Нет Мира

Полусемейный ужин проходил в тишине. С наступлением у дочек каникул зацепки к диалогу исчезли, да и сама миссис Форман не любила отвлекаться от еды и портить аппетит.

— Мам, я не говорила — мы с Алексом собираемся поехать в кемпинг.

Мирайя дождалась, пока она доест, прежде чем начинать разговор. Аманда Форман вытерла губы салфеткой, взяла тарелки и, направляясь к раковине, наконец спросила:

— Когда?

— Завтра.

— Вы теперь каждый месяц будете по походам ходить?! — она помолчала, внутренне смиряясь. — И на долго?

— Не знаю. Как получится. Может, на дней пять.

Вмешалась Фэл:

— Значит будете жить в лесу? Не боишься медведей?

— Там и без медведей проблем хватает, — миссис Форман имела ввиду убогие туалеты и неудобные настилы для палаток. — И в кого ты такая любительница природы?

Мирайя не ответила. Все воспоминания о походах кончались средней школой, комарами и ночью в роще Паунала. Это казалось забавным приключением, но не когда, ветер чудился рычанием диких животных. Может, и стоило провалиться дальше в юность, в счастливые пятнадцать лет, но Мирайя решила идти в детство, во время, когда даже не задумывалась о таком понятии. Она шла к бабушке. К тому, что от неё осталось — не продавшийся дом вопреки всем усилиям матери.

— Я Алекса давно не видела, — миссис Форман вспомнила, как раньше он чуть ли не каждый день сидел у них дома. — Он же завтра зайдёт?

Мирайя кивнула и встала из-за стола:

— Ты, наверное, будешь на работе...

Конечно, Алекс не зайдёт. Он ещё вчера улетел в Майами. К теплому океану, к лучшему лету, которое когда-то планировал провести с Мирайей. Но бросил её спустя три дня от этой замечательной новости.

Мирайя ушла, чтобы не участвовать в допросе, ему посвящённом. Не отвечать про оценки на экзаменах, спортивные достижения. Обычно, Алекс сам отвечал, а она закатывала глаза и быстрее тащила его в спальню. То же самое Мирайя проделала в одиночку. Только тащилась уже на задний двор.

На кровавом небе садилось солнце — наступила пора летних закатов. Мирайя легла на траву, раскинув руки, и думала: «Зачем я это делаю?». Облака ответа не давали. Да, даже не поддерживали её собственный — что пришло время решать.

Марс её подвёл. Пропал, пока она училась жить с тошнотой и тяжестью в желудке от любого приёма пищи. Мирайя слишком много пила и мало ела, дай бог, дважды за день — вот организм и сдался. Наступило очищение. Спальня превратилась в санаторий, который Мирайя не покидала из-за недостатка сил. Она даже не брала в руки телефон — от него тошнило — но перебирала рисунки, хранившиеся с самого детства. Бумага слоями ложилась на ковёр, Мирайя закапывалась в эту ностальгию с кривопостроенными лицами и непонятными тенями. Родители, Лилиан, Рин сменяли друг друга и сменялись повзрослевшими копиями. И вдруг закончились.

Дойдя до последнего портрета Лил, сделанного ещё в больнице, Мирайя рухнула с построенных за два дня сахарных облаков. Ей срочно захотелось взять в руки каранадаш, следовать воображению и... так ничего не нарисовать. Она ударилась об белый лист.

Вторая попытка наступила сегодня, когда Фэл уехала на танцы. Прекратились безостановочные домашние тренировки из-за скорой поездки в Нью-Йорк, и в полной тишине Мирайя смогла сесть за рисование. Против воли появлялись разметка, наброски такого незнакомого для руки лица Филиппа. Мирайя надеялась, что новая задача обратится забытым фанатизмом, но только стирались контуры и в бешенстве мялись листы. Способность воспроизводить красоту, видеть её на листах нельзя было заставить объявиться. А Мирайя всё ждала, когда результат её устроит, курила прямо за столом и продолжала насилие над Филиппом и собой.

Стук в дверь остановил час садизма. Мирайя думала, что пришла Лил — она переживала за её состояние и часто писала. Вспоминая слова подруги со школьного праздника, её поведение сейчас, продиктованное желанием быть рядом, Мирайя действительно радовалась Лил. И улыбаясь, открывая дверь, она рассчитывала увидеть именно её.

— Пустишь? — от долгого ожидания Марс облокотился на дверной косяк, скрестив руки на груди. Прежде он заходил сам.

— Нет.

Мирайя сразу толкнула дверь вперёд, но Марс выставил вперёд ладонь, не давая ей захлопнуться. И сильнее надавив, он открыл её полностью.

— Я сам войду.

— Зачем? — Мирайя отошла в конец коридора. — Неужели забыл, что в этом доме нет бурбона?

— Ох, Мирайя, я давно уже пью только тебя.

Она скривилась:

— Как мерзко.

— Напротив, — Марс постепенно подбирался ближе, и ходили они уже в гостиной вокруг дивана. — Ты не думала, что так я соединяюсь с тобой? Но в понимании больше чем плотском? Что это ответ на твой призыв быть ближе?

