Кровавый Шёпот
Любопытство — договор, где подписью становится кровь.
...
Свеча выпала из моей руки и с громким стуком ударилась о пол, мои глаза наполнились животным ужасом. Резкий запах ударил мне в нос — кровь, гниль. Тьма слипалась вокруг, как мокрая ткань, и я на секунду забыла, как дышать. В горле запершило железом, язык стал сухим, будто я не пила уже несколько дней.
Я нащупала стену — холодную и липкую, покрытую какой-то... слизью? Пока я пыталась понять, что это, где-то в углу шевельнулось что-то или кто-то... не звук, а намёк на звук, тихий, как будто это что-то не хотело, чтобы его услышали.
Под подошвой что-то тянущееся прилипло и разорвалось с мягким, отвратительным чмоком. Я застыла. Не ткань. Не верёвка. Волос? Мысль вспыхнула и тут же погасла, как последняя искра в фитиле. Нос предательски различал слои зловония: сладковатую густоту застоявшейся крови, прелую сырость, и ещё — свежий, ледяной оттенок, как от снега, который вот-вот коснётся кожи.
Я шагнула, щурясь в пустоту, и ладонь случайно наткнулась на что-то мягкое, округлое. Рука сама отдёрнулась, плечи свело судорогой, от локтя к шее побежали мурашки, обжигая, как мороз. С потолка упала капля — одна, точная — и разбилась у моих ног. Я услышала её слишком отчётливо, словно весь дом затаил дыхание ради этого маленького звука.
В темноте кто-то был. Это знание не пришло — впилось. Тишина стала тяжёлой и внимательной, как взгляд. Она слушала. Воздух рядом изменился: стал плотнее, холоднее, будто в комнате распахнули окно на зимнюю ночь. Я не видела ничего, но чувствовала присутствие — не животное, не человеческое; оно не пахло потом и кожей, оно пахло пустотой, как каменный склеп, в котором только эхо шагов.
— Есть тут кто?.. — Мой голос был тихим, почти молящим, чтобы ему дали ответ, на столь идиотский вопрос. Ответа не было, но тьма улыбнулась. Я это знала: по тому, как ледяной выдох мазнул по моей щеке — не дыхание, а сквозняк из склепа, — по тому, как почти неслышно шелохнулась ткань где-то совсем рядом, слишком близко, на расстоянии вытянутой ладони.
Висок защекотало — как будто воздух примерялся к моей коже, отмечая точки, где пульсирует жизнь. Я сделала шаг назад — и упёрлась спиной во что-то холодное и неподатливое. Стена? Нет. Это «что-то» знало, что я здесь. Оно не дышало. Оно считало мои вдохи. И прежде чем я успела обернуться, в тьме тихо щёлкнуло — язык по зубам или ноготь по стеклу — и комната, казалось, стала меньше, теснее, как коробка, крышка которой медленно опускают.
Пальцы в темноте нашли моё запястье, холодные, как мрамор, но сильные, сжимающие с ленивой уверенностью. Я попыталась выдернуть руку, но хватка лишь усилилась, не больно, но властно, как будто он знал, что я не убегу.
— Сайрус, — ответил голос, теперь ближе, так близко, что по щеке мазнул холодный выдох — не дыхание, а сквозняк из склепа, с привкусом металла и чего-то сладкого, как переспелый плод. — Старший брат твоего... друга. — Слово «друга» он произнёс с лёгкой насмешкой, растягивая гласные, смакуя — намеренно понижая её статус. — Ты пахнешь страхом, ложью, Элара.
Моё сердце замерло, имя — Элара — вонзилось, холодное и точное. Он знал, кто я, и это знание было не угрозой, а приманкой, которую он бросил, чтобы увидеть, как я дёрнусь. Я попыталась отступить, но спина снова упёрлась в холодное, неподатливое что-то, и я поняла, что это не стена — это он. Его присутствие обволакивало, как туман, плотное, почти осязаемое, и я чувствовала тепло его тела, смешанное с ледяным холодом, как будто он был одновременно живым и мёртвым.
