Нет Мира

На исходе второго часа пути музыка в наушниках оборвалась звонком. От Марса. Он потерял Мирайю почти сразу, как Фэл уехала на танцы, впервые уперевшись в запертую дверь.

Мирайя гипнотизировала экран телефона, короткое имя на нём и думала, стоит ли что-то сказать. Нет, нельзя менять первоначальный план, хотя она уже ощущала всю его неправильность и жестокость. Её тянуло ответить, развеять волнение Марса, возникшее бы потом. Но спасительный панк-рок снова вернулся в уши, а значит Мирайе удалось победить в терпении. И чтобы не допускать искушения вновь, она быстро выключила телефон.

Прощай, Паунал, прощайте все, кто там находится. Матери достаточно знать, что в лесу могут быть проблемы со связью, а Лил — что так выражается покой. Только Марс сильнее сойдёт с ума, когда второй звонок кончится, даже не начавшись. Как напрасно Мирайя убеждала себя, что он достоин пострадать пару дней. Уж не выбить ей вину перед человеком, значащим солнце и жизнь. Умышленный вред обращался противодействием и обещал съедать её до конца поездки. Хотя бы на забитом автобусе.

Оставшиеся полчаса тянулись невероятно медленно. Мирайя то и дело проваливалась в выдуманные сюжеты: как Марс запивает сигареты бурбоном и, отрываясь от книги, поглядывает на телефон, как говорит, что разочарован, и смотрит холодными колючими глазами. Она насильно возвращала себя в мир людей, а не единственного вампира, и изучала их. Например, сидящего рядом парня, не отлипавшего от игр в телефоне, или уткнувшегося в переднее сиденье мужика, который каждые десять минут просыпался и делал вид, что вовсе не спал. Кто-то втихую пил пиво, а кто-то читал газету, в которую оно было завёрнуто. Но большинство, конечно, как и Мирайя разглядывали бесконечные долины, зелёные сосны и клёны, смаковали свои бесчисленные тревожные мысли.

Среди пустоши на очередной двухсекундной остановке Мирайя вышла. До деревни оставалось восемь километров пешком. Мирайя свернула на грунтово-гравийную дорогу, поразительно ровную и пыльную. Жёлтые кеды мгновенно посерели, потускнели — так же быстро промокли майка с рубашкой. Рюкзак здорово давил на плечи, и его приходилось поддерживать за низ руками, чтобы как-то снять нагрузку. Некуда было спрятаться и от палящего зенитного солнца: деревья и кустарники, будто случайно брошенные Богом, росли по одиночке и далеко от гравийки, куда тень от крон никак не доставала. Мирайю радовало только нарастающее «мууу» — это значило, что начинались молочные фермерские хозяйства, частные и крохотные. И дом её был близок.

Местных осталось не больше двухсот, и жили они за счёт продажи молока и сыра. Бабушка Мирайи избавилась от коров после развода с мужем, в институтские годы дочери, и занялась яблоками. Прибыли с них было сильно меньше, но и возиться с садом было проще, чем с пятью головами, нуждающимися в ежедневной дойке.

Дедушку Мирайя видела всего пару раз, он обзавёлся новой семьёй и даже ребёнком, пусть и приблизившись к пятидесяти годам. Ни здоровье, ни сердце в отличие от бывшей супруги не подвело, и сейчас он воспитывал подростка и о внучке не думал. Мирайя тоже его не вспоминала. Не он приезжал на старом пикапе ко Дню Благодарения, наготавливал яблочных пирогов и ссорился с матерью, чтобы та «отстала от ребёнка и не считала каждый съеденный кусок». Возможно, поэтому бабушка долго не гостила, да и дочь навещала её с каждым годом реже и реже.

Все восемнадцать лет, прожитые в глухой деревне, Аманда Форман мечтала сбежать в город. Мирайе хватило одного лета, чтобы привязаться к зелени, тянущейся в закат, к забытым амбарам и хозяйственным постройкам, где заново училась танцевать.