Мгновенное обезоружение словами о связи и близости. Мирайя услышала, как они по-прежнему нужны Марсу, что ни от них, ни от неё он не отказывался. Так от чего он сбежал? Мирайя сжала ткань ночной сорочки, спрашивая:

— Почему ты пришёл только сейчас?

Марс подошёл, пригладил её волосы и наклонился к уху:

— Не хотел пугать Фэлис.

У Мирайи наворачивались слёзы от того, что она собиралась сказать сейчас. От воспоминаний, как не знала, куда деть украденные ключи, как бросила их у двери в спортзал и как в истерике плелась домой, закрывая рот руками.

— А зачем бросил меня на крыше?

— Как же прелестны твои вопросы. Что, почему, зачем... Нескончаемая философия, — Марс приподнял её подбородок, встречаясь с мокрыми глазами. — Попробуй другие: почему прихожу всегда я? Почему ты рвёшься ко мне только во время печали?

Мирайя дёрнулась, разворачивая лицо к окну. Молчала на правду, несправедливую к Марсу.

— Ми-и-и-ра, — протянул он, — это просто пример. Мне не нужны ответы. Мне нравится возвращаться в твой дом. Видеть тебя. И то, как ты счастлива, что рядом со мной... Это ведь так?

— Конечно, так, — Мирайя порывисто обняла Марса, прижимаясь к груди. — Только не бросай меня, пожалуйста.

Ей открылась новая тайна — какой уязвимой она была без Марса. И это страшное-страшное беспомощное одиночество одновременно связывало их по рукам, ногам и бросало по сторонам. Очевидно, по разорванным частям. Мирайя почему-то уже не верила, что предательство не повторится вновь. И после — она хотела выжить.

Марс мог её крепко держать сейчас, гладить волосы, спину. Мог целовать губы, щёки, шею — говорить, как он по ним скучал. Забираться руками под ночнушку, да и снимать её. И, конечно, снимать тело. Одно женское тело.

Этот обыкновенный день мог продолжаться целое лето. После целого мая. После любви, боли, чего-то общего из них, сорока градусов бурбона, секса и тоски. Марс мог бы в этих днях безумно сиять, светить каждый уголок сломленного разума Мирайи. А мог бы и нет.

Мирайя лежала на траве, потерянная во всём, что надумала. А свежие раны красовались на бёдрах. Марсу особенно понравилось пить из них, прикасаться к промежности, выворачивая интимность на максимум. Мирайе — не прятать шею, ведь отныне все пластыри видел только Марс, собственноручно их приклеивая на им же вымытую от крови кожу. И Мирайя была согласна полностью покрыться ранами, чтобы только не ощущать пустоту при неизбежном уходе Марса за месяцем вперёд.

Все вокруг становились добрее, забывчивее. Родители и друзья не кидались обвинениями, ссоры заменились на разговоры ни о чём и шутки — вот она, бывшая всегда повседневность. А воздуха Мирайе так и не хватало. Разруха внутри не зарастала цветами — её всё больше покидала жизнь. Так Мирайя поняла, что абсолютной радости ей с Марсом не достичь. Нужно что-то ещё.

Нет. До конца она ничего не понимала, потому убеждала себя не бросать безумную затею. Счастливые дни с бабушкой кружили голову: там и ягоды, и песни, и рассказы о ней молодой. Мирайя уверовала, смотря старые рисунки из деревни, что счастье осталось там и сейчас. И почему-то его должно быть кратно больше, чем в их последнюю встречу с бабушкиным домом прошедшей зимой.

Мирайя в очередной раз бежала и очень боялась побега. Поссориться с Марсом — ну и ладно, он тоже молча пропадал. Пусть поменяется с ней местами, пусть платит... Так оправдывала Мирайя решение ничего ему не говорить, не просить понять, отпустить. Она не хотела расставания, и Марс бы не захотел. Не пустил — поехал бы тоже. И это всё бы сломало. Потому что с Марсом Мирайя думала только о Марсе и как бы это «с» длилось дольше.

Ночь выдалась тревожная. Мирайя крутилась на постели и сквозь сны изводила себя диалогом: всё ли правильно она делает. Привёл он, увы, к головной боли на утро. И раз значимого аргумента против не прозвучало, Мирайя сделала последнее, чтобы не передумать — договорилась о встрече с Лил. Закинув в рюкзак пижаму, зубную щётку и немного еды, отыскав ключи и, главное, взяв папку с бумагой Мирайя была готова. Она не стала дожидаться, когда Фэл уедет на тренировку — слишком мало времени оставалось бы до теоретического прихода Марса. Поэтому на случай маминых распросов Мирайя соврала сестре, что Алексу нужно помочь собрать вещи и поедут они от его дома. Из вранья ей было выбраться не просто — но лучше так, чем объяснять матери, что она потеряла в Богом забытом месте. Сама миссис Форман была готова приезжать туда два раза в год и также на два дня.