Он произнёс моё имя. Не вопрос, не предположение. Констатация. Факт, острый и холодный, как лезвие, вонзившееся мне в грудь под маской Эверии.
Воздух застыл в лёгких. Весь тщательно возведённый замок из лжи рухнул с одним-единственным словом. Элара. Он знал с самого начала.
— Отпусти, — прошептала я, и мой голос был чужим, тонким и разбитым, звуком сорванной маски.
Хватка на запястье не ослабла. Его пальцы, твёрдые и неумолимые, как стальные тиски, обжигали холодом. Он притянул мою руку, заставил ладонь коснуться чего-то твёрдого и холодного — пряжки на его одежде.
— А разве невеста моего брата не должна радоваться встрече с будущей роднёй? — его шёпот обвился вокруг шеи, ядовитый и сладкий. — Или, может быть, ты не она? Может, та, настоящая, была умнее и сбежала, почуяв неладное? А ты... ты просто пешка, которую бросили на её место? Сердце сжалось, будто костлявая рука изнутри сдавила его.
Он не просто знал моё имя — он знал многое. Или догадывался. Играл в кошки-мышки с самой большой моей тайной. Он вдруг отпустил мою руку, и я едва удержалась на ногах, отшатнувшись. Но отступить было некуда. Его присутствие заполняло собой всё пространство, давило, лишало воздуха.
Я чувствовала, как Сайрус движется вокруг меня, бесшумный, как сама тень.
— Я... я не понимаю, о чём вы, — выжала я из себя, пытаясь вдохнуть, но воздух был густым и сладким, как прокисший мёд. Последняя попытка спрятаться за исчезающую личину Эверии.
Глухой смех прокатился по комнате, отозвавшийся эхом в моих костях. — Понимаешь. Ты понимаешь прекрасно. Ты пахнешь ложью. Страхом. И... любопытством. Очень опасным любопытством, маленькая шпионка.
Ледяное дуновение снова коснулось моей щеки, а затем его пальцы — острые, как когти, — провели по линии моей челюсти. Прикосновение было обжигающе холодным, парализующим.
— Ты ищешь свою сестру? — прошептал он, и в его голосе прорвалась та самая кровожадная радость, голод не только к крови, но и к чужим секретам.
— Или то, во что она превратилась, сбежав? Слово «сбежав» прозвучало как приговор. Эверия не просто исчезла.
Она бежала от них. И теперь я была в её ловушке.
Ледяной край коснулся шеи, чуть ниже уха. Не больно. Пока. Просто обещание. Обещание того, что все мои поиски, вся моя отвага привели меня прямо в пасть к зверю.
— Не... — это был даже не шёпот, а всего лишь выдох, полный немого ужаса.
— Не? — он снисходительно повторил за мной, и лёд на шее надавил чуть сильнее. Я почувствовала лёгкий, почти невесомый укол. По коже тут же потекла тонкая, тёплая струйка. Кровь. Он коснулся её, провёл по капле, размазывая её по коже холодным пальцем, и тихий, удовлетворённый звук сорвался с его губ.
— Тише, тише, Элара, — его голос снова стал обволакивающим, ядовито-ласковым. — Я не твой враг. Я... возможность. Ты хочешь правды? Я знаю её всю. Цена всего одна — твоя честность. Перестань притворяться той, кого нет. Играй свою роль. Для меня. И может быть я расскажу, куда делась твоя милая сестричка.
Потрясение парализовало меня. Он предлагал сделку. Знал правду об Эверии и теперь покупал меня, моё послушание, мою душу, за крупицу этой правды. Я была для него не просто пищей. Я была игрушкой, развлечением, активом в какой-то своей тёмной игре.
