ПРОЛОГ
Безумная Белла Мертва и несчастна
Тоскливые переливы саксофона, перекликаются с усыпляющим шумом дождя. Поток воды смывает мусор с пустынных улиц Волгограда и уносит вниз в канализацию. Все что не забивает поржавевшие решетки водостока, стекает на меня, скорчившуюся в узкой нише.
Ворочаю глазами, чувствуя, как грязная вода растекается по глазным яблокам, собирается в уголках, и мчится вниз по щекам, подобно слезам. Прикрыла бы глаза хоть на мгновение, если бы не сгнившие веки.
Они обманули меня. Обещали всемогущества, а в итоге загнали в канализацию.
Между тем дождь по-прежнему барабанит по жестяному навесу автобусной остановки, под которым укрылся пожилой саксофонист, с раскрытым для мелочи футляром. На улице никого, а он продолжает играть, не выпуская мундштук из посиневших губ.
Ему, как и мне, никуда не нужно спешить, его, как и меня никто не ждет.
Пар клубясь, просачивается сквозь ржавую решетку. Налипшие на прутья размокшие газеты и цветастые флаеры мешают наблюдать за саксофонистом. Поспешно сдираю мусор длинными когтями и задерживаю взгляд на листовке, зазывающей в цирк на Краснознаменской.
Когда я бывала там последний раз?
Лет этак одиннадцать назад, мы отправились туда всей семьей. Помню с каким трудом мне удалось уломать дедушку пойти с нами. Он всю дорогу ворчал и смолил папиросы, а оказавшись под куполом, смеялся и ахал громче всех. До случая с сорвавшимся домкратом оставалось еще два года.
Яркая бумажка превращается в разноцветный ком, брезгливо отбрасываемый в сторону.
Они обманули меня. Обещали, что мы всегда будем вместе.
Как мне плохо сейчас и как было хорошо тогда. Вспоминая сейчас, понимаю, что в цирке меня больше всего поразили не размалеванные клоуны или животные, голодными глазами косящиеся на зрителей, а гуттаперчевый гимнаст. Тогда я так и не смогла правильно выговорить это слово, постоянно называя его «густоперченным».
То как высокий молодой парень, медленно складывал свои конечности, изгибал их под невероятными углами и помещался в маленьком сундуке, было одновременно и жутко, и прекрасно.
Сейчас, скрючившись в узкой нише под длинными решетками водостока, я могу с уверенностью сказать, что ему до меня далеко.
Из-за сломанной шеи, касаюсь затылком спины. Руки, задраны к верху; с длинных когтей вниз стекают дождевые капли.
Вывернутые назад колени чуть подрагивают, когда принимаюсь шевелить босыми пальцами ног. Где-то рядом повреждена труба водоснабжения, отчего мне приходится купаться в кипятке.
Зато, пар, белым столбом поднимающийся вверх, надежно укрывает меня, скорчившуюся под ржавыми квадратами решетки.
Они обманули меня. Обещания избавить от боли, обернулись еще большими муками.
Словно соглашаясь со мной, саксофон затихает, а вместе с ним постепенно убывает и терзающий меня дождь. Сквозь решетку пробивается горящий золотом поток электрического света. Значит, уличные фонари зажглись и саксофонисту пора домой.
Слежу за ним уже который вечер. Он допоздна играет на своем поблескивающем в полумраке инструменте, всегда на одном и том же месте. Домой, этот рано начавший седеть, мужчина, также возвращается одной дорогой, цепляясь каблуком за прореху в решетке.
Сегодня проржавевшие прутья провалится под тощими ногами, и он умрет, от сильного удара головой.
Облизываю свои губы и чувствую, как изгибается моя челюсть. Из распухших десен показываются два длинных клыка.
И обильной кровопотери. Как же я устала питаться крысами и собаками. Лишь человеческая кровь в состоянии усмирить Голод пожирающий меня изнутри. Думая об этом до скрежета сжимаю прутья и морщусь, когда грязная вода стекает в открытую рану на шее. Провожу ладонью по нежелающей заживать дыре, кончики пальцев проваливаются внутрь.
Вновь плачет саксофон. Мне этот не нравится. Он уже давно должен был убрать чертову трубу и идти домой. Недовольная, ерзаю в тесной траншее, гораздо более узкой, чем моя могила.
Решетка скрежещет и подрагивает под тяжестью автомобильных колес, мелкий мусор сыпется мне на лицо. Машина паркуется на тротуаре, откуда продолжают раздаваться звуки сакса.
