Презумпция

— Пожалуйста, откройте! Я видела, что в доме горит свет! Я умоляю, мне нужна помощь!  — кричу я, барабаня по двери кулаками до тех пор, пока руки не начинают неметь и ноги не становятся ватными. Я сажусь на крыльцо, прижимая руки к ране, пытаясь остановить кровь.

Дверь открывается медленно. Светловолосая женщина средних лет хмуро осматривает меня. Она останавливает свой взгляд на моих окровавленных руках и судорожно вдыхая, зовёт кого-то из дома.

— Десмонд, она сильно ранена.

— И чем я ей помогу, Глория? У нас даже бинтов дома нет, даже не думай.

Я слышу, как он подходит ближе, но голова становится совсем тяжёлой, и я понимаю что ещё долго так не продержусь. Их лица начинают расплываться, и мне приходится приложить особые усилия, чтобы взглянуть на свой живот и руки, прижимающиеся к нему. Убираю красные ладони с раны и хватаюсь ими за края футболки. Нужно оценить насколько плачевна ситуация, и стоит ли им вообще тратить на меня свое время. Мне действительно кажется, что я уже умираю.

— Рану... Нужно зашить... — шепчу я и последнее моё ощущение, которое запомнится, перед тем как я в конечном итоге потеряю сознание - это ощущение дикого холода и руки, такой же температуры, подхватывающие меня.

***

  Я слышу свой крик сквозь сон. Это первое, что врывается в моё сознание.

Я пытаюсь отодвинуться в сторону, мечусь по кровати в попытках избавиться от боли, пробирающей до костей.

— Десмонд, мне нужна помощь, рана слишком глубокая. Я пытаюсь зашить! Держи её, чёрт возьми!

Голос женщины эхом отдает мне в голову. Холодные сильные руки прижимают меня к кровати мертвой хваткой и на секунду я забываю про боль в животе, потому что мне кажется, что кости моих рук просто разломаются пополам.

Я кричу

Они пытаются меня спасти.

Всё что я понимаю, перед тем как отключиться вновь.

***

— У неё останутся синяки, — произносит недовольный женский голос. — Чудо, что ты не сломал ей руки.

Слышать этот голос ощущается, как благословение, после нескольких часов сплошной агонии. Слышать вообще хоть что-то. Я действительно думала, что умру.

Наверное это могло бы быть освобождением для меня - отправится вслед за родителями. Никогда больше не видеть смерти, окружавшие меня в последнее время на каждом шагу. Перестать наконец бежать и навсегда избавиться от боли.

От боли, которую пережила, и от той, что ждёт меня ещё впереди.

Но женщина спасшая меня, приложила к этому огромные усилия, и я должна быть благодарна за подаренный шанс. Я видела столько ни в чём неповинных людей, которых расстреливали друг за другом, на глазах у их самых близких людей. Слышала крики маленьких девочек, и мне плохо от мысли о том, что с ними могли делать мятежники. Горы трупов и опустевшие, разграбленные дома. Вот что осталось от моего родного города.

И теперь я здесь, раненая, но живая.

И я ни за что не сдамся.

Возможно с этих пор что-то в самом деле изменится.

Когда я в очередной раз открываю глаза, в комнате уже темно, лунный свет просачивается сквозь шторы и вокруг полнейшая тишина.

Я пытаюсь прислушаться к своим ощущениям и научиться вновь чувствовать своё тело. Меня все ещё слегка трусит, и я задумываюсь связано ли это с потерей крови или же естественная реакция организма на ночную прохладу, поступающую в комнату из открытого настежь окна.

Меня переодели в белую ночную рубашку и накрыли лёгкой простынёй. Я дотрагиваясь рукой до живота и нащупываю бинт, опоясывающий мою талию.

Боль сковывает каждое мое движение и я судорожно втягиваю воздух ртом, пытаясь подняться с кровати.

Вот рту ужасно сухо. Сколько дней я так пролежала?

Не успеваю я полностью встать в вертикальное положение, как дверь в комнату отворяется. Смотря только на меня, медленно ступает внутрь темноволосый парень. Теперь я наконец могу нормально взглянуть на него.

Он не намного старше меня, если судить по внешности. У него бледная кожа, острые скулы и ярко синие глаза.

Если и существовала лотерея, в которой разыгрывали внешность Богов, то он соревновался не на жизнь, а на смерть и явно победил. Эта мысль заставляет меня улыбнуться где-то на подкорке сознания.