В глазах потемнело. Тёплый, липкий пол под ногами, сладковато-горький запах крови и тления, ледяная грудь Сайруса за спиной, не дающая упасть, не дающая убежать. И его безмолвное, ненасытное присутствие, впитывающее каждый мой вздох, каждую дрожь, каждую каплю моего страха и отчаяния.
И тогда в тишине, разорванной лишь моим бешеным сердцебиением, снова раздался тот же шёпот, полный абсолютной, безраздельной власти: — Ну что, крыса? Готова ли ты заплатить за свои тайны?
Грохот сорванной с петель двери оглушил тишину, разрезав её, как нож. В проёме, заливая пол узкой полосой света, стоял огромный силуэт. Не человек. Зверь на двух лапах, с вытянутой волчьей мордой, оскаленной в беззвучном рыке. Это был оборотень...
Оборотень ринулся вперёд с нечеловеческой скоростью, и тьма взорвалась клубящимся клубком теней — яростный рык оборотня и шипящий, ледяной смех Сайруса, который вдруг отпрянул, став размытым, почти неосязаемым пятном. Я закричала. Крик сорвался с губ сам по себе, немой, полный первобытного ужаса.
И тогда в дверях возник он. Вальтерион. В его поднятой руке канделябр с тремя трепещущими свечами отбрасывал неровный, пляшущий свет. Вальтерион осветил комнату.
И я увидела.
Мой крик замер, раздавленный грузом невыносимого зрелища. Свет выхватывал из тьмы ужасные детали: бледные, лишённые жизни конечности, неестественно вывернутые; груды тел, сваленных вокруг, как мешки с тряпьём; одни были обнажены и почти целы, лишь с аккуратными, смертоносными проколами на шеях, другие — разорваны в клочья, так что тёмная, почти чёрная кровь запекалась узорами на стенах и липла густой плёнкой к полу, к которому только что прилипали мои босые ноги.
Тот самый сладковато-металлический запах, что бил в нос, теперь приобрёл плоть, форму, жуткое, осязаемое воплощение. Бойня. Скотобойня.
Мой желудок сжался в тугой узел. Мир поплыл, закружился в вихре. — Эверия! Ко мне! Немедленно! — голос Вальтериона прорвался сквозь грохот борьбы, резкий, вырывающий из ступора.
Я рванулась к нему, спотыкаясь о что-то мягкое и неподатливое, едва не падая в липкую лужу. Слёзы текли по лицу ручьями, но я даже не чувствовала их — только всепоглощающий страх и отвращение.
— Что это? — задыхаясь, вцепившись в рукав его рубахи, пахнущий дымом и ночным воздухом, единственное, что сейчас пахло хоть чем-то нормальным.— Что это, Вальтерион? Кто вы? Что вы за существа?! Он не смотрел на меня.
Его взгляд, пылающий холодным гневом, был прикован к Сайрусу, который, уворачиваясь от когтей оборотня, казался лишь тенью, скользящей по стенам. — Я говорил, не трогай её, — голос Вальтериона был тихим, но в нём звенела сталь, способная разрубить кость.
Сайрус рассмеялся, звук был похож на скрежет льда по стеклу. — Опекаешь свою новую игрушку, братец? Она сама пришла в мою обитель. Сама напросилась.
Вальтерион резко, почти грубо развернулся ко мне. Его лицо сейчас было искажено не просто гневом, а какой-то животной яростью. В его глазах, ненадолго пойманных светом канделябра, вспыхнул отблеск — нечеловеческий вертикальный зрачок на мгновение сузился в щёлочку.
— Какого чёрта ты не послушала меня?! — он не кричал. Он рычал. Низко, глубоко, с вибрацией, от которой содрогнулось всё моё тело. Это был не голос человека. Это был голос хищника. — Я говорил не выходить из комнаты! Я говорил не соваться в тёмные коридоры!
Он схватил меня за локоть, его пальцы впились в кожу почти так же больно, как хватка его брата. — Ты видела? — его взгляд буравил меня, требуя ответа, которого я не могла дать. — Ты видела, что здесь происходит? Доволен твой интерес? Насытилось твоё любопытство, Эверия?!