Хлопает дверца и по мокрому асфальту ступает две пары. Тоскливое нытье сменяется несколько жизнерадостной, даже скорее романтической мелодией. Это мне не нравится еще больше.
Может, стоит уползти подальше и попробовать счастья в ловле крыс? Или снова навести приют для бездомных. Неважно кого собак или людей. Н-е-е-ет, я так долго этого ждала, что лишние полчаса погоды не сделают. Скоро саксофонист снова окажется один. Мелодия чуть стихает, уступая место звону монет и шуршанию нескольких купюр. Сквозь клубы янтарного в свете фонарей пара различаю девушку в белой куртке и с такими же белыми волосами, идущую под руку с бритоголовым парнем, чей узкий лоб пересекает криво зашитая рана.
– Он проверил питомник,– альбиноска прячет во внутренний карман черную коробочку пейджера,– написал, что от собачек остались лишь шкурки, как от сарделек
– Ничего себе! Какие у него кулинарные метафоры. Нет, чтобы сказать, что зверушек просто выпотрошили.
– Хватит, а? Мерзкая история, – яркий блик от уличного фонаря скользит по цепочке на ее шее и тусклой искрой вспыхивает на золотом распятии. Она не замечая этого, на ходу застегивая куртку. – И песиков жалко.
«Звяк!»
– Ой, блииин!
Две пары ног замирают над моей головой. С некоторым удивлением я смотрю на зацепившийся за прут маленький крестик, покачивающийся из стороны в сторону на обрывке цепи.
– В чем дело? – ноги в белых кроссовках покидают решетку.
– Да молнией цепочку перерубила.
Парень недовольно цокает языком:
– Ну и хрен с ней, я те новую куплю.
– Ты что, забыл, чей это подарок? Я с ним хожу с семи лет.
В ответ слышится лишь неразборчивое бурчание, и новая мелодия сакса, вернувшаяся к первоначальному депресняку. Девушка наклоняется и пытается разглядеть, куда упала ее цепочка, на что ей мешают белесые волосы, лезущие в глаза. Неотрывно смотрю на нее: такую красивую, молодую, живую.
– Вот он,– улыбается она и протягивает ладонь вниз, не замечая меня. – За решетку зацепился. Сейчас я его.
Я должна дождаться, когда они уйдут.
Мне не следует привлекать внимания.
Саксофонист моя жертва.
Тонкие пальцы брезгливо касаются ржавой решетки водостока. Распятие принимается яростно раскачиваться из стороны в сторону.
У Госпожи, отвернувшейся от меня, тоже висел на шее крест. Большой и массивный, из простого, а не драгоценного металла. Я убила ради нее, зубами перегрызла глотку своему парню. Исполнила все ее приказы, а она отплатила мне тем, что бросила меня гнить в земле.
Сколько раз я проклинала тот день, когда я пошла вслед за узкоглазой помощницей Госпожи. Именно она затащила меня вначале в секту, а позже и в могилу.
Сами собой из-под верхней губы показываются клыки. Ладонь девушки сжимает распятие, и тут же мои холодные и мокрые пальцы обхватывают ее запястье. Фиолетовые глаза альбиноски округляются, выражая ужас и брезгливость.
Что тут скажешь, в отличие от тебя я не была красивой при жизни, и не стала краше после смерти.
Не дав девушке возможности и рта раскрыть, дергаю решетку. Ржавые железки с лязгом обрушиваются на меня вместе со стоящей на них альбиноской. Громко рычу: как от боли, так и от Голода буйствующего внутри меня.
– АААА! ПОМОГИ!– крик девушки стихает, когда мои когтистые пальцы сжимают ее горло. Сломаю ей шею, а потом утихомирю и ее парня и чертового саксофониста.
Вновь вспыхивает золотистая искра, в щеку с шипение врезается что-то раскаленное. Кожа лопается, а в ноздри ввинчивается запах горелого мяса.
– Ааай!– ударяюсь затылком о бетон. Эта девушка ведет себя неправильно. Ей не хватает страха.
Локтем выбиваю из ее руки распятие, и то улетает во тьму водостока.
С ненавистью смотрю на нее, обмякшую в моих руках. На ее вытаращенные фиолетовые глаза и алую дорожку ароматной крови, вытекающей из носа. Языком собираю рубиновую жидкость и слышу металлический щелчок, над своей головой.
Вскидываю голову и вижу темный силуэт парня, обрамленного желтым светом. В руках чуть подрагивает револьвер, с горящим под стволом алым огоньком лазерного прицела. Внутри ствола вижу кончик затаившейся пули, полыхающей белым светом.
