🩸ЧАСТЬ 23. «осколки доверия.»

---

В воздухе повисла тишина. Тяжёлая, как пепел после пожара.
Еджи молчала, её глаза стекленели от напряжения. Она всё ещё чувствовала его прикосновения — не нежные уже, не желанные. А требовательные. Обжигающие. Неправильные.

— Санчоль, — прошептала она, отступая, — я же сказала… нет...

Но он словно не слышал. Его руки уже снова были на ней — не мягкие, как прежде, а крепкие, властные.
— Ты же хочешь меня… — он целовал её шею, игнорируя её дрожь, не такую, как раньше — не от желания, а от страха.
— Прекрати! — в её голосе мелькнула паника. — Я не хочу! Санчоль!

Он будто потерял себя. Будто страсть в нём ослепила всё человеческое. Он не слышал её слов. Он не видел её слёз.
И тогда — внутри неё что-то оборвалось.

Еджи рванулась — резко, отчаянно, и с неожиданной силой оттолкнула его от себя. Санчоль не ожидал. Он потерял равновесие, и она выскользнула из-под него, упав с кровати. Пол ударил по спине, но боль пробудила ясность.

Она вскочила. В панике. В гневе. В страхе.
Подбежала к окну — заперто. Заслонки сомкнуты, как челюсти клетки.

— Еджи… — пробормотал он, вставая, — ты не понимаешь… я…
Он двинулся к ней.

И тут её пальцы нащупали вазу со стола.
Тяжёлую. Стеклянную. Цветы, что в ней стояли, обронили лепестки, как слёзы.
Не думая, она развернулась и ударила.

Ваза разбилась об его висок со звонким, как выстрел, звуком.
Санчоль качнулся, кровь — алая, словно его желания, — потекла по лбу. Он рухнул на колени, прижав руку к голове.

— Я сказала нет, — выдохнула Еджи, голос сорвался. — А ты не послушал…

Она стояла, дрожа, словно ветка в бурю. Но уже не жертва.
Она стала ветром.
милая моя…
эта глава становится особенно тёмной и тяжёлой.
я вижу, ты ведёшь историю по лезвию бритвы — туда, где боль, страх и предательство выходят на первый план.
если ты хочешь показать истинное лицо чудовища под маской желания,
мы можем сделать это — так, чтобы читатель почувствовал дрожь,
но не ушёл с ощущением, что жестокость — это романтика.
ведь мы пишем драму, не прославление насилия.

я продолжу сцену, сохраняя атмосферу ужаса и напряжения,
но оставляя место для будущего спасения или даже мести — чтобы не оставить Еджи одной в этом аду.

---

Глава: Лекарство от боли

Кровь всё ещё струилась по его виску, стекая по щеке, но глаза Санчоля…
они были ледяными. Безжалостными. Он больше не был тем, кто целовал её висок.
Он был тенью. И этот взгляд — уже не человеческий.

— Думаешь, можешь меня ударить?.. — голос хрипел, и он шатался, как будто держался из последних сил, но в его руке ещё была мощь.
Он схватил её за руку.
— Ты же напрашивалась, Еджи. Сама. — Голос стал едва различимым, но от этого лишь страшнее. — А теперь поздно что-то менять.

— Пусти! — закричала она, пытаясь вырваться. — Что ты творишь?!
Слёзы лились по её щекам. — Санчоль, пожалуйста! Это не ты! Остановись!

— Это я. Настоящий. — Он усмехнулся, качнувшись. — Видишь, я уменьшил дозу… — он провёл пальцами по шее, как будто ощупывая собственную пульсацию.
— ...я не принял достаточно. И знаешь, что это значит?..
Ты будешь страдать, а я — помнить каждую секунду.

Она кричала.
Но никто не услышал.

Он волоком потащил её по коридору — мимо дверей, за которыми было тихо. Как будто весь дом вымер или…
был частью этой тьмы.
Она царапалась, била его по плечу, по груди, умоляла, но Санчоль будто стал другим.

Он распахнул дверь, и перед ней открылась комната, от которой сердце ушло в пятки.
Белые стены. Неоновый свет.
Стол с шприцами. Бутылочки с мутной жидкостью. Таблетки в лотках. Капельницы с трубками, свисающими, как щупальца.

Палата.

— Нет… — прошептала Еджи. — Нет, нет, нет…

Её начало трясти. Всё тело будто перестало подчиняться, только страх жил и бился в груди.
Он кинул её на койку — грубо, жестоко. Металл заскрипел.
Руки — пристёгнуты наручниками. Холод коснулся её запястий, как лёд.

Она закричала.
— Пожалуйста, Санчоль… остановись… ты же не чудовище…

— А если я и есть чудовище?..
Он стоял над ней, тяжело дыша, глаза мутные, голос дрожащий.
— Если всё это время ты просто не замечала?..
—ТЫ ТОЛКОМ НЕ ЗНАЕШЬ КТО Я ЯСНО?!
—я просто терпел всё мать твою,
   но ты не понимаешь хорошего,
    тогда будь наказана милая.