Я могла только беззвучно шевелить губами, рыдания разрывали грудь. Правда была страшнее любых моих подозрений. Это был не романтичный мир вампирских легенд. Это была бойня. А я — следующая в очереди. И человек, который сейчас держал меня, чьё касание ещё вчера заставляли испытывать неземное чувство , был её частью.
Вальтерион резко толкнул меня за спину, его фигура заслонила меня от комнаты, от грохота борьбы. Оборотень — Дармон? — прыгнул на Сайруса, его когти разрезали воздух с визгом, оставляя искры в темноте. Сайрус увернулся, его тело растеклось, как тень, и он материализовался за спиной оборотня, его руки, удлинённые в когти, вонзились в меховую шкуру. Кровь брызнула, чёрная и густая, как смола, и оборотень зарычал, звук был оглушающим, вибрирующим в костях.
— Она моя! — прорычал Сайрус, его голос искажённый, как скрежет металла. — Нет, — отрезал Вальтерион, его рука всё ещё сжимала мой локоть, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. — Она моя. И ты не тронешь её.
Оборотень рванулся, его пасть клацнула, впиваясь в плечо Сайруса. Сайрус зашипел, тело Сайруса дёрнулось, и комната наполнилась запахом свежей крови — металлическим, солёным, смешанным с гнилью. Я отступила, споткнувшись о что-то скользкое, и моя нога поскользнулась в липкой луже. Ужас парализовал, я не могла кричать, только смотреть, как братья и зверь сплелись в вихре когтей, зубов и теней.
Вальтерион повернулся ко мне, его глаза горели красным, зрачок сузился в вертикальную щель.
— Беги, Эверия! — рыкнул Вальтерион, толкая меня к выходу. — Уходи! Но я не могла. Мои ноги приросли к полу, залитому кровью, а взгляд прикован к Сайрусу, который, отшвырнув оборотня, повернулся ко мне, его губы, испачканные кровью, изогнулись в улыбке — хищной, полной голода.
— Она уже выбрала, братец, — прошипел Сайрус, его голос был как треск ломающихся костей. — Она пришла ко мне. И теперь... она моя. Оборотень зарычал, прыгая снова, и комната взорвалась хаосом — когти, кровь, тени.
Вальтерион ринулся в бой, его фигура размылась, как у брата, и я осталась одна в дверях, с ужасом, который пожирал меня изнутри, как огонь. Это их мир. Их правда. И Эверия... она знала.
Я развернулась и побежала, ислёзы слепили глаза, а сердце колотилось, как барабан казни. За спиной рычание, шипение, удары — какофония когтей и хрипа. Я знала, что это не конец. Это только начало моей собственной ночи.
Коридор был узким, стены сжимались, словно живые, их холодный камень царапал мои ладони, пока я бежала, задыхаясь от рыданий. Мысли метались, как пойманные звери. Кто был этот оборотень? Его шерсть, каштановая, с золотистым отливом, мелькнула в памяти — слишком знакомый оттенок, как волосы Дармона, которые я видела в тусклом свете бальных свечей. Но Дармон ли это? Или моё сознание, раздавленное ужасом, цеплялось за знакомые образы?
И Сайрус... я пыталась вспомнить его лицо, но оно ускользало, растворялось ив тумане — только его глаза, горящие, как угли в безлунной ночи, и улыбка, острая, как лезвие, оставались в памяти. Я бежала, спотыкаясь, босые ноги шлёпали по липкому полу, каждый шаг отзывался чавкающим звуком, будто дом пожирал мои следы. Эверия. Её имя пульсировало в висках. Она знала. Она бежала. Но куда? И что она оставила мне в этой клетке?
Внезапно что-то чёрное, скользкое, как змея, обвилось вокруг моей лодыжки. Я вскрикнула, рванувшись вперёд, но хватка была железной. Пол выскользнул из-под ног, и я рухнула, ударившись коленями о влажный камень. Боль пронзила тело, но ужас был сильнее.