У них серебряные пули!
Все решается в считанные секунды. Резкий рывок и девушка летит в объятия возлюбленного. Револьвер, так и не выстрелив, плюхается в лужу. Хватаюсь за края водосточной ямы и изгибаюсь, с мокрым хрустом возвращая суставы на прежнее место. Ползу по асфальту, перебирая выгнутыми под неестественными углами, конечностями, проворно прячась в темноте. На заборе отражается моя тень, похожая на паука, лишенного четырех лап.
Тень поднимается на ноги, вздрагивает и покачивается, взмахивает руками и срывается с места. Мчусь за ней вдогонку, хлюпая босыми ногами по лужам. Саксофонист, застыв на месте, в ужасе провожает меня взглядом и продолжает держать мундштук у раскрытого рта.
Они обманули меня. Их слова были болотными огоньками, заводящими в глубокие топи.
За моей спиной слышен топот, оборачиваюсь и вижу красный огонек. Преследуя меня, парень передает девушке револьвер, а сам выхватывает колышек из-за пазухи. Перестаю оглядываться и проворно сворачиваю в переулок. На лбу грустного пуделя с объявления: «пропала собака», пляшет алая точка. Быстро ныряю во двор.
«БАХ!» – водосточная труба лопается и на меня брызжет вода. «БАХ!» – пуля сдирает кору с березы. «БАХ!» – и колено взрывается изнутри. Запоздало ощущаю жгучую боль и со всего маху падаю вниз в лужу.
Почему все так?! Я всю жизнь вынуждена была бороться. За что мир несправедлив ко мне?
По щекам бегут липкие слезы. Смотрю на свое перекошенное от ярости отражение в луже, заполняемое алыми разводами крови вытекающей из простреленного колена.
– ХВАТИТ!– раздается за моей спиной мужской крик, и топот обегающих меня ног.– Не трать напрасно серебро.
Луна прорывается сквозь пелену туч и заливает двор своим бледным светом. Мокрая пыль на обочине, загорается серебром. В бессилии сгребаю горсть, как совсем недавно делала это с могильной землей.
Все не может так закончиться! Я не умру в занюханном дворе от рук охотников.
С трудом поднимаюсь на ноги. В центре коленной чашечки неровная дыра, сочащаяся темно-алой маслянистой жидкостью. Рядом яркой искрой скачет красный огонек лазерного прицела. Вскидываю голову и вижу в восьми, нет теперь в пяти, шагах от меня, в тени скрюченных деревьев, замершую альбиноску. Ствол нагана направлен в мою сторону.
Она боится меня! Несмотря на то, что в барабане хватает серебра, она боится меня.
– Тебя даже...искать...не пришлось, – тяжело дышит девица. А затем что-то недовольно бурчит под нос про потерянное распятие. Это не твоя главная проблема, дрянь.
Подволакивая раненую ногу, делаю шаг, один маленький шаг. И тут же взмахиваю когтями, едва не теряя равновесие. Багровый огонек поднимается вверх и светит мне точно в глаз. Растопыренной ладонью укрываюсь от него.
Так мне не достать ее. Ни за что не достать!
Громко рычу, и показываю ей свои клыки. Сейчас упаду на четвереньки и, быстро-быстро перебирая конечностями, доберусь до этой белесой твари. С хрустом сломаю ей ноги, вырву пистолет вместе с пальцами и разорву ее шею клыками, наполняя свое тело горячей кровью.
Я должна выбраться! У меня еще есть незаконченные дела. Нужно отыскать Госпожу, вместе с ее слугой и протеже. И оторвать им всем головы. Наказать за все, что они со мной сделали. Клыками и когтями я буду бороться за свою жизнь. Заживо освежую и охотницу, и ее парня.
Стоп, где ее парень?
Моя грудная клетка трескается и из нее вырывается алый фонтанчик, а следом за ним показывается острый клюв заостренного осинового колышка. Ноги подламываются, а спина изгибается назад. С хрустом обламываю окровавленный кончик колышка – у меня еще есть силы бороться! – и вскидываю голову вверх.
–Все не может так закончиться, – хочу сказать я, но из глотки вырывается лишь рычанье, тонущее в липких брызгах.
Слева небо загораживают костлявые руки деревьев, справа бесконечные ряды балконов многоэтажки. А выше, словно стыдясь смотреть нам меня, сияющая луна укрывается темным одеялом. И все погружается во мрак.
Они обманули меня. Вампиры всегда лгут своим жертвам.