Как раз такая возвышалась над долиной, в нескольких сотнях метров от Мирайи. Её взбудоражили детские воспоминания, как она в тайне от бабушки сбегала сюда, на самый край деревни. В начало. Мирайя ступала по траве, которой покосившийся амбар принадлежал не меньше, чем мертвецам. Как и птицам, жившим на крыше. Как и ей, мечтавшей спрятаться от жары.

Подойдя ближе, Мирайя заметила, как сильно облупилась краска на потемневших досках и расшатались петли на массивных дверях. В детстве еле удавалось сдвинуть их, чтобы протиснуться в щель, а сейчас — открывались не тяжелее обычной. Только краска отпечаталась на ладонях, и Мирайе пришлось вытереть её об себя. Встречал затхлый запах остатков соломы, пролежавшей ни один десяток лет. Воздух церкулировал плохо, всего через пару прямоугольных окошек, создававших солнечные блики на полу. Свет почти не проникал внутрь, но само помещение было тёплое-тёплое от избытка досок и деревянных балок, уходящих вверх. Никогда в такой гигантской пустоте Мирайя не ощущала себя настолько уютно. Она сняла рюкзак, за ним — мокрую рубашку и села прямо на пол, опираясь на стену. Выпив воды, закурила. Её завораживал высоченный потолок, где переплетались деревяшки под разными углами. Постаревшие, но по-прежнему державшие вес.

Раньше Мирайе не приходилось покидать участок. В августе за два дня предстояло покосить траву, обильно выросшую за лето, собрать с деревьев яблоки и убрать уже побитые, упавшие. Работа в доме не заканчивалась никогда и постоянно откладывалась на следующий год. Помыть полы, окна от грязи копившейся с зимы, стереть пыль с картин и всяких безделушек в виде статуэток со слонами — это поверхностные задания, которые только и успевали сделать. Поэтому шторы и узорчатые ковры оставались непостиранными года три. Бабушкин дом не был про отдых, но всегда про труд над собой и любовь. Аманда Форман хоть и ненавидела возиться со шваброй и мутной водой, раз за разом возвращалась к ним. А Мирайя и не думала идти на встречу памятным местам. Вся память хранилась в фотоальбомах и на обоях в полоску, которые, увы, тоже покрывались пылью.

И как-то особенно ностальгично было прийти в обветшалый амбар, внезапно покинутый на долгие годы. В девочку, отчаянно цеплявшуюся за прежнее, насильственно отобранное. Которая падала, билась о деревянный пол, покрываясь синяками, но всё еще не верила, что танцам в её жизни пришёл конец. Мирайя придвинула колени к груди и обняла их. Ей до безумия было жаль себя, ту, что стояла сейчас заплаканная и ненавидела своё поломанное тело. Но утешить её Мирайя не могла: она знала, что мама не вернётся. Что любовь не срастётся с костями. Что снова придёт сюда.

Мирайе захотелось скорее уйти. Но к полу приковала усталость, и закрывались глаза. Чуть-чуть, совсем чуть-чуть Мирайя решила вздремнуть, как послышался собачий лай. Она его проигнорировала, засыпая, но тут затрещали двери, и кто-то вошёл.

Первым, что она увидела, открыв глаза, был бежавший на неё чёрный пёс. Он велял хвостом, высунув язык, и походил на овчарку. Мирайя не успела испугаться, да и что-либо понять, как детский голос прокричал:

— Блэк, ко мне!

Собака сразу развернулась и подбежала к хозяину, нетерпеливо крутившись вокруг.

— Не бойся, он ещё маленький, — мальчик потрепал пса за ухо и сфокусировался уже на Мирайе. — Девчонка, ты что тут делаешь?

— Сижу.

Мирайя не ожидала здесь кого-то увидеть, особенно ребёнка. Семь лет назад детей кроме неё не было.

— Остроумно. Ты городская, да?

