Клыки и кулаки

Алиса  На пути в Страну Чудес

Глава 1

Под ногой что-то хрустит, и этот звук эхом разносится по загаженному подъезду. Убираю ботинок в сторону и вижу раздавленный однокубовый шприц. Лучший друг диабетика и не только. Для меня же это как неформальное приветствие, сразу становится ясно, что я пришла по адресу. В темный подъезд с затхлым воздухом, к которому примешивается смрад из-за окурков, мокнущих в банках на подоконнике, человеческой мочи и какой-то тухлятины. Похоже, очень много людей используют подъезд в качестве общественного туалета. Насколько же местные жильцы жлобы, что готовы выносить вонь и продолжать упрямо отказываться сдавать деньги на домофон.

Медленно поднимаюсь по ступенькам и вслушиваюсь в звуки, собственных шагов, чувствую, как вонь буквально липнет к моим ноздрям. С каждой ступенькой все хуже и хуже.

Поднимаю голову вверх, и встречаюсь взглядом с остекленевшими зелеными глазами. Какой-то псих воспользовался бельевой веревкой не по назначению и повесил черную кошку между пролетов лестничной площадки. Не удивлюсь, если окажется, что это сделали цветы жизни, шумящие на лавочке перед подъездом. Дети – это наше будущее!

Отвлекаюсь от невеселых мыслей и ищу нужную мне дверь. Она разительно отличается от соседок: здоровенная, стальная, с огромным глазком, через который, наверное, можно было наблюдать за всей лестничной площадкой.

Перед тем как нажать на кнопку звонка, еще раз проверяю карманы. В правом – нащупываю холодный ком из спутавшихся вместе золотых цепочек, тонких как паутинка и одной серебряной, с палец толщиной. В левом – дешевая пластиковая зажигалка. Шприц и ложка предусмотрительно убраны во внутренний кармашек.

Ему должно хватить золота, я не прошу невозможного, всего восемь грамм. Достаточно для того чтобы на неделю погрузиться в героиновые грезы, либо использовав разом все, погрузиться в сладкий непрекращающийся сон. Эх, лишь бы только он согласится на обмен, и не захотел бы чего-нибудь еще.

На этот случай я прихватила с собой друга – выкидной нож c десятисантиметровым лезвием.

Наклоняюсь и одергиваю штанину джинсов, укрывая красную рукоятку ножа, своими трясущимися и мокрыми от пота ладонями. Вдобавок нос забит соплями, а в суставах поселилась ноющая боль. И это вовсе не симптомы ОРВИ или ОРЗ. Кумар проснулся и уже обнимает меня своими холодными ручонками.

Палец утопает в кнопке звонка, нетерпеливо жду, когда глазок накроет тень барыги.

– Отойди от двери.

Поджав нижнюю губу, отхожу назад. Для верности кружусь на отделанной черно-белой плиткой лестничной площадке и даже пританцовываю.

– Доволен? Я одна.

Ответом мне служит скрежет двери, распахивающейся ровно настолько, насколько позволяет цепочка и пара серых глаз, выглядывающая из-под черной бороды.

– Зачем явилась?

– Исповедаться пришла.

– Я тебя не знаю? Проваливай.

Долбаный параноик, говорит так, словно он всех знает поименно. Однако стараюсь выглядеть милой и поэтому широко улыбаюсь:

– Кто я – неважно. А про тебя мне рассказал наш общий знакомый. Колдун.

– Заходи, – Монах снимает цепочку и впускает меня внутрь. Тут же захлопывает за мной дверь и с тихим скрежетом запирает все замки, отрезая любые попытки к бегству. Бегству?! С чего такие мысли, соберись и дыши глубже, помни, зачем ты здесь.

Прихожая набрасывается на меня кромешным мраком и невыносимой духотой. Заскорузлые пальцы хватают меня за плечо, чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Барыга, молча, ведет меня на кухню. Радует, что не надо разуваться, а то бы я вмиг спалилась со своим ножиком.

Отмечаю про себя, что Монах встречает меня при полном параде. В черной рясе, с огромным крестом на длинной цепочке, поблескивающей в тусклом свете одинокой лампочки. В таком маскараде он торгует на улицах, прямо на глазах у милиции. Представитель новой веры, цель которой подарить тебе наслаждение и в расплату сожрать твое тело и душу.

По словам Колдуна, у себя в гостях барыга редко кого принимает. Видимо, благодаря знакомству с Колдуном, я в числе таких избранных.

– Сколько?

– Восемь доз, – присаживаюсь за стол и тут же убираю руки с липкой столешницы. Меня аж передергивает от омерзения.

Как бы невзначай закидываю ногу на ногу, так чтобы ненужно было тянуться до ножа. Смотрю на панно над кухонным столом, изображающее огромного осьминога, с выпученными как у Монаха глазами, утаскивающего корабль с кричащими на палубе моряками в черные воды.

– Сколько ты с собой принесла?– уточняет барыга, держа в руках книгу. Затаив дыхание, смотрю на оттиск креста на обложке, на кожаную обложку покрытую сетью царапин и на два маленьких замочка, скрывающих от меня сокровище.

Как в полусне извлекаю из кармана цепочки, на что Монах лишь смешно сталкивает брови и отмахивается от меня словно от назойливой мухи. Перстни, нанизанные на пальцы, едва не заезжают мне по губам.

– Не пойдет. Если нечего другого предложить, выметайся отсюда!

– Но это золото, и серебро, – пытаюсь возразить я, одновременно поражаясь тому, как жалко звучат мои слова.

– Да мне похрену! Вали в ломбард и приходи с наличкой.

Морщу нос: неужели я так долго искала это место, чтобы меня отсюда выставили? Не объяснять же ему причину, почему я не могу посетить ломбард.

– Это не вариант.

– Раз так, то топай к Эллочке, в Жилгородке. Она с радостью принимает всех.