Честно, Мирайя понятия не имела приедет ли автобус, да и ходит ли он вообще. Это междугородний маршрут с никому не нужными остановками посреди поля. Сидя на скамейке, бестолково заламывая пальцы и поправляя кольца, Мирайя ждала Лил. Эти занятия наскучили быстро, и она придумала другое не менее весёлое — смотреть на рисунок, который хотела подарить подруге. Один из первых хорошо получившихся, где они были вдвоём. Мирайя тогда активно срисовывала с фотографий, пытаясь обучиться пропорциям, а ту «фотосессию» на Рождество, устроенную мамой Лил, любила особенно сильно. Под украшенной ёлкой, среди подарков, которые распакуют только на следующее утро, сидели две лучшие подруги, заканчивавшие младшую школу.

К остановке подошли мама с дочкой — девочке на вид было лет восемь. Она неустанно говорила о своих куклах, как у них мало одежды, да и вообще только один «Кен» на всех «Барби». Посадив ребёнка на скамейку, женщина сразу направилась к соседнему зданию, где разрешалось курить. Девочка обратила внимание на Мирайю, придвинулась ближе:

— Ва-ау, ты так красиво рисуешь!

Мирайя улыбнулась. Этому рисунку было года четыре, и сейчас она видела десяток ошибок, хотя когда-то тоже считала его гениальным.

— А я умею птичек из бумаги делать. Хочешь покажу?

Как же Мирайю отбросило в детство: неумолимую жестокость больницы и подоженных Рином фениксов за их общее счастье. Спустя семь лет с ней сидел новый ангел в сарафане с бабочками и розовых босоножках. Мирайя достала из папки белый лист и протянула его девочке:

— Давай.

— Ты тоже бери. Я научу тебя. Это просто.

Она послушалась, и под чётким руководством ребёнка сгибала бумагу. Получился, конечно, не феникс — они с Рином сломали голову и в одиннадцать в попытке понять, что и куда заворачивать. Птичка напоминала голубку, но длинный хвост выдавал, что это не она.

— А теперь делаем волшебный цветок, — девочка, полностью освоившись, потянулась к бумаге.

— Почему волшебный?

— Потому что все хотят его найти, но не могут.

Мирайя вопросов больше не задавала: не умела она с детьми общаться. Мама девочки тоже вмешиваться не спешила, разговаривая по телефону и посматривая на дорогу в ожидании автобуса. А в это время на лавочке возрастал райский сад с цветами и птицами — девочка, почувствовав полную свободу, уже в одиночку занималась поделками.

Наконец показался следовавший до Беннингтона автобус, видимо тот самый, который ждала эта семья. Женщина подошла к остановке и сказала девочке собираться — та как раз закончила очередной ни на что не похожий цветок.

— Это всё тебе, — она придвинула Мирайе оригами и на прощанье, заходя в автобус, помахала ей рукой.

Мирайя ответила тем же, складывая многочисленные цветочки в папку — пожалуй, их стоило отдать Лил. Птичек она оставила себе, думая повторить ритуал с сожжением. Суеверие и глупости приближали счастье скорее рациональности. Просто мутили разум.

Почти сразу появилась запыхавшаяся Лилиан:

— Я когда увидела автобус, подумала, что ты сейчас уедешь, — она села на скамейку и тяжело задышала. — Прости, что пришлось ждать.

Мирайя кивнула, улыбаясь:

— Я не знаю, когда уеду. Я собралась к бабушке, Лил.

— Одна? Зачем?

— Поняла, что мне это надо. Ты только никому не говори, хорошо? — она взяла подругу за руку, надавливая. — Совсем никому. Пообещай.

Лилиан в растерянности молчала, ей и без того было сложно заткнуться и смотреть, как что-то тёмное поражает Мирайю. Теперь следовало копить тайны по цене доверия подруги. И она согласилась на это.

— Я никому не скажу. Обещаю.

— Спасибо, — Мирайя порывисто обняла Лил. — Я знаю, что вела себя ужасно, и вообще не заслуживаю такую подругу как ты. Я исправлюсь, честно... сейчас я и стараюсь это сделать.

— Перестань, я не обижаюсь на тебя.

— Видишь, ты замечательная, и всегда такой была... поэтому у меня кое-что есть, — Мирайя открыла папку, лежавшую на коленях, и сгребла в стонону цветы. — Я хочу, чтобы ты взяла этот рисунок. Когда мне было плохо, я случайно нашла его и... не знаю, так приятно стало, что ты до сих пор рядом.

— Я помню на фотографиях у нас ещё лица красные были. Шёл снег, и мама не могла нас загнать домой... — Лилиан заулыбалась: тогда Мирайю не прогоняли за порог, да и сами отношения с родителями были нежнее. — Это очень мило. А что за цветы?

— Девочка сделала: потратила почти всю бумагу. Забирай их и папку тоже. Там все равно не на чем рисовать.

— Какая девочка?

И Мирайя рассказала Лил, что произошло за эти двадцать минут на остановке. Она не жалела бумаги: птички казались знаком, что всё будет отлично. Именно так они и пропели, так, что никто не слышал.

За сентиментальными разговорами наступил полдень, и наконец приехал нужный Мирайе автобус. Она обняла Лил на прощанье и с маленьким рюкзаком, но огромной верой в лучшее поехала на запад. За детством, за сердечным зовом.