих пор от него становилось дурно. В момент, когда слабость особенно накрыла, сопровождаясь спазмами в животе, Мирайе пришлось сесть на бордюр.

— Когда же это закончится...

Она сложила ладони в молитвенном жесте и на пару секунд закрыла глаза. Ещё хуже. Жаркий воздух усиливал тошноту. Хотелось лечь на газон. Плевать на платье — оно и так запятнано. Лучше вообще сорвать его, чтобы не чувствовать духоты.

Тогда компания старшеклассников поравнялась с Мирайей. Кто-то быстро отвёл взгляд, возвращаясь к глупым шуточкам, но одна из девочек притормозила, спрашивая:

— Тоже ноги? — и закричала. — К чёрту туфли!

После этих слов она разулась и побежала вперёд, размахивая обувью. Остальная компания рванула за ней. Всё произошло настолько быстро, что Мирайя успела только поднять глаза, как силуэты начали исчезать. «Наконец-то» — подумала она и глубоко задышала.

Мирайя концентрировалась на вдохах и выдохах, но мысли сами возвращались к безумной девчонке. И раздражала она невероятно — новая городская сумасшедшая без туфель и стыда, но с тысячью звенящих подвесок на шее.

Тошнота самую малость отпустила, и этого было достаточно, чтобы идти дальше. Мирайя не могла позволить себе сдаться по такой ерунде, перестать играть дрянной спектакль. Сегодня же финал. И, может быть, возможность встать на ноги. Поэтому Мирайя шла. Стирала со лба пот и сохраняла лицо. Хоть что-то она же должна сохранить.

Скоро показалась школа. Дорога из пыли, не прибитой дождём, будто отбросила её на километры. Мирайя победно вздохнула — ей снова хотелось упасть на землю. Хотя бы на неё. Но лучше уж протянуть до спортзала, где работал кондиционер и не приходилось рвать одежду на теле.

— Нет... Лучше бы упала, — прошептала Мирайя, увидев Алекса у ворот. Он стоял с ребятами из команды, также сменившими повседневные футболки на рубашки.

Мирайя не хотела здороваться, но Алекс сразу почувствовал вишнёвый аромат духов и развернулся:

— Вау. Ты словно ангел.

— Надеюсь, не падший, — находу ответила Мирайя.

— Нет... — Алекс пошёл за ней. — Я не думал увидеть тебя такой.

— Какой?

— Я сам не пойму. Ты всегда красивая, необыкновенная... — он засмущался, опуская голову. — А сейчас не ты.

«Не я» — подумала Мирайя, и следом подвернулся каблук, выворачивая ногу. Алекс успел ухватить Мирайю за локоть, когда она чуть не свалилась с лестницы. Её рука так и вцепилась мертвой хваткой в рубашку. Так правильно.

— Осторожно, — наконец произнёс Алекс и поспешно ушел. Какой же он дурак, что начал разговор. Но как же невозможно молчать рядом.

Страршеклассники спешили к торжественной речи, задевали плечами всё недвигавшуюся Мирайю. Больно. Каждый раз ей больно, когда Алекс делает шаг и бросает.

— Так вы вместе или нет? — наклонился к Мирайе парень с вьющимися волосами, прикрывавшими глаза. Это один из баскетболистов, с которыми общался Алекс. Возможно, он их когда-то даже знакомил. Скорее всего.

— Нет.

— Ясненько. Я, кстати, Уилл. — он улыбнулся. — Давай помогу — у тебя нога, наверное, болит.

Мирайя взяла его под руку. Не то чтобы ей не хотелось сразу от него избавиться, но она правда еле держалась. Не только из-за дурацких каблуков.

До спортзала Уилл успел сделать пару комплиментов, пригласить погулять и разочароваться в неудавшемся разговоре. Поэтому быстро оставил Мирайю и пошёл к своим на трибуну. Большинство школьников уже расположилось на местах, болтая под ненавязчивую музыку. Другие собрались в группки по периметру зала — в местах, не украшенных шарами, и занимались ровно тем же.