Наклоняюсь ниже и как можно незаметней касаюсь рукоятки ножа. Но смогу ли я? Кумар хоть и опутал меня сетью из головной боли, скрежета костей и озноба, но пока еще не довел до состояния отчаянья.

Воздух становится вязким как кисель, трудно дышать. В таком состоянии о том, чтобы вести переговоры не может быть и речи.

Задерживаю взгляд на распятой фигуре, покачивающейся на длинной цепочке, на шее Монаха и обреченно выдыхаю:

– Шесть...четыре грамма. Дай мне всего лишь четыре грамма,– это хватит только для того, чтобы пару раз успокоить кумар и только.

– Так тянет вмазаться? – задумчиво почесывает бороду, после чего извлекает из кармана кольцо, с маленькими ключиками. Вот они ключи от рая!

Их тихий звон эхом отдается у меня в голове, теряясь где-то в дебрях черепной коробки. Сеть, опутывающая меня, немного слабеет, в то время как сердце замирает в предвкушении. Роняю цепочки на стол, как хорошо, что все это закончится.

Вот только, барыга отнюдь не спешит открывать книгу: барабанит пальцами по обложке и гаденько ухмыляется. Сейчас он похож на огромного нахохлившегося ворона, одной из тех мерзких птиц, что сейчас тяжело хлопают крыльями за окном, в тени сгущающихся сумерек и роняют вниз черные перья.

– И откуда у тебя эти побрякушки?

– Бабушкины подарки,– лгу, не задумываясь, и оттого очень неубедительно.

–Мм. А бабушка не спросит, куда ты дела ее подарочки?– ему нравится издеваться надо мной, отлично понимает, что я в его власти.

– Теперь они мои и я могу делать с ними все что захочу, – убираю ладонь со стола и смотрю на потный след, быстро испаряющийся на клеенке, вместе с моими надеждами на благополучное окончание вечера, – и вообще это не твое дело.

– Верно, меня это совершенно не касается. Вот только на прошлой неделе случилось одно интересное событие,– качает головой барыга, – ограбление ювелирки. Ты ничего не слышала? Нет? Сейчас вспомню, как она там называется?

Молча, наблюдаю за ним, до боли стиснув зубы.

Выдержав паузы, Монах широко ухмыляется, забавляясь моей реакцией:

– «Радуга». Точно, как же я мог забыть, эх. Ну, так не слышала об этом?

Чувствую, как по моим внутренностям проползает ледяная змея. Откуда он знает? Ему же многие тащат всякое барахло, в том числе и украшения. Колдун! Зря я его упомянула. Колдуна арестовали как раз таки при ограблении. Поздно хвататься за голову, поэтому демонстративно пожимаю плечами и говорю:

– Пофигу. Я все равно там ничего не покупаю.

Выходит несколько наигранно, но как оказывается Монаха, это не волнует. Усмехнувшись, он берет в руки цепочку и принимается перебирать пальцами звенья:

– Я тоже. И в принципе это и не должно меня волновать. Но знаешь в чем проблема? В клеймах на украшениях. Если я попытаюсь сбыть эти цепочки, и выяснится, что они были украдены из этого магазина, у меня возникнут проблемы. Большие проблемы. А оно мне надо?

– С этими цепочками все нормально, – в горле пересохло, голос звучит непривычно хрипло.

Мои слова на барыгу не производят никакого эффекта. Он лишь роняет цепочки и наклоняется ко мне. Тень падает на меня, словно мешок на голову, и также душит и ослепляет.

– Ладно, скажи мне, чего ты хочешь?

Вопрос остается без внимания, так как ответ на него известен нам обоим.

Грубые пальцы Монаха хватаю меня за подбородок, тяжелые перстни больно врезаются в кожу. Инстинктивно дергаюсь, чувствую себя лисой попавшей в капкан. Мгновение назад ты была самой хитрой в лесу, а сейчас истекаешь кровью и понимаешь, что тебе никто не поможет.

– Знаешь, я могу быть щедрым,– мое лицо обжигает горячее и зловонное дыхание. Глаза цвета грязного льда неотрывно смотрят на меня, – особенно если ты мне расскажешь правду, а не бабушкины сказки.

Сдерживая рвотный позыв, и выдавливаю из себя улыбку. Ты не оставляешь мне выбора, старый козел! Нож сам прыгает в руку. Палец замирает на кнопке – легкое нажатие и подталкиваемое пружиной лезвие выскочит из пластиковой рукоятки.

Хочется ударить ему прямо в кадык, разрезать как спелый плод. Большой палец принимается мелко дрожать на кнопке.

Звонок в дверь звучит на удивление вовремя; мне он сейчас – как спасательный круг для пассажира тонущего корабля. Монах отпускает мой подбородок и прячет ключи куда-то в недра темного одеяния. В свою очередь убираю ладонь с рукоятки ножа, радуясь, что так его и не вытащила.

Барыга, шаркая, топает к двери, по пути дергая за шнурок и разгоняя мрак прихожей золотистым светом плафона.

– Стас, ты что ль?

– Д-да, открывай,– слышится сдавленный голос из-за двери.

Монах принимается нарочито медленно возиться с замками:

–Эй, то, что ты возомнил, будто мы с тобой друзья еще не означает, что ты можешь врываться ко мне в любое время, сечешь? К тому же человечество давно изобрело такую полезную штуку как телефон. Пользуйся им хотя бы иногда, просто для разнообразия. Ты меня понял, Стасик?

Слушая их беседу, продолжаю пожирать глазами книгу и даже пытаюсь ее открыть. Бесполезно. Раздраженно хлопаю ладонью по столу, и этот звук сливается со скрежетом замка и звоном натягиваемой цепочки.

– О-па! Что это у тебя с лицом? Один из неверных мужей запалил с фотиком под своим окном? – не унимается барыга.

– Издержки профессии. Ты впустишь меня или нет?!

– Погоди-ка, кто у тебя там за спиной? Ты что за малолетку сюда припер?

– Здравствуйте,– от этого голоса по моей коже пробегают мурашки, а пальцы сами собой тянутся к рукоятке ножа.– Я могу войти?