Мне не доводилось встречать настолько красивых людей, и я задумываюсь, в действительности он так красив или я так отхожу после предсмертного состояния.

Я пытаюсь вспомнить, как его зовут, чтобы поблагодарить за спасение, но в голову ничего не лезет. Я даже не уверена, что вообще их имена звучали, пока я была в сознании. Времени знакомится не было.

— Куда собралась? — спрашивает он ровным и тихим голосом, всё ещё смотря на меня в упор.

Этот взгляд заставляет меня осознать насколько в ужасном виде я перед ним предстала. Я даже боюсь думать, что происходит у меня с волосами и с лицом. Наверняка синяки под глазами размером с галактику, потрескавшееся от сушняка губы и грязные волосы соломой обрамляют лицо.

Так себе образ для первого впечатления.

— Меня зовут Октавия. – говорю я, протягивая ладонь для рукопожатия, – Спасибо за спасение.

Он смотрит на мою руку всего несколько секунд, потом вновь возвращает взгляд к моему лицу и молчит.

— О, ты должен тоже представиться и пожать мне руку, так здороваются люди. Или красавчиков по другому учат? — неловко шучу я, и в тот момент чувствую, как щеки начинают гореть и заливаться краской.

Он смотрит по-прежнему равнодушно, но уголки губ казалось поднялись вверх на миллиметр, а в глазах проскользнула насмешка.

— Я услышал, что ты проснулась. Глория просила проследить, чтобы ты особо не двигалась, швы могут разойтись. — говорит он довольно тихим голосом, — Меня зовут Десмонд.

И протягивает мне руку.

Я благодарно улыбаюсь за его попытку сгладить неловкость и пожимаю его руку. Она такая же холодная, как и в том обрывке воспоминания, когда Глория попросила его держать меня.

Папа говорил, что у людей с холодными руками — горячее сердце. Либо патология сердца. Я решаю надеяться на первое.

— Я ещё раз хочу выразить свою благодарность. Я бы однозначно умерла у вас на пороге, если бы вы не открыли дверь и не проделали с моей раной то, что проделали.

— Благодари Глорию, когда придёт, — кивает Десмонд.

Он впервые осматривает меня с ног до головы, когда наступает неловкое молчание, и в этот момент его взгляд не выражает ровным счётом ничего. И за это я тоже ему благодарна.

До войны я работала моделью. Пыталась продвинуть в массы моделей низкого роста. Я была одной из немногих на подиуме, чей рост не превышал метра шестидесяти, и моя карьера удачно складывалась. Я восхищалась собой и не собиралась останавливаться на достигнутом.

Сейчас я откровенно выглядела очень плохо и надеялась, что он не насмехается надо мной из-за этого.

— Глория отправилась тебе за одеждой, и лекарствами. Должна уже скоро вернуться. Не вставай с кровати, можешь грохнуться в обморок. Твой организм ещё не восстановился за эти два дня. — говорит Десмонд и не дожидаясь ответа выходит из комнаты.

Он определённо не самый вежливый. Говорит только по делу, и не нацелен на диалог, выглядит безучастным, просто выполняющий просьбы Глории, кем бы она ему не была.

Мне не часто доводилось общаться с такими людьми. Я не очень люблю скупых на эмоции людей и определенно стараюсь избегать таких знакомств.

В комнате становится холоднее, и я все таки слезаю с кровати, чтобы закрыть окно. Первый шаг даётся мне действительно нелегко, ноги ощущаются ватными, а рана даёт о себе знать пульсирующей болью. Я судорожно вдыхаю, схватившись за изголовье кровати делаю ещё несколько шагов по ледяному полу. И в этот же момент меня ведёт в сторону так резко, что я не могу удержаться руками и что либо предпринять перед тем как падаю вниз.

Я призимляюсь на живот. Благодаря нарушенной координации движений не успеваю подставить руки. Свежая рана вспыхивает мучительной болью, и мне кажется, что там снова нож разрывающий мою кожу. Я скручиваюсь в позу эмбриона и понимаю, что плачу. Всхлипываю и содрогаюсь в рыданиях. Это снова так больно. Я тихо прошу маму, чтобы она забрала меня к себе, потому что я так сильно устала. Этот год был подобен аду. Самому страшному сну. Перед сном я постоянно считаю шрамы, и вспоминаю всех тех, кто грязно использовал моё тело в свое удовольствие. Я помню каждого, кто насиловал меня. Каждого, кто оставлял на мне шрамы. Месяц за месяцем проходят так невыносимо медленно, а я продолжаю бессмысленно залечивать раны и терпеть боль, сжимающую меня в свои сдавливающие тиски. Это похоже на день сурка. Я попала в него год назад.

