Нет Мира

Спальня еще не успела заполниться солнцем, как Мирайя проснулась. Заварив кофе, она с ногами уселась на продавленный в гостиной диван. Небольшой телевизор стоял чуть в стороне — центральное место занимал камин. Мирайя не собиралась выворачивать шею ради шоу с неприлично активными ведущими для шести утра. Щурить сонные глаза, разглядывая их лица среди пикселей и помех. Она вязла в покойной тишине, в полумраке, создаваемом лампочкой под кружевным абажуром, и картине напротив, определившей заветное детское желание. В деревянной состаренной раме полотно пряталось за мазками кровавого масла, уходящими в даль маковым ковром. Там он встречался с кустарниками на бледно-зелёных холмах, таял под сиреневатой полоской неба и подсвеченными закатным солнцем облаками. А на переднем плане в густой траве шёлковые лепестки маков отделялись друг от друга и, устремленные вверх, величали свою красную красоту. Крупные, сочные, налитые алым рядом с где-то нераспустившимися бутонами. Сошедшие со страниц и кассет «Удивительного волшебника из страны Оз».

Совсем маленькая Мирайя слушала сказку, где пугало мечтало понять их красоту, а Железный Дровосек — полюбить всей душой. Мозгами и сердцем. И, не заметив, малышка сделала всё сама. В книжке её впечатлили две примитивнейшие вещи: Изумрудный город, оказавшийся, увы, совсем не изумрудным, и куда более волшебные цветы. С ароматом пряным, дурманящим, смертельным. А картина, висевшая над камином еще с прошлого столетия, привнесла сказку в жизнь Мирайи. Эдакий вызов попасть в нереалистичный мир, где природа создала настолько ядовито-красивое и яркое нечто и покрыло этим каждый сантиметр земли. Но, конечно, она должна оказаться проворнее глупышки Дороти — не попасться в прекрасную ловушку. И даже в одиннадцать лет Мирайя любила вечерами сидеть у маков и представлять, как босые ноги скрываются в сочной траве и цветах, придуманных то ли Богом, то ли волшебником. Думать, что легко дотянуться до чудес. А иногда в ночи, когда мысли путались под силой фантазии, спрашивать:

— Бабуль, а это правда что, если заснёшь в маковом поле, больше не проснёшься?

Та улыбалась и гладила внучку по волосам:

— Конечно, нет, милая. Цветы не убивают людей. Только наоборот.

Мирайя так хотела схватиться за бабушкину руку, приложиться головой к плечу. Да хоть к чьему-то. Ей вдруг стало невыносимо пусто на широком диване, в доме глухом и слепом. Где выветрился запах крема, где ладони и морщинистые пальцы оставляли следы на дверных ручках. Где вместе с бельевой веревкой простыни падали в траву и крылись причитаниями. Целая жизнь проносилась перед мокрыми глазами и камнем ложилась на грудь. Карнавал серел, чернел и покрывался могильными колючими розами.

Мирайя вскочила, побежала в ванную смыть непрошенную сентиментальность. Ледяной водой, так чтоб щёки защипало. Но не этого ли она хотела — впасть в детство, доползти до чудес? Покрасневшее в отражении лицо в общем-то не отрицало, что детство так и выглядело. Мирайя возражала в ответ:

— Я не плакать сюда приехала.

Да, искать что-то бестелесное, невидимое, утерянное так давно, что можно было бы и засомневаться в его существовании. Мирайя предполагала, что начиналось оно с земли, с чего-то уже плодовитого, живого. С маргариток.

Надев спортивные шорты, она вышла на улицу, и, затягиваясь утренней сигаретой, наслаждалась ещё не прогретым летним воздухом. Приятная прохлада бодрила разум и тело, а в голове под чириканье резвящихся в деревьях воробьёв, складывался план действий. Участок сильно преобразился с голой зимы: позеленел, зарос и лиловыми ирисами зацвёл. И требовал заботы. Особенно в ней нуждались двадцатилетние яблони-старушки с чудом неиссохшими ветвями, на которых сейчас образовывались завязи.