– Ты совсем охре... – брань Монаха резко прерываются, и перерастает в бульканье. Так бывает, когда кто-то хватает за горло и давит что было сил.

– Вы позволите мне войти?

– Дхаа,– тихий стон барыги, едва различим сквозь громкий кашель. Кажется, что он сейчас выблюет собственные внутренности.

Дверь с оглушительным хлопком распахивается настежь. Тут же темная фигура стремительно проносится через коридор и со всего маху врезается в стену, на ходу сбивая плафон, звенит стекло и брызжут искры. Я вскакиваю с табуретки и как завороженная, смотрю на скрючившегося на полу Монаха. В квартире поселяется тишина, нарушаемая лишь урчанием холодильника да странными булькающими звуками, доносящимися из глотки барыги.

Онемев, наблюдаю за тем, как Монах корчится на полу. Потом он медленно поднимает голову, давая мне возможность разглядеть его лицо. Испуганная, отступаю назад в кухню, не в силах отвести взгляда от кровавого месива на месте физиономии барыги. Нос буквально вбит в голову, из сплющенных ноздрей торчат окровавленные хрящи, кровь ручьем стекает по лицу, пропитывая бороду похожую теперь на красную мочалку. Из широко распахнутого рта раздается громкий кашель, вместе с алыми брызгами, о пол с глухим стуком ударяются белые комочки.

Он что-то пытается сказать, глядя на меня. Наверное, просит позвать на помощь. Заткнись! Я не хочу, чтобы ты и меня выдал.

Не помню когда успела достать нож, но тут, же давлю на кнопку. С тихим щелчком выскакивает лезвие, давая мне шанс выйти отсюда живой.

Отступаю дальше и замираю между грязной раковиной и газовой плиткой, на которой шумит вода в чайнике.

– Он тебе нужен?– доносится женский голос из коридора.

– Нет, я сам справлюсь,– отвечает ей Стас.

– Отлично, а мы пока поиграем.

Барыга принимается царапать паркет ногтями, пытаясь встать. Этот звук, словно стая тараканов, забирающихся в уши. Хочется зажать их, зажмуриться, и исчезнуть из этого места. Увы, все, что мне сейчас удается, так это сильнее вжаться в стену. Шкрябающие звуки сменяются грохотом падающего тела и низкими телефонными гудками – Монах не оставляет попыток встать на ноги.

Шумно выдыхаю, вслушиваясь в звуки в коридоре. Обвожу глазами кухню, в поисках места, где можно спрятаться и безуспешно пытаюсь слиться со стеной как хамелеон.

Ехидные гудки обрываются, а телефонная трубка возвращается на место. И тут же звучит оглушительный, похожий на вопль помощи скрип паркета под чьими-то подошвами.

– Фто тхебе нхадо? Кфто тхи тхакая?

– Поверь мне: тебе не стоит задавать такие страшные вопросы. Но если так важно имя, зови меня Натой.

На замызганную кафельную плитку, падает длинная тень, скрючившаяся над барыгой. Она медленно опускает вниз руку и запихивает пальцы в глотку Монаха, на что тот оглушительно кашляет и давится.

Эта Ната – чокнутая, а я – пропала.

Силуэт принимается облизывать свои пальцы каким-то неестественно длинным языком, так не аккуратно, что на плитку летят алые брызги. Темная тень на грязно белом фоне в окружении красных разводов тонко намекает мне о том, что пора бежать.

Мой взгляд отрывается от тени, цепляется за лежащую на столе книгу и замирает на окне. Прыжок с четвертого этажа не обойдется без последствий, но это лучше, чем, попасть к ним в руки. Стараясь не создавать лишнего шума, крадусь к окну и задеваю локтем что-то стоящее на стол. Это «что-то» оказывается кружкой, радостно устремившейся в объятия пола.

В панике ловлю ее буквально у самого кафеля, облегченно вздыхаю, и, подняв голову, испуганно отшатываюсь к раковине. Кружка все-таки разлетается на груду осколков, но, ни меня, ни женскую фигуру, затянутую в блестящий черный винил, это совершенно не беспокоит.

– А ты у нас кто такая?

Как она так быстро тут оказалась? Замерев в позе скрюченного человечка, выставляю вперед нож.

– Ууу, какая ты грозная,– поднимает брови Ната, ухмыляясь своими маковыми губами. По круглому подбородку стекают маленькие капли.

За стеной раздайся скрежет, выдвигаемых ящиков, значит, верзила, швырнувший Монаха, занят.

Сама же незнакомка выглядит лет на шестнадцать-семнадцать. Два похожих на стеклянные шарики глаза неотрывно смотрят на меня сквозь упавшую на лицо челку пепельных волос. Особой угрозы эта девица не представляет, а раз так-то поудобней перехватываю нож.

Взмахиваю заточенной полоской металла прямо перед ее лицом, желтый блик от люстры скользит по режущей кромке и замирает на кончике.

– Не дергайся и все будет хорошо.

– Не будет,– улыбается еще шире и делает едва заметный шажок ко мне.

Успеваю заметить, как что-то блеснуло в ее рту, и в этот момент ее руки опутывают мои, словно щупальца гигантского осьминога палубу корабля.

– С этой штукой нужно быть по аккуратней, – пухлые губы изгибаются в усмешке,– можно пораниться!– дергает нож на себя, и лезвие мчится прямой ей под левую грудь.

Держась рукой за рот, медленно отступаю назад, не сводя глаз с рукоятки ножа, застрявшей между ребер. Как ни в чем не бывало, она поправляет высоко поднятый воротник куртки. Ударяюсь затылком о низко висящий шкафчик и сползаю вниз, следя за тем, как неизвестная с громким хлюпаньем медленно вытаскивает нож. А кровь, словно живое существо ползет по лезвию обратно в рану. Тихо звякнув, нож приземляется на пол, на блестящем лезвии ни единой капли кровью.

Этого не может быть. Это мой подгнивший от наркоты мозг подкидывает мне такие безумные видения!