Я продолжаю тихо плакать в момент, когда дверь в комнату открывается снова. Сзади слышатся медленные шаги и холодные руки Десмонда аккуратно поднимают меня с пола. Я ничего не вижу из-за слёз, и не могу вымолвить и слова продолжая захлебываться своей болью. Или жалостью к себе.

Он кладет меня на кровать и молча задирает мою рубашку, чтобы осмотреть рану. И я благодарю Бога за то, что на мне есть нижнее бельё. Когда его руки начинают развязывать повязку и прикасаться к моей коже, я невольно дёргаюсь. Его руки холодные, и он мужчина. Мне некомфортно.

— Не рыпайся. Мне надо посмотреть шов.

— Я не хочу. Там всё нормально. Пусть Глория посмотрит. — тихо молю я отодвигаясь, пытаясь зацепиться за его взгляд.

Но он сосредоточен на том, чтобы отцепить бинт с моего живота, как можно аккуратнее, не причинив мне боли. Я пытаюсь успокоиться и не чувствовать чужие руки на своей коже, но силы воли не хватает и я всхлипываю.

— Пожалуйста. Не трогай.

И Десмонд отшатывается от меня. Что-то впервые проскальзывает в его глазах, но я не могу распознать эту эмоцию. И через секунду он снова становится сдержанным и не выражающим ничего.

— Я говорил тебе не вставать.

— Мне стало холодно. – шепчу я.

Он не понимающе хмурит брови. А потом подходит к окну, чтобы плотно закрыть его и выйти из комнаты, опять не сказав ни слова.

Я накрываюсь и чувствуя засохшие слёзы на своих щеках засыпаю, пытаясь нормализовать дыхание.

***

— Милая, вставай, тебя нужно осмотреть и обработать рану. Ещё поесть не помешало бы и принять душ. — слышу я женский бархатный голос.

Медленно открываю глаза, щурясь от дневного света и сразу же осматриваюсь. У подножия кровати стоит немного обеспокоенная Глория, а рядом с ней незнакомый на лицо мне молодой мужчина. Я нахмуриваюсь пытаясь приподняться.

— Нет, нет, лежи. Я позвала знакомого врача, он должен осмотреть твою рану на наличие инфекции, — она указывает рукой на мужчину, и добавляет, чуть улыбаясь. — И оценить мои навыки шитья.

Я напряжённо смотрю на врача начиная волноваться и замечаю Десмонда за его спиной. Он одет в черную рубашку и такого же цвета джинсы и бледность его кожи отчётливо выделяется на фоне одежды. Красиво.

Возвращая свой взгляд на мужчину, который по словам Глории должен сейчас меня осмотреть, я замечаю, что тот также бледен и это выглядит немного несуразно в совокупности с его испанской внешностью.

— Можешь называть меня Блас, ты, как я понимаю, Октавия. Будем знакомы. — теряясь от моего изучающего взгляда произносит испанец. — Я собираюсь снять твою повязку и оценить состояние твоего ранения. Не беспокойся, я долгие годы практикую себя в медицине, и знаю свое дело.

— Спасибо, что приехали сюда ради меня, — говорю я мужчине, и продолжаю обращаясь к хозяевам дома, — И простите, что доставляю столько неудобств. Но мне уже лучше, мне не нужна медицинская помощь. И осмотр тоже не нужен. Я чувствую себя прекрасно.

Когда я заканчиваю свою речь, за спиной Бласа раздаётся тихий смешок и мой взгляд направляется в сторону Десмонда. Он отходит к окну, слегка приоткрывая его и впуская свежий утренний воздух. И поворачивается, смотря на Глорию, насмешливо ожидая дальнейших её действий. Женщина тут же нервно выдыхает, и говорит, обращаясь ко мне.

— Хорошо, я предполагала, что так будет. Октавия, давай сделаем по-другому. Тебя в любом случае нужно осмотреть. Я впустила тебя в свой дом и спасала несколько часов не для того, чтобы ты тут померла от какого-то воспаления или неправильности моих действий. У меня нет никаких познаний в этом, я действовала наугад, вопреки нежеланию Десмонда возиться с тобой. И прошу тебя оказать мне ответную услугу. Ты можешь сама поднять рубашку и снять бинты. Блас осмотрит тебя не прикасаясь.