Друзья Мирайи сидели на последнем ряду — их она легко нашла по приметной рыжей копне Филиппа. С трудом пробираясь по чужим ногам, Мирайя наконец добралась до свободного места между Рином и Лилиан:

— Вы тут с утра что ли?

— Ну нам же не надо крутиться у зеркала весь день, — ответил Филипп за себя и, видимо, за Рина.

— По твоим лимонам видно, — Мирайя указала на его недогавайскую рубашку и обратилась к Лил. — Мне нравится, что ты не изменяешь бантам.

Лил коснулась парочки бантов, красовавшихся уже на груди, и улыбнулась:

— А ты всегда удивляешь.

— Очень красивое платье, — добавил Рин. Ему, как и Мирайе, совсем не хотелось присутствовать на танцах. Какие танцы, если он спать не может. Только много-много думать о будущем. И не о том, где надо выбирать праздничную одежду.

За взаимными любезностями все школьники как раз расселись, и начали подходить преподаватели. Заключительным был директор. Тогда музыка, знаменуя торжественную часть, совсем стихла. Но едва ли монотонная речь директора была интереснее лекции. Только в конце она приобрела краски, и Мирайя снова включилась:

— Вы никогда не будете более молодыми и свободными, чем сейчас. Без экзаменов, без поступлений, без кредитов, семей и детей. Нет, я не знаю, как сложатся ваши судьбы. И может, ваша свобода еще впереди. Но я все равно скажу: пусть это лето вам запомнится на всю жизнь. Проведите его шумно и ярко, с друзьями, которых, возможно, скоро уже не увидите, со всей полнотой и любовью. И пусть этот школьный праздник станет первым счастливым воспоминанием.

На Лил так произвела впечатление речь, что она тут же взяла Мирайю за руку и прошептала:

— Пообещай, что это не последнее наше лето.

— Я... Как я могу...

— Нет, пообещай. Пообещай, что не забудешь про меня.

Мирайя сама была готова умолять, чтобы её не бросили, забыли все дрянные поступки. Но почему-то Лил просила первая. Как она могла так сильно её любить, несмотря на сказанную мерзость, Мирайя не понимала. Но ей так стало хорошо внутри, так тепло от мысли, что она нужна сейчас и потом. Что поверила в свои слова:

— Обещаю. Колледж не изменит нашу дружбу.

Что говорили преподаватели было уже не так важно. Преимущественно короткие пожелания продуктивных каникул в разных формулировках. Все ждали танцы, поэтому аплодисменты с каждым разом становились все более вялыми.

Наконец с формальностями было покончено. Потух свет, и спортзал заполнился цветными лучами. Школьники вскочили с мест, сразу погружаясь в ритм музыки, а дежурные преподаватели разбились по углам, чтобы следить за порядком. Дождавшись, когда толпа рассосётся, Мирайя с друзьями тоже спустились.

— Давайте я вас сфоткаю, — предложил Филипп.

Мирайя не удержалась от шутки:

— Как это мило. Будешь смотреть на фотографию и плакать, вспоминая меня.

— Обязательно. Сделай только лицо поприятнее.

Она и улыбнулась во все зубы — перепалки с Филиппом радовали до сих пор. Лил положила голову на плечо подруги, а Рин просто пристроился рядом. Не любил он позировать.

— Может ты тоже хочешь сфоткаться? — спросила Лил после пары сделанных кадров.

— Нет. Пусть у вас будет традиция.

Мирайя закатила глаза, улыбаясь:

— И откуда ты всё знаешь...

— Готово. Теперь танцуем до утра?

Мало кто разделял энтузиазм Филиппа. Может, если бы Мирайю не тошнило, она продержалась бы дольше чем полторы песни, но от активного движения головой ей стало резко хуже. Она отошла к подпиравшему стенку и наблюдала, как Лил пыталась соответствовать Филиппу. Было видно, что одной ей это удавалось сложнее. Речь директора добавила сомнений в вечнось дружбы, которая в последние месяцы треснула и так. Быстрый уход Мирайи с «танцпола» воспринимался таким же красным флагом, но Лил старалась больше себя не мучать и просто верить подруге. Так она хотя бы продолжала с ней общаться.