– Ооо, что я вижу,– она отворачивается от меня так резко, что бритвенное лезвие принимается яростно раскачиваться из стороны в сторону на маленьком колечке, вдетом в ее левое ухо. – Это Библия? Давно не читала, забавная книжка.

Пока она занята книгой, пячусь к выходу. И едва не сбиваю с ног, покачивающегося в дверном проеме Монаха.

Он замирает с распятием в руке. Как герой фильмов про Дракулу тычет в лицо неизвестной. Та, реагирует на это, вопросительно скидывая левую бровь:

– Крест? Ты всерьез думаешь, что он тебе поможет? После этого?

Выдранные с мясом замочки вылетают из обложки. Ната широко распахивает книгу, и вниз летят пакетики с тщательно расфасованной герой, вперемешку с мятыми купюрами. Один из пакетиков отскакивает к моим ногам.

По щекам барыги бегут слезы, шатаясь, прет прямо на нее, выставив перед собой распятие. Тень от креста дрожит на бледном лице сумасшедшей, с нескрываемым наслаждением превращающей каблуком своих красных лакированных ботинок маленькие пакетики в бесформенную массу.

Тонкие длинные пальчики, напоминающее паучьи лапки, вырывают из рук Монаха крест, и принимается наматывать цепочку на ладонь. Ее зрачки расширяются и, глядя на барыгу, она коротко приказывает, высунув длинный синеватый язычок:

– Отойди в сторону. Поиграем с тобой позже.

Переводит взгляд своих бездонных колодцев на меня скукожившуюся в углу. Как человек полутораметрового роста, может внушать столько ужаса? А уверена ли я, что она человек?

– Я не хочу играть, – удается выпалить мне, глядя на прореху от ножа в черном виниле. Тут же вспоминается старый фильм «Вий»: главное не смотреть ей в глаза.

– Вставай.

Подчиняюсь, по-прежнему боясь взглянуть ей в лицо.

– Умная девочка,– вздрагиваю, словно мне на голову выливают кипяток, но это лишь ее длинные пальцы с наманикюренными ноготками, скользят по моим волосам.– Посмотри на меня.

– Нееет!– тут же зажмуриваю глаза.

Холодные как лед пальцы ложатся на мою шею и чуть сдавливают. Крепко стиснув зубы, чувствую, как пульсирует кровь, и как ее острые ногти вонзаются мою шею.

– Посмотри на меня.

– Я нашел их,– раздается голос за моей спиной.

Волей неволей – этот мужик спасает меня вот уже второй раз за вечер.

– Замечательно, а то эта компания успела мне надоесть.

Глубоко вдыхаю, после того как шея освобождается от холодных тисков, и открываю глаза. Стас оказывается ничем непримечательным мужчиной. Эдакий, опустившийся холостяк. Грязные немытые волосы, недельная щетина и пятна пота в подмышках, прилагаются. Но главное, он совершенно не похож на силача, способного кинуть человека через весь коридор.

Он протягивает ей красную папку с какими-то бумагами. Весь сыр бор из-за этого? Непонимающе смотрю на Стаса, положившего руки на бедра, и как то странно дергающегося. Ядовито-зеленый галстук на жилистой шее качается из стороны в сторону, подобно маятнику. Глядя на красную борозду на смуглой коже, представляю, как Стаса долгое время волокли за этот галстук, как непослушную собачонку и улыбка приклеивается к моим губам.

Внутри меня назревает истерика и я или расхохочусь, или расплачусь, прямо здесь рядом с жутким существом в человеческом обличье.

– Знаешь, Стас, не начни ты нас шантажировать, возможно, все и обернулось бы в твою пользу. Мне ничего не стоит исполнить твое желание.

Мужчина морщится, словно его заставляют жевать лимон, но молчит. В нем чувствуется какая-то опасность, глядя в глаза, становится ясно, что перед тобой человек, которому нечего терять. Трясущаяся рука тянется назад, извлекая что-то поддетое под ремень. Не замечая этого, Ната изучает содержимое папки.

– Это все?

– Нет! – Стас убирает руку из-за спины.

Чайник принимается громко свистеть. Оглушительный свист, сменяется бульканьем, после которого чайник выплевывает свисток вместе со струей горячего пара ошпаривающего меня.

– Ой!– отшатываюсь и задеваю плечом руку Стаса, сжимающую пистолет. Дергается затвор и меня ослепляет вспышка.

Раскатом грома, проносится по кухне звук выстрела, а в моих ушах поселяется звон.

Со мной так уже было, вспоминаю лицо белобрысого парня со стиснутыми от боли зубами. Вновь вижу прижатую к животу ладонь, сквозь пальцы сочится алая жидкость.

Избавляюсь от наваждения и возвращаюсь на кухню, где творятся не менее страшные события.

Холодный ветер касается моего лица. Сквозняк, прорывающийся через круглее пулевое отверстие в стекле, колыхает, вздувшиеся парусом занавески. Как подкошенный барыга падает на пол. Мои подошвы принимаются липнуть к полу, опускаю глаза и вижу красный ручеек, устремляющийся ко мне из простреленной головы.

Только бы не упасть.

Держась рукой за стену, я делаю несколько шагов назад, и сползаю вниз. Живот крутит, кажется, меня сейчас вырвет. В кино всегда удивлялась, почему люди увидев мертвеца, тут же блюют рядом, несмотря на довольно презентабельный вид. Если бы телек передавал запахи, сейчас терроризирующие мои ноздри, вопросы бы отпали сами собой.

Смотрю на Стаса, с застывшим взглядом без конца, жмущего на спусковой крючок пистолета, от дула которого исходит струйка сизого дыма. Отсюда мне видно, что это бесполезно – гильза застряла в окне затвора.

Он это тоже понимает, поэтому в панике хватается и со скрежетом передергивает затвор.

На пол летит гильза, фигура девушки превращается в смазанный силуэт. Ноги в шнурованных ботинках наступают на спину Монаха, мелькает распятие, на длинной цепочке которое с размаху ударяет Стаса по лицу.