Мне становится стыдно, что Глории, женщине чей возраст наверняка перевалил за пятьдесят, приходиться упрашивать меня. Я не маленький ребёнок и это не глупые капризы, но нет смысла это объяснять. Они итак возиться со мной не по своей воле, невежливо с моей стороны доставлять ещё больше неудобств.

Я делаю то о чем меня просили, и закрываю глаза, когда Блас подходит ближе и наклоняется. Он смотрит около двух минут и говорит мне, что я могу накрыться.

— Октавия, тебе очень повезло, что никакие органы не пострадали. Я не вижу воспаления, но на всякий случай нужно будет пропить курс антибиотиков. Шов хороший, меньше напрягайся, и пойдешь на поправку.

— Когда ей можно будет уйти? – спрашивает Десмонд.

Это грубо. И он действительно как будто не понимает этого. Его глаза полностью равнодушны, он стоит расслабленно, оперевшись о подоконник и сложив руки на груди. Совсем на меня не смотрит.

Блас тихо смеётся опуская голову вниз, и пряди волос спадают ему на лицо.

— Дес, ты... – недоговаривает мужчина всё ещё посмеиваясь, – Дружище, просто замолчи.

Мне становится неловко. Я нежеланный и незваный гость в этом доме доставивший кучу хлопот. Они не обязаны были всё это делать, но всё равно не отказались помочь мне. Но я прекрасно понимаю, что моё присутствие стесняет их, и они естественно хотят поскорее от меня избавиться.

— Ответьте, пожалуйста. Сколько времени должно пройти, чтобы я смогла самостоятельно ходить, как до ранения? — ровным голос задаю я вопрос.

— При нормальном восстановлении через десять дней можно будет снять швы. И ты сможешь отправиться домой.

Я задумчиво киваю. Десять дней пройдут очень быстро. Мне нужно успеть придумать куда идти после этого. Дома больше нет. Родителей тоже. Меня никто нигде не ждёт. Я уже давно осталась одна.

— Ну ладно, Блас, спасибо, что приехал. В который раз нас выручаешь. Как хорошо, что у Десмонда есть такие друзья. — благодарит его Глория, и кивнув Десмонду в сторону двери, говорит мне, — Отдыхай, девочка, набирайся сил. Я принесу тебе завтрак.

Они втроём выходят за дверь и я остаюсь одна, смотря туда, где всё это время стоял Десмонд.

***

Несколько дней проходят на удивление мучительно медленно. Я устала спать и мое тело уже ноет от отсутствия движения. С каждым утром я чувствую себя значительно лучше.

Глория готовит по три приема пищи и приносит в мою комнату, кладя на прикроватную тумбу. На завтрак обычно каша с фруктами, на обед мясо с овощами, на ужин салат и бутерброды с чаем. Я всегда уважительно съедаю всё.

Мне нечем занять себя, и я тихо напеваю какие то знакомые песни или пересказываю любимые книги.

Иногда Глория приходит со мной поболтать с чаем. Рассказывает про свою молодость и интересуется моей жизнью. Так она узнает, что моих родителей убили мятежники ещё в начале войны. Искренне сочувствует и старается больше эту тему не затрагивать.  Я всегда рада её визитам, потому что схожу с ума от безделья.

Десмонда я не видела и не слышала с того дня, когда приходил испанец. Он явно выразил недовольство по поводу моего присутствия и разумно ко мне не заходил.

Я вспоминаю тот день, когда он впервые зашёл ко мне, когда я очнулась. Прокручивая в голове этот момент, я подмечаю про себя, что тогда он действительно просто выполнял поручения Глории и особого участия проявлять не хотел.

В любом случае, я благодарна ему за то, что он сделал. Даже если он руководствовался какими-то своими мотивами.

Сегодня я планировала спуститься на кухню и позавтракать. Я не знаю можно ли мне это делать, и какая на это будет реакция. Может они не хотят, чтобы я мешалась под рукой и бесцельно бродила по их дому. Но оставаться в четырех стенах я больше не могу. Мне придется пересилить свое стеснение, иначе мои конечности просто атрофируются.

Когда Глория заходит с подносом в руках, я решаюсь спросить у неё разрешение.

— Могу ли я спуститься вниз? Я уверена, что мне уже можно вставать и начинать понемногу двигаться. Я могла бы помочь тебе с чем-то.

— Если ты уверена, что достаточно окрепла для этого, то одевайся и спускайся завтракать на кухню. Одежду я положила в шкаф. — говорит Глория.

Она берет поднос и уходит, давая мне немного времени, чтобы собраться.