Мирайя кивнула. А пацан явно хотел поговорить, подошёл поближе. На лицо он выглядел постарше, чем Мирайя изначально предполагала из-за невысокого роста и писклявого голоса. Одет был как подросток, в свободные футболку и шорты, и кепку козырьком назад. Волосы полностью скрывали уши, а чёлка лезла в глаза. Поворотом головы он смахнул её и заговорил:

— Я вообще-то тоже городской. Каждый год меня ссылают сюда на лето. Дед с бабкой сидят в своём пенсионерском клубе, играют в нарды, а я, ну, бегаю с Блэком.

— Не повезло.

— Да не. Зато полная свобода. Я кстати Чак. Тебя как зовут?

— Мирайя.

Она начала собирать вещи, чтобы быстрее слиться с разговора. Но Чак не сдавался.

— Куришь значит? — он заметил бычок, валявшийся у её ног. — Поделись сигареткой, а?

— Тебе рано.

— Эй, мне четырнадцать уже в сентябре стукнет. Пока у деда стреляю... ну дай, а?

— Не дам. И я уже ухожу, — Мирайя встала, надевая рубашку. Затем забросила рюкзак на плечи.

Блэк, до этого спокойно сидевший у ног хозяина, засуетился тоже и начал носиться вокруг.

— Может проводить тебя? Потеряешься, городская. Мы с Блэком всё тут знаем.

— Не нужно. Сама дойду, — Мирайя уже не выдерживала его бесконечный трёп. Даже молодой пёс был не настолько гиперактивный.

— Как знаешь. Но если заскучаешь — приходи. Я через три дома отсюда живу. Ну или здесь буду. Найдёшь.

— Пока, Чак. Я вряд ли сюда вернусь.

Улыбка с лица мальчика исчезла, когда Мирайя повернулась спиной. Что могло быть круче, чем гулять с симпатичной старшеклассницей? Только хвастаться её фотографиями перед друзьями. Но, к сожалению, ничего из этого Чаку не светило, ведь Мирайя не хотела делиться ни деревней, ни бабушкой, ни собой.

Выйдя из амбара, она огляделась. Дорогу не было видно, и Мирайя подумала, что возвращаться к ней не будет, а срежет по траве часть пути. Но перед ней быстро встали низкие деревянные ограды, за которыми паслись коровы, и всё-таки пришлось свернуть на гравийку. С возрастом Мирайя почему-то стала бояться коров, особенно редких быков среди них и полную непредсказуемость в сочетании с рогами. Хотя в детстве она часто ходила с бабушкой на соседкие фермы, чтобы посмотреть на скот, послушать истории про удивительное спасение коровы из канавы или, как происходит рождение телят. Но главное, что запомнила Мирайя, что одновременно чаровало и пугало её — это большие человеческие, совсем не животные, глаза. И голос. Тогда ей казалось, коровы постоянно плачут, настолько надрывным и жалостливым было их мычание. Но ни разу так и не видела, как стекали слёзы по волосатым щекам — только хлопали длинные ресницы, вероятно, в попытке их сдержать.

Сейчас Мирайя не вспомнила о взгляде, требовавшем ласки. Взгляде, знающем, кто может её дать. Совсем идентичным с её, направленным на Марса. Мирайя не останавливалась нигде: ни перед знакомыми домами, ни перед пышными красно-оранжевыми розами — думая, что позабудет как идти. Ноги передвигались автоматически, хотя почти и не сгибались в коленях, глаза не отрывались от земли. И вот, пройдя десяток домов, Мирайя остановилась перед самым заросшим, не видавшим идеально выстреженного газона много лет.

— Я снова с тобой, — она расплылась в улыбке, сбрасывая с плеч рюкзак.