Мужчина жмет на спусковой крючок – «БАХ! БАХ!»– выплевывает пули, разбивающие содержимое шкафчика вдребезги. Пистолет замолкает, вывалившись из скрюченных пальцев.

Осколки посуды еще не перестали сыпаться на пол, как руки Наты уже легли на шее Стаса. Вновь ее зрачки расширяются, и, глядя в них, мужчина дергается и замирает. Грубый толчок и Стас летит на газовую плиту, лбом сшибая грозно бурлящий чайник. Брызжет кипяток, размывая кровь барыги, и устремляясь ко мне, спешащую к выходу.

– Это твоя последняя ошибка, – сквозь зубы проговаривает девушка, удерживая голову Стаса над зажженной конфоркой. Уже в коридоре меня достигает громкий душераздирающий крик, а в нос ударяет смрад горелых волос и плоти.

Глава 2

Вырываюсь из затхлого подъезда и тут же оказываюсь, окруженной большими черными птицами. Мерзкие вороны над головой издевательски гогочут, хлопают крыльями и сверкают из полумрака своими желтыми глазами. Срываюсь с места и мчусь по мокрому асфальту, растворяясь в темноте. На автостоянке лишь кучка гогочущих ребят с пивом в руках, утрамбовываются в машину. Фигуры затянутой в блестящий черный винил нигде не видно.

Что не мешает ей наблюдать за мной из темноты.

Хватит, не думай об этом. Ты сбежала все хорошо. Все будет хорошо.

«А станет еще лучше!» – в порыве ветра мерещится голос Колдуна, нервно машу руками.

Пытаюсь успокоиться, проглотить ком намертво запечатавший горло. То с какой легкостью и наслаждением на лице эта девушка убивала, никогда не выветрится из памяти. А если вспомнить ее глаза, лишенные блеска. Сколько раз я видела такие глаза у Колдуна, его клиентов, да и в собственном отражении. Эта девица явно была чем-то обдолбана.

Почему то такая мысль меня успокаивает. Подумаешь, просто маньячка под наркотой бродит по темным улицам Волгограда, ничего интересного, ничего...сверхъестественного.

Неважно кто эта девица, главное, что ей меня не достать.

Наконец, когда ноги начали гудеть, а в нос ударил запах свежей выпечки и кофе, я останавливаюсь прямо перед круглосуточной кафешкой. Призывно горит фиолетовым огнем вывеска обещающая «Уют», а чуть ниже розовые буквы обещают «обеды на заказ». С треском гаснет буква «о». Сомневаюсь, что эта ночь будет еще хуже, поэтому смело толкаю дверь, вслушиваясь в приветственный перезвон колокольчиков.

«Уют» оказывается похожим на классический кафетерий из американских фильмов, с большими окнами и красными дерматиновыми сиденьями. Сходство рушится лишь на по-русски угрюмой официантке, с торчащими из-под косынки фиолетовыми прядками. Пробираюсь сквозь ряд пустых столиков по направлению к туалету, пока не слышу мерзкий скрежет ножки стула по полу.

Сердце екает, пугливо оборачиваюсь, ожидая увидеть светловолосого парня, но вместо него вижу лишь толстую деваху, закидывающую лямку сумки на плечо. Взгляд задерживается на недоеденном куске пиццы, утонувшем в луже разлитого кофе. Желудок принимается болеть и бурчать, напоминая о себе. Чувствую на себе подозрительный взгляд официантки, вытирающей соседний столик, и прячусь в туалет. Видимо мой голодный и растрепанный вид начинает привлекать внимание.

Под аккомпанемент журчания воды и вони мочи, кое-как перебиваемой хлоркой, миную пустые кабинки, отражаюсь в заляпанном зеркале и замираю у окна. Оглядываюсь, в лишний раз, убеждаясь, что за спиной никого.

Теперь можно перейти к главному. Разжимаю, казалось бы, мертвой судорогой сжатый кулак и кладу на подоконник мокрый от пота пакетик.

Смотрю сквозь него на огни уличных фонарей за окном, озаряющие грязный комок геры оранжевым нимбом. Двух грамм слишком мало для золотого укола, но вполне достаточно, чтобы погасить воспоминания о прошедшем вечере.

Кончиками пальцев скольжу сквозь тонкую целлофановую оболочку, на бежевый порошок. В лучшем случает, он разбавлен мелом, сахаром или детской присыпкой, в худшем стиральным порошком.

Как будто мне есть, что терять.

Запираюсь в ближайшей кабинке и, уронив крышку унитаза, устраиваюсь поудобнее. Галогеновая лампа, освещающая туалет мертвым бледным светом, несколько раз тревожно подмигивает.

Беру крошечную щепотку из пакетика и втираю ее в десну, ощущая, как тут же немеет левая половина лица и утихает дрожь в руках. Так-то лучше. Все, что я видела, исчезнет, после первого же укола геры. И улыбающаяся Ната, и смрад горящей плоти Стаса, и собственное отражение в луже крови Монаха, и грустные лица моих родителей, и смеющийся Колдун. Из полумрака мне мерещатся бесцветные глаза.

Провожу рукой по щеке и вновь ощущаю жесткие прикосновения Колдуна. Поспешно убираю руку от лица, в то время как в голове все еще звучит голос, шепчущий обкусанными губами горячный бред, о том, что героин религия приближающегося двадцать первого века или о том, как я ему дорога.

Медленно тяну замочек молнии, расстегивая куртку. Задираю свитер и обнажаю пупок, окруженный хороводом синеватых пятнышек, следов от прошлых уколов. Легонько надавливаю на них, ощущаю боль и, печально вздохнув, опускаю свитер. Сегодня придется пострадать венам на руках.

С тихим шорохом высыпаю кристаллики геры в закопченную ложку, с треском рву упаковку шприца и, удерживая в зубах, щелкаю зажигалкой. Яркое пламя облизывает ложку, заставляя ее содержимое растаять.