В этот раз я удачно доходу до противоположной части комнаты и нахожу предусмотрительно оставленную одежды. Достаю из шкафа и надеваю черный спортивный комплект, состоящий из широких штанов сужающихся резинкой на щиколотке и короткой футболки, едва достающей мне до талии.

Набираюсь немного смелости понимая, что могу наконец столкнуться с Десмондом и выхожу из комнаты. Проходя по коридору до лестницы обращаю внимание, что на этаже помимо моей комнаты есть ещё три, и моя самая отдаленная. Были ли в этом какие то причины, или же она единственная свободная, я не знаю.

На первом этаже меня уже ждёт Глория. Она внимательно, с лёгким волнением наблюдает, как я спускаюсь и неловко подхожу к кухонному столу, где меня ждёт наверняка остывший завтрак.

— Ты двигаешься очень уверенно, значит идёшь на поправку.  Я рада видеть это. — улыбается женщина.

— Да, это все благодаря вам. Ещё раз хочу сказать спасибо за всё. — киваю я аккуратно присаживаясь за стол и приступая к завтраку.

Каша довольно вязкая и пресная, но клубника даёт определенную кислинку вкусу, так что я вежливо стараюсь всё доесть. На самом деле я давно не кушала действительно вкусную еду. Всё это время приходилось питаться всем, что попадалось под руку или что давали. Глория по-видимому не была величайшим кулинаром, но всё равно старательно готовила для меня.

Я задумываюсь над тем, кем они с Десмондом приходятся друг другу. У них достаточно теплые семейные отношения, и они живут вдвоём отдаленно от всех людей. Я бы могла предположить, что они родственники, но ни малейшей схожести во внешности я не заметила.

— Глория, — зову я, отвлекая от мытья посуды, – можно спросить?

Она слегка оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Что ты хочешь узнать?

— Давно вы знакомы с Десмондом? — задаю я вопрос, как можно более вежливо, смущаясь.

Я пробуду здесь ещё около недели, так что хочется хоть что-то узнать о людях, которые приютили меня и вытащили с того света. На самом деле они действительно выглядят очень странно вместе, разница в возрасте довольно заметна и я смущена тем, что они могут оказаться любовниками.

Даже если и так, то это абсолютно не мое дело и я делаю вид, будто мне совершенно безразличен ответ на мой вопрос. Словно я спросила, чтобы просто начать разговор, но вовсе не из любопытства.

— О, да, уже очень давно. Я была его няней, когда он был ребёнком. А когда вырос, я осталась с их семьёй как домработница. Он мне как сын. Его родители умерли, когда ему было двадцать три года, подхватили какую-то инфекцию и за месяц их не стало. Мы остались с ним вдвоём. — непринужденно рассказывает Глория, пока раскладывает вымытую посуду по полкам.

На её плече висит кухонное полотенце, а светлые волосы собраны в аккуратный пучок. Я невольно засматриваюсь на то, как уместно она выглядит здесь, в этом уединённом коттедже, вдали от цивилизации и удобств.

Не смотря на хороший ремонт и кажется дорогую мебель, в доме полностью отсутствуют какие либо коммуникации. Нет газа и электричества, вода находится в железном ведре, так что скорее всего неподалёку есть колодец.

Я задумываюсь над тем, почему люди принимают такое решение. Уехать от всех, спрятаться за густым лесом и высокими горами, где нет соседей и полное отсутствие инфраструктуры. Бежали они от кого-то или устали от шумного города?

— Почему вы живёте именно здесь? — вновь интересуюсь я, поставив свою посуду в раковину и собираясь помыть.

— Брось эти тарелки, я сама их вымою, — слегка стукнув меня полотенцем по руке приказала Глория, — А где нам ещё жить? Чем тут не хорошо?

Я отхожу от раковины и снова возвращаюсь за стол, немного смущенная своим не принятым желанием помочь.

— Нет, тут определенно прекрасно. Просто не каждый решиться на такое. Оставить удобства города и переехать жить сюда.

— Я понимаю о чем ты говоришь. Это было решение Десмонда, а я его поддержала. Мне всё равно где находиться, я ко всему привыкаю и приспосабливаюсь. Я вообще-то росла не в лучших условиях, в тех годах особо избалованной не вырасти.

Глория заваривает нам чай, и присаживается на стол, двигая ко мне кружку. Она немного задумчиво устремляет свой взгляд в сторону окна, и тепло улыбается, с усладой смотря на раскинувшийся вдалеке лес.