— Помню, в прошлом году мне даже не пришлось заставлять тебя танцевать, — произнесла Мирайя.

— Ты меня напоила.

— А ты сильно и не сопротивлялся.

Помолчали.

— Я всё равно рад, что пришёл... Тут не пахнет скорбью.

Рин говорил про атмосферу, что сложилась в доме Филиппа. По лицам полным сострадания и попыткам в непринужденную беседу складывалось ощущение, что кто-то по меньшей мере умер. Филипп, конечно, пытался донести родителям, что лучше вести себя как обычно. Но сердце у них все равно болело за обиженного ребёнка.

— Не встречался с отцом?

— Нет. Зато бабушка каждый день звонит, чтобы объяснить, как это неправильно.

— Она думает, что вы сможете быть семьёй?

Рин покачал головой:

— Очень хочет в это верить.

Продолжать дальше разговор Мирайя не решилась. Рину всегда было некомфортно, когда они касались личных тем. А об отце он перестал говорить с момента его заключения, то есть шесть лет назад. И хотел бы — ещё больше. Хотя бы обещанные десять.

Скоро подошла Лил, чтобы отдышаться. Она выкладывалась наполную после домашнего ареста. В целом многие поуставали и уже сидели на трибунах. А может дело в том, как сильно успело прогреться помещение от толпы. В её центре воздух был особенно тяжёлый, и парням пришлось закатать рукава, чтобы полностью не свариться и не попадать в обморок. Рост температуры Мирайя ощущала и с самого края, тоже обливаясь потом. Тело уже не хотело держаться, и Мирайя собиралась сесть на трибуну. Возможно, чуть ниже было бы прохладнее. Но тут появился Филипп:

— Так, забастовщики, — он хлопнул по плечам Рина и Мирайю. — Почему не танцуете?

— Ой, уйди, — Мирайя отдёрнулась. — Ты весь мокрый.

Рин ей подыграл:

— Мда, так себе реклама, Филипп.

— Ещё и ты против меня. Тогда сдаюсь, — он поднял руки вверх. — Будем зажигать с Лил.

И началась первая медленная песня, почти заглушаемая припадочным смехом.

— Знаешь, я, пожалуй, откажусь. — ответила Лил, отдышавшись.

— Боюсь, он не переживёт этого.

Но Филипп уже не обращал на Мирайю внимания. Он улыбался под слезливую мелодию, и ему было просто хорошо стоять. Со всеми близкими ему людьми. Мирайе же близких не хватало. Одного или последнего, или единственного стало видно, когда толпа заменилась парочками. Самыми быстрыми, теми, кто не имел ничего в сердце, теми, кто без памяти любил. Сомневающиеся стояли в нерешительности, осматривали все вокруг и только набирались с силами сделать шаг вперёд. Таким был Алекс. Мирайя не могла залезть к нему в голову, но была уверена, что он не сводит с неё глаз в ответ. Эти гляделки на расстоянии в десяток метров разрывали ей сердце. Эти зелёные глаза, которые видели только её среди всех. Так далеко, прямо как в песне. Так подающе надежду на будущее. И так Алекс пошёл вперёд. Мирайя следила, боясь сделать шаг, но расстояние стремительно уменьшалась. И настолько решительным Алекс был только перед расставанием. Алекс шёл прокурором, военным, по прямой к своей цели. Смотрели все. И слушали слова мольбы, длящиеся уже с минуту. Смотрели все, как Алекс пригласил на танец девушку с трибуны. Как они прижимались друг к другу.

— Я же не сумасшедшая, да? Вы это тоже видели? — Мирайя удивительно точно попала в отчаянный голос артиста.

Друзья не решались ничего ответить. Они тоже что-то почувствовали. Перед разочарованием, конечно же.

— Филипп, ты же знаешь, кто она? Я помню её с последней вечеринки.

— Вроде Элла.

— Мне плевать, как её зовут. Они встречаются?

— Не думаю... Нет. Алекс мне ничего не говорил.