По руке вновь пробегает дрожь, едва не расплескивая, превратившиеся в мутную жижу, кристаллики. Так же быстро шприц сжирает содержимое ложки. Вот так получается «снаряд» – шприц с дозой героина, остается лишь надеть иглу. Закидываю ногу на ногу и зажимаю руку коленом.

Геру можно нюхать, втирать в раны, глотать, вдыхать, но все это баловство. Только по вене гера достигнет самого сердца.

Кончик иглы вдавливается в кожу, пронзая вену. Ощущая такую знакомую боль, медленно тяну на себя поршень. Как завороженная любуюсь собственной кровью, извивающейся и бьющейся о прозрачные стенки шприца. Алая змейка безуспешно пытается вырваться, но в итоге так и погибает, растворившись в гере и окрасив ее в розовый оттенок.

Медлю нажать на поршень, потому что понимаю: следующая доза будет не скоро. Сейчас у меня нет ни денег, ни украшений, ни любимого ножика.

Громко хлопнувшая входная дверь туалета заставляет вздрогнуть. Игла выскакивает и прочерчивает алую борозду. На месте укола сразу же наворачивается гранатовая капля. Кто там еще шляется? Раздраженно смотрю на окровавленную иглу. По туалету разносятся неторопливые шаркающие шаги, красные ботинки замирают у моей кабинки. Мысленно отправляю обладательницу пестрой обуви в парочку не слишком приятных мест и ору: «Занято!»

Тут же шпингалет вылетает из дверцы, и та широко распахивается. Шприц выскальзывает из моих рук, поспешно тянусь к нему, подкатившемуся к подозрительно знакомым шнурованным ботинкам.

Как она меня нашла? Что ей нужно?

Эти вопросы меня сейчас не волнуют так сильно, как оброненный «снаряд». Уже нащупывая гладкий бок, поднимаю голову и ...

Тяжелый ботинок накрывает мою ладонь, вместе со шприцем. Тихий хруст и острая боль заставляют меня вскрикнуть: «Аай!» Не сразу и понятно, что именно треснуло шприц или кости. Ловлю свое перекошенное отражение в лакированном носке ботинка, убираемого с моей ладони.

Скуля, хватаюсь за свою руку, с глубоко засевшей иглой. Перевожу очумевший взгляд на Нату. Ее пухлые губы раздвигаются в ехидной ухмылке, а руки устремляются ко мне и хватают за воротник. Резкий рывок и треск ткани, ударяют по ушам. Мозг не успевает понять, что происходит: грязный кафель пола сменяется сине-зелеными исцарапанными стенами и останавливается на покрытом трещинами выбеленном потолке.

Отец часто хвастался перед друзьями и случайными знакомыми фоткой, на которой был запечатлен он в болотных сапогах, держащий в руках полтора метровую рыбину. Во время той рыбалки, его улов так жахнул ему по лицу хвостом, что глаз заплыл и неделю не открывался.

Сейчас я чувствую той рыбиной. Ничего не понимающая и потерявшая ориентацию в пространстве, да вдобавок еще и ослепленная ярким светом галогеновой лампы, я дергаюсь, извиваюсь и жадно глотаю ртом воздух. А затем взгляд цепляется за зеркало, и я замираю, разом лишившись всех сил.

При недоверчивом моргании лампы дневного света, вижу в зеркале ряд кабинок, с распахнутыми дверцам, и свою, парящую в воздухе, фигуру. Да это так, если верить этому куску стекла, я сейчас парю подобно Питеру Пэну. Или как кукла – марионетка, подвешенная на нитях. Если бы не боль от стальных пальцев Наты и впрямь бы решила что умею летать.

– Т-ты з-зеркало!

– Ну, да мне часто говорят, что я неотразима, – шепчет Ната. На ее шее, словно в насмешку, покачивается на длинной цепочке крест Монаха.

С тихим «кап-кап», на грязный кафель летят капли моей крови, а вслед заними и я, больно ударюсь о пол. В голове взрывается фейерверк и на мгновение все исчезает. Пытаюсь встать на ноги и вслепую хватаюсь за раковину, сдуру тянусь за нее и – Ай! – глубже загоняют иглу в ладонь. Ната хватает меня за раненую руку и оставляет в таком подвешенном состоянии.

– Ой-ой-ой, бедняжка, поранилась? – касается губами моей ладони, по которой бежит красный и липкий ручеек.– Позволь я тебе помогу.

– Неааайтвоюматьчтотыстой!

Девица зубами хватается за иглу и медленно, смакуя каждое мгновение, тянет ее. Сквозь кисть руки будто проползает холодная змея, и оказывается, зажатой во рту, с двумя неестественно длинными глазными зубами.

– Вот и все, – перекидывает из одного уголка рта в другой гнутую иглу, словно какую-то зубочистку. – Мдаа, знаешь твоя кровь, это последнее, чтобы я выпила. «Пахай», как сказала бы одна моя знакомая.

И подтверждает свои слова, выплевывая иглу на грязный кафель.

Сквозь мутную пелену слез умудряюсь разглядеть швабру, продетую под ручку двери. Про окно можно и не думать, слишком узкое не пролезть, да и она куда быстрее меня. А еще не отражается в зеркале, обладает жуткой силой, убивает с нескрываемым наслаждением, и пьет кровь.

Пухлые губы раздвигаются, обнажая длинные клыки, сердце замирает в моей груди. Медленно поднимаюсь на ноги, оставляя на полу кровавые отпечатки.

– Видишь, как я забочусь о тебе, – ее зрачки расширяются, и, глядя в них, чувствую как тону. Не могу пошевелиться, мне остается лишь смотреть в темную глубину. Тело стало каким-то ватным, а разум заволок густой туман. – А это значит, ты нужна мне. Знаешь зачем?

Вся моя сбивчивая жалкая речь сводится к простому слову: «нет».

– Что тебе известно про это? – машет перед моим лицом красной папкой, содержимое которой стоило жизни двум людям,

– Ничего.