— Десмонд не очень наслаждается обществом людей, как ты могла уже заметить. Он сильно старался, но в конечном итоге купил этот дом и сообщил, что переезжает. А я уехала с ним. Мне там нечего терять. Тем более я ему многим обязана. — говорит Глория.

Я киваю. И больше ничего не спрашиваю. Оставшееся время мы в тишине пьём чай и к обеду расходимся по своим комнатам.

Этот день ощущается значительнее приятнее, чем предыдущий. Я вновь нормально хожу, и мне больше незачем круглосуточно лежать в кровати. Рана на животе уже почти не даёт о себе знать, оставляя лишь отголоски когда то мучительной боли.

Я медленно прохожусь по комнате, пальцами проводя вдоль стены, осматривая каждую трещину, каждую неровность пола.

Это место будет моим убежищем ещё целую неделю, и я отчаянно уповаю в то, что это время пройдет не слишком быстро. Мне страшно покидать этот дом и отправляться в неизвестность, где меня будет поджидать опасность за каждым углом. Я выживала одна так долго, что больше не хочу возвращаться в такой образ жизни. У меня не осталось сил бежать, сражаться и залечивать раны. Я не продержусь там больше ни дня. Мой разум на грани саморазрушения и сумасшедшего отчаяния, а тело обессиленно. Уходить отсюда — самоубийство, вряд-ли кто-то сможет это оспорить.

Я подхожу к окну, раздвигая шторы и пуская солнечный свет в помещение. Прикрываю глаза на секунду, поддаваясь теплым лучам.

Солнце заставляло поверить, что ничего ещё не закончено. Пока оно светит, есть надежда на то, что всё может наладиться. Жизнь продолжается. Какая хреновая бы она не была.

Я смотрю в окно. Цепляясь глазами за огромное поле, усыпанное прекрасной лавандой, я вспоминаю как бежала из последних сил к единственному дому в округе, с надеждой на помощь. И теперь я смотрю на этот вид из окна. С заживающей раной. И в полной безопасности.

Из леса кто то неспеша выходит, и я испуганно дёргаюсь, начинаю всматриваться. Это определенно мужчина, одетый в чёрное, держащий в руках спортивную сумку и направляющийся в сторону нас.

Моё сердце истерично набирает бешеный ритм. И я кладу трясущуюся руку на грудь. Паника охватывает каждый участок моего тела, покалывает в пальцах и сводит низ живота.

Я уже думаю бежать вниз к Глории и предупредить её, как силуэт становится ближе, и я облегчённо замечаю в нем Десмонда.

Он не торопливой походкой идёт в сторону дома, разговаривая с кем-то по телефону, одной рукой придерживая сумку на плече. Яркость его синих глаз видна даже с такого расстояния, и я невольно любуюсь им. Он излучает уверенность в каждом своём действии, опасность во взгляде и не сопоставимое со всем остальным - спокойствие. Я могла бы смотреть на него вечно, если бы была возможность оставаться при этом незамеченной.

Привлекательная внешность не означает такой же характер, к моему величайшему сожалению. По какой то причине он невзлюбил меня. И даже чисто из вежливости не пытается идти на контакт.

Взгляд его пронзительных глаз в мгновение останавливается на мне. Он смотрит, по прежнему не выражая никакой эмоции. И я не желая казаться пристыженной продолжаю оставаться на том же месте всё также наблюдая за ним.

С каждым шагом Десмонд становится всё ближе, и я лучше могу рассмотреть его. Как и он меня. Всё это время, он идёт разговаривая по телефону и смотрит только в моё окно.

Я знаю, что он видит меня. И решаюсь кивнуть, здороваясь таким образом.

И сразу же после этого он отводит взгляд, никак не реагируя на моё приветствие и больше ни разу не посмотрев на меня скрывается в доме.

Я нервно усмехаюсь. Чего я вообще ожидала?

Я со злости задвигаю шторы и отхожу от окна. Меня раздражает и одновременно расстраивает такое отношение к себе. Я уверена, что не сделала ничего противоправного по отношению к Десмонду или Глории. Я старалась быть вежливой и благодарной, никогда не сказала плохого слова в их сторону.

В тот день, когда я упала, он был совсем другим человеком. По-прежнему неразговорчивым и отстранённым, но не таким как сейчас. Десмонд не демонстрировал своё недовольство моим присутствием, хоть и не излучал радость. Ему хватило вежливости представиться и даже пожать мне руку.

Что в итоге произошло?

Глория зовёт меня к ужину, радуя меня возможностью и поводом вновь спуститься на кухню.