Одноэтажный домик из желтоватых сайдинговых панелей, купаясь в солнце, улыбнулся в ответ. И следом ожило остальное. Зелёные декоративные ставни распахнули объятия. Скамья на веранде приготовилась к пледу, а круглый столик — к следам от кофейных чашек. Но Мирайя слишком устала, пропустила теплоту приёма и, открыв дверь, сразу плюхнулась на кровать. В доме было всего две спальни, причём в детской ничего кроме кровати и комода не помещалось. Зато её украшало покрывало, сшитое из лоскутков: клетчатых, в горох и полоску, с «китайскими огурцами» и россыпью цветов. Бабушка увлекалась лоскутным шитьем, поэтому в каждой комнате висели либо рябые занавески, либо лежали подушки в наволочках, непохожих одна на другую. Всё это кропотливо сшивалось вечерами, когда отпускало хозяйство и начиналось комедийное шоу. Так занималась голова одинокой женщины и руки её со всбухшими венами.

Мирайя, зарывшись в покрывало, намеренно задыхалась запахом старости и так провалилась в сон. Часы утекали за вечно зелёные в памяти поля, за месяцем и звёздами, собиравшимися тут букетами, жирными веснушками. Мирайя спала, а природа погружалась в темноту. И только ей становилось светлее от самого ощущения сна в бабушкиной постели.

Но когда ноги окончательно сварились в штанах и носках, даже высунувшись из-под покрывала, Мирайя проснулась. Первым делом, не вставая с кровати, она стянула с себя потную одежду и, остужая тело, глядела в потолочный мрак. Живот сводили спазмы, обкалывали иглами желудок, существовавший без еды целый день. Терпеть уже было невозможно, и Мирайя поднялась, ловя пятна перед глазами. Включив свет, достала из брошенного на пороге рюкзака злаковые батончики и банку супа. Съев половину снека ещё по пути на кухню, она взялась за банку. Раза с десятого, когда она ударила по крышке, та наконец проткнулась и вылила часть содержимого на столешницу. Жижа полилась по зелёным фасадам, капая на пол.

— Чёрт, у отца это получалось явно лучше.

Прорезав дырку на половину, Мирайя сдалась и уже так проталкивала фасоль в кастрюлю. А пока грелся суп, протерла все пострадавшие поверхности и съела второй батончик. Вечер сильно отличался от той идеальной картинки, когда бабушка запекала лосося и на десерт подавала мороженое с джемом. Вот остался круглый стол, укрытый скатертью в клетку, вот лампочка с желтеющим светом и солонка в форме утки. Но вот уже Мирайя, сидя в трусах, черпала ложкой бледную жижу прямо из кастрюли. Она засунула её в себя, только чтобы не чувствовать голода, и поспешила в душ, совсем позабыв, что горячей воды не было. Включив водонагреватель, она наделала халат, покоившийся в многочисленных бабушкиных вещах и вышла на веранду.

Полностью стемнело, в метрах пятидесяти горел чей-то фонарь. Здесь — огонёк от тлевшей сигареты. Мирайя думала о Марсе, как он бродил по барам, слушал разговоры за дальним столом и ехал дальше, где его никто не мог запомнить. Ни его настоящее, ни искусственное лицо. Мирайя гнала эти мысли обратно в Паунал и вдруг вспомнила о птичках, привезённых оттуда. Они чуть помялись в рюкзаке, но есть ли разница, когда приходится гореть?

Одну птичку Мирайя положила в карман. Ей показалось неправильным сжигать сразу двух: образно ведь это она? Птичка-нефеникс с желанием выжечь ошибочную жизнь до тла. Мирайя чиркнула зажигалкой:

— Ты ведь не исправишь ничего, да?

А огонёк плясал, и свет исходил. И птичка дрожала, зажатая меж пальцев.

— Но ты мне хоть надежду дашь?

Мирайя поднесла её к огню. Бумага проглотилась за секунды, как и кожа на пальцах. Мирайя отдернула руку, и пепел её маленьких несчастливых дней рассыпался. Разошёлся по деревне, так и не пообещав, что соберётся вновь.