– Про двоих, теперь уже мертвых, придурков, что-нибудь расскажешь?

Смотрит мне в глаза и качает головой, отвечая на собственный вопрос:

– Конечно же, нет. А к этому бородачу ты просто зашла отовариться?

Утвердительно киваю, глядя на то, как папка исчезает под ее курткой. А затем спрашиваю пожалуй самый важный вопрос за этот вечер:

– Убьешь меня?

– Отличная идея, – оживляется вампирша.

Чувствую, как по моим щекам бегут слезы.

– Но-но, – острый ноготь скользит по моему лицу стряхивая капли.– Не плач, а, то я тоже заплачу. Я такая сентиментальная.

Длинный коготок опасно замирает у моего глаза.

– Думаешь, этим ты напугаешь меня?

– Думаешь, меня волнует, что ты там чувствуешь?

Игривость исчезает из ее голоса, уже не пугая меня темными колодцами, она задает последний вопрос. Внутри меня все холодеет. Я понимаю: от того как я на него отвечу, зависит что со мной произойдет дальше. Моя жизнь находится в этих ледяных бледных руках, с дорогим маникюром.

На несколько мгновений замираю, силясь придумать достойный ответ, на такой, казалось бы, простой вопрос: «Что ты знаешь о красном печенье!»

В моей голове роятся ответы, один хуже другого. «Отвали от меня!» (За такое Ната меня прикончит); «Красное печенье, красная смерть – всего лишь красивые названия для обычной кислоты» (?); «Я подругой части»! (Точно прикончит); «Мой бывший – барыжил...правда сейчас он в изоляторе, а может быть уже в тюрьме» (!).

Вместо этого выпаливаю:

– Ты обратилась по адресу.

На что Ната как-то хитро ухмыляется: «Ну-ка докажи!», – и зажигает сигарету.

– Итак, красное печенье это ...

– ... что-то вроде кислоты или экстази. Героин сейчас достать проще, – горестно вздыхаю. – Были бы деньги.

Ната застыв, как статуя, кажется вовсе, и не слушает меня, занятая задумчивым разглядыванием дымящейся сигареты в своих пальцах. Цветные всполохи, скользящие по ее бледной коже, придают хоть сколько-то жизни. Больше мне сказать нечего, поэтому замолкаю и оглядываюсь.

Синий, белый, красный, зеленый, пурпурный огни стробоскопа скользят по залу и огороженному как загон сеткой танцполу. На пошловатых бледно-розовых стенах дрожат тени танцующих людей, а чуть выше горят буквы: «Добро пожаловать в ад».

Почему я не удивлена? Из всех мест, куда Ната могла потащить меня, пожалуй, выбрала самое неудачное. Особенно эта чертова музыка, которая, кажется, вот-вот взорвет мой мозг. И сквозь поток грохота, вырывающегося из колонок, мне приходится протаскивать свои слова. Интересно она хоть что-нибудь расслышала из моего рассказа или просто сидит тут с умным видом? А может она Ната уже и не помнит, что я сижу рядом?

Не забыла: в лицо летят искры и пепел от сигареты. Дергаюсь и натягиваю короткую цепочку, ведущую к браслету на запястье.

Вампирша делает затяжку, и говорит: «Продолжай».

–Что? – из-за чертовой музыки не расслышала, чего она там бормочет. Тогда Ната дергает меня за волосы и интересуется, пробовала ли я красное печенье.

–Я подругой части,– на глазах наворачиваются слезы, она мне несколько волос с корнем вырвала, – на этот счет тебе понадобится «йог». Ну, человек, который как раз таки и закидывается всякой мозговыносящей отравой. А лучше поймай и потряси барыг.

Тени на стенах растягиваются, изгибаются под немыслимыми углами, напоминая по форме китайские иероглифы.

Во рту становится сухо, словно там открыт филиал пустыни Сахара, поэтому на вопрос: «Часто бываешь в этом клубе?», отвечаю: «Дхаа!»

Дрожащие тени сплетаются вместе лишь для того чтобы через миг рассыпаться.

Молча, смотрю на багровый огонек тлеющей сигареты, зажатой между бледными пальцами. Усмехающаяся вампирша выплевывает мне в лицо струйку дыма.

Машу рукой разгоняя никотиновый туман, в то время как Ната неожиданно меняет тему. И вовремя, рассказывать мне уже почти нечего, вдобавок кумар уже вонзил в меня свои когти.

– Думаю, ты уже давно поняла, кто я такая?

К нашему столику подлетает официантка, хотя я и не помню, чтобы вампирша что-нибудь заказывала.

– Мм, не сложно было догадаться, – стараюсь лишний раз не смотреть ей в лицо. Брезгливо отворачиваюсь.

Бокал полный чего-то алого, чуть подрагивает на круглом подносе, поддерживаемой единственной рукой, замершей у нашего столика официантки

– Произнеси это слово вслух. Ну же.

Разноцветные огни стробоскопа отражаются в бокале полном вина – нет чего-то более густого.

– Вампир.

Прижимая к груди опустевший поднос, официантка проскальзывает мимо меня, задев напоследок завязанным в узел рукавом черной форменной футболки, с белой надписью: Ночной клуб «Психо».

– Правда звучит глупо, особенно когда произносишь это слово вслух?– лезвие в ухе Наты, качается из стороны в сторону, стоит ей поднести бокал ко рту.– Рада, что ты так спокойно это не переносишь, не пытаешься орать, бежать и...

– Бежать?! – прерываю ее, звякнув цепью наручников, прикованных к поручню, огораживающему танцпол.– Смешно.

– Вот поэтому я тебе и ничего не заказала,– длинный костлявый палец направлен мне точно в грудь.– С первого взгляда я поняла, что ты из тех особ, что вечно всем недовольны.

– Меня подкумаривает, – бросаю на нее страдальческий взгляд.

– Понятие не имею о чем ты, – продолжает терзать никотиновую палочку.