Филипп старался говорить аккуратно, ему было жаль Мирайю. Потому что он знал, как Алекс любит её. Что Элла, что кто-нибудь ещё по типу Эллы, ни юмором, ни улыбкой не заставят открывать рот от восхищения и глаза сиять. Что из-за этой безумной любви он отказался от Мирайи. Он видел лучшее для неё — силу и независимость без опорного плеча и руки помощи.

— Мне плохо, — тихо произнесла Мирайя. Игнорировать, что тошнота подступила к самому горлу, больше не получалось.

— Смотреть на это? — спросил Рин.

— Нет, натурально плохо.

— Идём в туалет, — Лил взяла подругу под руку.

Мирайя не стала возражать. Собственно, ей казалось, что пара минут и её вырвет прямо на платье. Возможно, таков эффект от новой пассии Алекса. Но при уже нормальном свете коридора Лил заметила, как побледнело лицо Мирайи и глаза будто стухли. Им тяжело было держать себя открытыми, и постепенно веки тянулись вниз.

— Держись, пожалуйста.

Мирайя не отвечала, то ли опасаясь открывать рот, то ли из-за невозможности это сделать. Силы уходили на вялый перебор ногами. В туалете Лил открутила холодную воду, и Мирайя смогла умыться, по-тихоньку приходя в себя. Но не успела она ещё поднять голову от раковины, как рвотный позыв заставил бежать к кабинке. И под ритмичный звук бьющейся незакрытой дверки опустошался желудок, и из живота выходили последние бабочки по Алексу. Когда всё стихло, и Мирайя просто сидела на плитке, закрыв глаза, Лил спросила:

— Что с тобой?

— Не знаю. Может, не стоит запивать курицу какао.

Мирайя встала, чтобы прополаскать рот и снова умыться. Отражение в зеркале до сих пор было мёртвое, но дополненное парой капель рвоты под грудью.

— Я ненавижу этот день, — сказала Мирайя, отстирывая мылом платье. — И Алекса. Козёл!

— Но ты бы согласилась, если бы он пригласил тебя на танец?

— Да! И если бы предложил сойтись — тоже!

Мирайя с остервенением тёрла ткань, разводя просто мокрое пятно, и наконец, психанув, опустилась на плитку. Лил тоже присела, обнимая подругу за плечи.

— Мы думали, ты пережила расставание... — Лил так хотела узнать, что же происходило с Мирайей, помочь, а сейчас не могла подобрать слов поддержки.

— Конечно пережила. Я... я просто устала.

— Давай я провожу тебя домой.

— Не нужно. Не хочу, чтобы ты пропускала всё веселье.

Мирайя поняла, что наговорила лишнего. Какой-то нескончаемый поток из её рта. Даже самые личные, сокровенные мысли полезли вперёд. И надо было срочно сдавать назад.

— Ты дойдёшь сама?

— Да. Я в порядке, — Мирайя поднялась. — Иди к ребятам. Я ещё раз умоюсь и тоже пойду.

Лилиан неуверенно кивнула и вышла из туалета. Большего ей бы все равно не удалось услышать, раз даже меньшее скрывалось. Мирайя врала насчёт самочувствия: ей было невыносимо душно. Только полностью растеревшись холодной водой и изрядно намочив платье, она решилась как-нибудь дойти домой.

Коридор был необычно пустым и чуть пугающим из-за давящих по бокам шкафчиков. Практически дорога в рай, но точно с проникающим в стеклянную дверь светом. Мирайя двигалась на удивление уверенно, слушая доносящуюся музыку. Так было проще отвлечься от никак не проходившей тошноты. Внезапно позади раздался голос.

— Уже натанцевалась?

Мирайя не сразу поняла, что принадлежал он не преподавателю. Обернувшись, она дёрнулась от неожиданности — уже в метре от неё стоял Марс в чёрном костюме.

— Не люблю, когда ты так делаешь.

— Я хотел рассмотреть тебя поближе.

— Лучше не смотри, — она вспомнила, как у неё сбилась укладка и смазалась помада от воды и туалетной бумаги. И, конечно, платье в пыли и с пятном.