— Дошли бы руки у отца их наконец обрезать.

Про себя Мирайя думала: «Жалко будет, если яблони загнутся». Они могли бы и пятьдесят лет прожить, если бы «сбросили» загущенную крону и получили какое-то питание. Но об этом не приходилось мечтать: приезжать ранней весной и ухаживать за садом в планы родителей не входило. Увы, только Мирайе доставляло удовольствие копание в земле. И пока не пекла жара, она решила разделаться с самым ненавистным — стрижкой газона. Трава ещё не колосилась, не щекотала колени, и стоило воспользоваться моментом, чтобы хотя бы стриженную её не сгребать. Оставить валяться тонким слоем и понадеяться, что та удобрит почву.

В гараже Мирайя отыскала заполненную канистру бензина среди кучи пустых, и там же заправила газонокосилку. Без ржавенькой машины, отправившейся на металлолом, гараж превратился в амбар, оставленный не только коровами, но и инструментами. Его умышленно построили дальше, чтобы скот не топтал или не жевал цветочную рассаду. Но когда время у сменившихся хозяев стало стремительно убегать, оказалось, что весь важный хлам проще перенести.

Газонокосилка заводилась рывком тросса, и выглядело это как испытание, следующее за банкой супа. Лоб морщился, Мирайя вслух проклинала древнюю технику, отвергая мысль, что в её руках очевидно мало силы. Потом раздражали мелкие камешки, отскакивавшие от лезвий в ноги, и хождение взад-вперед. Ни души, ни толка в стрижке газона не было, ведь сорняки меж цветами приходилось выдергивать вручную. Да только не все цветы хорошо пережили зиму. Их ничем не укрывали, чтобы с приходом оттепели они не вспрели и не сгнили. Снег, как всегда и надеялись, выпал обильно, но не вовремя — мороз пришёл в ноябре.

«Был бы человек» — говорила бабушка и ставила точку. Не поясняя, должен ли он быть сам или для чего-то. Что ж, сегодня Мирайя была для прополки многоцветных ирисов и подвязки пионов. Срочно, пока не все бутоны раскрылись, и стебли под немалым весом не попадали вниз. Эти кусты, несмотря на обрезки, жирно разрослись за шесть лет, и Мирайя уже прикидывала, как их делить и куда рассаживать в конце лета.

То и дело она поднималась с корточек, скрючивалась и становилась на колени. Но главное, беспокойное сердце отдыхало: работа и затекавшие ноги мешали думать о чем-то постороннем. Например, о том, чтоб сорваться за телефоном и увидеть единственное: «Где ты?» Бесстрастное и сухое. От Марса. Впервые пришедшего в пустующий дом, к не им развороченной кровати. Которой, как и переписки, не касались пустые заигрывания в заботу и любовь.

Закончив с цветами, Мирайя размяла спину, привыкшую не к труду, а к нежным ласкам на матрасе. Но это пустяк за радость от пушистых пионов, размером с ладонь. Розовые, белеющие на концах, подняв головы к солнцу, они пахли слаще вишневых духов. И не терялись среди нежно-сиреневых цветков клематиса, оплетавшего деревянный забор и колонны веранды. Они перебирались на водосток и стремились на крышу, тоже в тёплые солнечные объятия, переданные Богом.

— Эй, городская, — окликнули Мирайю.

Повернушись, она увидела Чака, выходившего со стороны гаража и задорно махавшего рукой:

— Прогуляться не хочешь?

— Дурак?! Ты что тут делаешь?

Чак растерялся от недружелюбного взгляда новой подружки и начал мямлить. Но потом снова оживился:

— Ну да, я немного проследил. Но, видишь, так осторожно, что ты даже не заметила!