Я обернулась, задыхаясь, и увидела это — чёрная, живая тень, текучая, как смола, с длинными, извивающимися отростками, тянущими меня назад, в ту комнату, в ту бойню. Она шипела, словно тысячи змей, и её прикосновение обжигало, как кислота, впиваясь в кожу.
— Нет! — мой крик разорвал тишину, но тень тянула сильнее, её отростки ползли выше, обвивая икры, холодные и влажные, как мёртвые пальцы. Я билась, царапая пол, ногти ломались, оставляя кровавые следы на камне. Дом дышал, стены дрожали, будто смеялись над моим отчаянием.
И тогда он появился. Оборотень. Огромный, как кошмар, вырванный из самых тёмных глубин разума. Его шерсть, каштановая, с тем самым золотистым отливом. Глаза горели янтарём, как два фонаря в аду, а клыки, длинные и кривые, обнажились в низком, утробном рыке. Он прыгнул, его когти полоснули воздух, и с треском, как ломающиеся кости, он перегрыз чёрную тень.
Отростки дёрнулись, издав пронзительный визг, и рассыпались, как пепел, растворяясь в воздухе.
Оборотень замер надо мной, его массивная фигура нависала, как гора. Его дыхание, горячее и тяжёлое, пахло кровью и сырой землёй. Глаза, нечеловеческие, но странно знакомые, впились в мои. В них не было ни ярости, ни голода — только что-то древнее, непостижимое, как будто он видел меня насквозь, до самых костей. Мои рыдания застряли в горле, сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Дармон? Мысль мелькнула, но я не могла её ухватить.
Его шерсть, его запах, его взгляд — всё кричало о знакомстве, но ужас и хаос путали мысли. Оборотень не двигался, только смотрел, и в этом взгляде было что-то, что заставило меня замереть, как кролика перед змеёй.
Я рванулась на ноги, не отрывая взгляда от его пылающих глаз, и, спотыкаясь, бросилась прочь. Мои босые ступни хлюпали по липкому полу, каждый шаг отдавался болью в ушибленных коленях, но я бежала, задыхаясь от рыданий, пока коридор не вывел меня к знакомой двери — моей комнате.
Я влетела внутрь, с силой захлопнув тяжёлую створку, и задвинула засов, дрожащими пальцами проверяя, надёжно ли он держит. Спиной я прижалась к двери, чувствуя, как холодное дерево впивается в лопатки, и медленно сползла вниз, на пол, обнимая колени.
Тело сотрясала дрожь, страх, как ледяной коготь, сжимал сердце.
Я обхватила себя руками, словно пытаясь удержать себя от распада, и так сидела, не шевелясь, пока за окном не забрезжил серый рассвет. Мои мысли путались, как нити в разорванной паутине. Дармон? Оборотень? Его шерсть, тот золотистый оттенок — это не могло быть совпадением. Но как? И Сайрус... его лицо размазано, как дым, его прикосновения, холодные, властные, всё ещё горели на моей коже, как клеймо.
Вальтерион... он пытался защитить меня, но его глаза, его рык — он был частью этого кошмара. Эверия. Её имя резало, как нож, каждый раз, когда я пыталась вспомнить, что она знала, почему бежала. Мой разум кричал, требуя ответов, но тело могло только дрожать, сжавшись в комок у двери, в ожидании, когда этот дом, этот живой, дышащий кошмар, решит, что со мной делать.
За дверью было тихо. Слишком тихо. Ни рыка, ни шипения, ни шагов. Только моё собственное дыхание, рваное и хриплое, и далёкий, едва уловимый звук — как будто дом шептал сам себе, смакуя мою слабость. Я сидела, обнимая колени, пока первые лучи солнца не пробились сквозь щели в ставнях, но даже они не принесли облегчения.
Страх остался, въевшись в кости, как кровь в трещины этого проклятого пола...