— Пойдём, — Марс, не комментируя, взял её за руку и потащил в обратную от входной двери сторону.

— Марс, мне не хорошо. Давай домой.

— Пойдём. Ты такого ещё не видела.

— За три года здесь я не видела только тебя.

Тем не менее Мирайя послушно последовала за Марсом. Будто даже добровольно. Поэтому и не хотела спорить. Марс повёл её к служебным помещениям, к конкретному, где иногда прятался Рин. Догадаться о конечной точке было не сложно.

— Ты же не будешь ломать замок? — спросила Мирайя, когда они остановились у двери. — Мне тут ещё учиться.

— Нет. Я нашёл пару ключей, — Марс тут же достал один из кармана и провернул в скважине.

Они зашли в абсолютно чёрную каморку. Мирайя зажгла свет. Ей показалось, что ни разу освещённым этот склад тряпок она не видела. Мирайю пугало, как Марс проник в единственное нетронутое им место, меняя всё собой.

— Полагаю, от крыши тоже есть ключи?

— Удивлена?

Мирайя покачала головой:

— Не понимаю, зачем ты это делаешь.

Тем временем поддался последний замок, скрывавший проход наверх и десять ступенек, которые Мирайя потом проклинала. Закружилась голова, и чуть потемнело в глазах. Поэтому к центру крыши Мирайя двигалась на доверии к Марсу, его руке в своей.

Ах, если бы Мирайя была в силах созерцать красоту. И пусть три этажа — совсем не тридцать два, что были в Нью-Йорке, но они гораздо свободнее, незастеклённее. И семейные домики купались в солнечных лучах, а не их заменителях. И тут правда можно было лететь. Сперва, конечно, падать. Чтобы этого не допустить, Мирайя посильнее опёрлась на Марса, прикрыла глаза. Ей не хватало только свежести воздуха. Духа.

— Я всё ещё жду танец с тобой.

«А я — когда отпустит» — подумала Мирайя, на самом деле понимая, что не дождётся.

Марс провёл рукой по её бедру:

— Твоё платье создано для медленных танцев.

— Если только для медленных, — Мирайя решила, что как-нибудь его переживёт, если они не будут резко двигаться.

Мирайя развернулась, соединяя их с Марсом руки и опустила голову на плечо. Талию придерживала его ладонь, грудь — в целом её тело. Она скорее висела на Марсе, а тот довольствовался близостью. Немного раскачиваясь, они рисовали круг на одном месте и слушали птиц, отдыхавших на крыше. Покой, безмолвие и вишнёвый аромат. Ими наслаждался Марс, соскучившись. В период экзаменационной недели Мирайя попрятала нежность и выбирала сон с учебниками, а не с ним.

А Мирайя пожелала бы спокойствие желудка. Она только убрала голову с плеча, как тошнота подступила к горлу, и рвота мгновенно оказалась на полу. Благодаря вампирской реакции Марс успел отодвинуться, и его кожаные туфли пострадали от желчи лишь слегка.

— Только ты могла всё так испортить.

Марс, скривившись, протёр платком обувь и протянул его Мирайе. Она сидела на корточках и смотрела вперёд дрожащими от сдерживаемых слёз глазами.

— Что ж, не забудь закрыть за собой.

Платок упал ей под ноги, за ним — ключи. И Марс ушёл.

Как же Мирайе было плохо. Она даже стыда не чувствовала, до того мозг не тратил сил на лишние эмоции. Улегшись на пол, Мирайя беззвучно плакала. Оказывается, предательство могло быть и таким. Когда Алекс поступил также, её спас Марс. А чья очередь спасать теперь? Кто будет отмывать в душе все-все оставленные пятна? Да и кто их вообще разберёт...

На телефон пришло уведомление. Мирайя не сразу достала телефон, борясь с потоком слёз, затекавших в уши. Это было сообщение от Филиппа со сделанными сегодня фотографиями и подписью «не раскисай». Ребята решили, что Мирайя уже дома. Но её «дом» ушёл.