— И за это я должна тебя поблагодарить? — Мирайя пошла за пачкой сигарет, оставленных на столике. Раз получился внезапный перерыв, она закурила. — Может, мне лучше послать тебя?

— Э-э-эм, я вообще-то топлёного молока принёс, — Чак достал две стеклянные бутылки из пакета. — А ты послать…

— Так неси сюда, — Мирайя глазами указала на веранду. — Давай.

Чак послушался, потом неловко замер возле неё.

— Сам придумал?

— Не-е, бабушка предложила… когда я рассказал про тебя.

— Спасибо, — Мирайя улыбнулась. Больше от мысли, что её рацион станет чуть разнообразней. А кофе — не тошнотно-кислым. — Давай завтра погуляем, окей? Только я сама приду.

— Не обманываешь?

— Нет.

— Ну значит договор. Смотри, там такой бордовый дом, на окнах ещё цветы. Коровы должны пастись… — Чак нахмурил брови, вспоминая другие особенности участка.

Мирайя заторопила его:

— Да-да, я найду. До завтра.

— Эх, не общительная ты. Но забавная, — Чак спрыгнул с лестницы и, не оборачиваясь, крикнул. — Пока.

Нечаянно и непринужденно он ворвался в мирок Мирайи, созидательный, деятельный, только бабушки и её. И ничего уж не стоил карточный домик, в который каждый мог войти и спутать тайны. Тайны счастья, непознанные Мирайей. Одна же, одна она должна остаться, чтоб только дух вокруг витал. Но продала она одиночество за вкус свежего, ещё теплого молока, того, что покупала бабушка у соседей. А может, этими соседями была семья Чака? Может это — то самое молоко, которое было семь лет назад? Может за ним Мирайя и приехала, и поэтому должна встретиться с Чаком?

Внутри возникло странное предчувствие, что вдохновение вот-вот вернётся. Больше — она сама. Мирайя сразу побежала за карандашами и хоть какой-то бумагой. Порывшись в тумбочке у входа, нашла почти чистый блокнот со списком последних покупок. Последних всегда, потому что использованные листы бабушка, чтобы не путаться, вырывала. Они были маленькие, тонкие и в полоску, казалось, совсем непригодные для рисования. Но Мирайя чувствовала, что сейчас холстом могут стать и руки, и клочок земли.

Расположившись в тени под яблоней и оперевшись спиной об ствол, Мирайя поглядывала то на жёлтый лист, то на природу вокруг. Далеко в поле, где уже скрылся Чак, росло худенькое дерево и смотрело прямо на неё. Старый клён, никогда не искавший одиночества, шелестел редкими листьями, а ответ раздавался ему за десятки метров вперёд. Но грифельно-серый пейзаж выглядел бы пустым — натура не подходила для копии. Так в блокноте появились кучевые облака, зловеще нависавшие над деревом с мощным стволом, раскидистыми ветвями и пышной листвой. Это был скорее дуб, и, может, даже красный, произраставший здесь в лесах.

Мирайе не хватало человека, но видела она его за деревом. Или в нём… Точно. В нём. И слышала глухой стук изнутри, почти не различимый, если не поднести ухо к стволу.

Тук. Тук.

Мужчина не поднимал руку. Не менялся в уродливом морщинистом лице. Мирайя не понимала, почему он не старел. Почему на месте поседевшей щетины не росла борода? Не увеличился крючковатый нос, и выпученные круглые глаза лишь едва впадали в глазницы? Но таким мужчина существовал только в голове Мирайи. Она привыкла рисовать красивое, но это лицо не должно отражать красоты. И как бы Мирайя не старалась обезобразить его, истинного уродства добиться не могла.

Она отбросила блокнот в сторону, смахнула с шеи очередного муравья, случайно заблудшего с яблони на её тело. Нужно продолжать работу, раз портрет не клеился и выходил искусственным. Начало припекать солнце, и, чтобы не лазить с лопатой под деревьями, потея еще больше, Мирайя решила ограничиться до вечера поливом.