– Ну, это отходняк после геры. А если быть точнее, преддверие ломки.

– По-прежнему не понимаю о чем ты,– стряхивает пепел, и берет в руку бокал.

– Мне больно. И будет еще хуже. Послушай, мне нужна доза.

Глаза цвета малахита, изуродованного красными прожилками, хитро поглядывают на меня, поверх бокала.

– Как мне это знакомо. Зависимость длиною в жизнь.

Ловлю свое отражение в полупустом бокале – выгляжу я не очень. Ната же продолжает говорить:

– По мне существует гораздо больше способов получить удовольствия, не впрыскивая в кровь отраву.

– Например? – цепляюсь руками за стол.

– Ну, скажем садомазо. Кто-то назовет это грязным и мерзким занятием, но по мне...

– Можешь не продолжать, – по-новому смотрю на наручники. Цепочка звякает. Меня так трясет вовсе не от омерзения, – я никак не смогу тебе помочь, если буду корчиться от боли.

–Ты видела, как я убила двух людей, а в моем бокале,– движением профессионального сомелье встряхивает его содержимое,– вовсе не томатный сок. А ты по-прежнему тоскуешь по дозе?

– Все это время я о ней только и думала! – звякаю цепью наручников.– Когда ты поймала меня, я не беспокоилась за свою жизнь, я боялась за содержимое шприца. Так что можешь убить меня, хуже ты уже не сделаешь!

Сказав это, испуганно замираю, понимая, что подписала себе смертный приговор. Другое дело, что молчать у меня нет сил, особенно в этом месте, где музыка, острыми гвоздями, вколачивается мне в голову.

И все никак не могу поверить в то, что девушка, развалившаяся на стуле напротив меня вампир. Выглядит очень молодо, лет на шестнадцать. Чем-то напоминает мою бывшую лучшую подругу Эльку. Ей приходится все время таскать с собой паспорт, чтобы ее пропустили в клуб или продали алкоголь.

Роняя на вытянутый язык последнюю капельку, картинно ставит бокал на столик. После чего отправляет на дно дымящийся окурок. По ее, ничего не выражающему лицу не ясно, что она планирует делать дальше. Мне остается лишь сидеть тут и смотреть. Прожектор обливает нас, своим холодным синим светом. Или вернее сказать мертвым, как глаза Наты. Не сводя с меня взгляда, она медленно вытаскивает из кольца в ухе бритвенное лезвие и так с ним замирает.

Откуда- то снизу поднялся еще один луч прожектора, на этот раз красного света, кажется, что она с ног до головы заляпана кровью. Ухмыляясь, вампирша убирает в сторону челку, нагло лезущую глаза и вытягивает язык.

Что она задумала?

Отодвигаюсь настолько, насколько позволяет цепочка наручников, и отворачиваюсь в сторону танцпола. Сквозь сетку заграждения смотрю на танцующих. Люди купаются в море белого дыма и разноцветных лучей, в море веселья, граничащего с сумасшествием. А я сижу за одним столиком с живым мертвецом в окружении безумцев. Этот вечер просто не может закончиться хуже.

Белый свет прожектора бьет прямо в глаза, заставляя прикрыться рукой и взглянуть на Нату. Свет прожектора придает коже вампирши молочно-белый оттенок, в то время как глаза тонут в густых, как смола, тенях.

Кончик синеватого язычка касается нижнего края лезвия. У меня глаза лезут на лоб, когда острая кромка рассекает кончик надвое, и тонет в темной вязкой крови. Сжимаю ладони так, что ногти больно впиявливаются в кожу и отчего-то никак не могу отвести взгляд.

– Давай жги!– отчетливо раздается громкий крик, откуда-то снизу, опять наводящий мысли об аде и чертях.

Опускаю глаза на бокал, куда тут же Ната роняет окровавленное лезвие. Острый металлический прямоугольник, тонет в белом дыму тлеющей сигареты. Рядом расплываются темно алые кляксы, кажущиеся черными, при пурпурном свете прожектора. Бокал летит на пол, задетый локтем Наты, принимающейся извиваться под музыку, бьющую по ушам. Ее руки тянутся ко мне через маленький столик и ложатся на виски, не давая возможности отвернуться.

В какой-то передачке про животных, я видела королевскую кобру. Огромная змеюка вела себя странно. Раскрыв свой капюшон, она не шипела, а кувыркалась и извивалась. При этом все ближе и ближе приближаясь кролику. Ушастый тупо застыл на месте и внимательно наблюдал за этим танцем, явно не догадываясь, что это последнее зрелище в его жизни. Закадровый голос отстраненно рассказывал о том, как королевские кобры гипнотизируют своих жертв танцем, в то время как в замедленной съемке показывали последний бросок змеи, вонзающей клыки в плоть загипнотизированного зверька.

Сейчас Ната ведет себя так же. Зеленый свет, отражающийся на черном виниле, придает ей сходства со змеиной кожей, а еще этот раздвоенный кончик языка, мелко трясущийся и роняющие темные капли.

Пытаюсь вырваться, но ее руки слишком сильны, а от пальцев расходятся по всему телу могильный холод. Зажмуриваю глаза, но длинные ногти, прижали веки. Кричу, но музыка заглушает мой голос, а рот оказывается запечатанным губами вампирши.

Дыхание сбивается, в легких стремительно тает кислород. Остекленевшие глаза неотрывно смотрят на Нату, развалившуюся на столе и залитую синим светом. Ее губы холодные и мягкие так не похожи на шершавые искусанные губы Колдуна. Вот только поцелуй что с Натой, что с ним схож в одном – во рту надолго поселяется вкус крови.

Давлюсь холодной жижей, стекающей в горло. С трудом проглатываю слюну, смешанную с чужой кровью. Ната отпускает меня, оставаясь сидеть на столике. Алый свет режет мои глаза, в то время как я напрасно пытаюсь совладать с тошнотворным вкусом металла на языке, и холодом, пробирающийся прямо к сердцу

– Эй, ты меня расстраиваешь.– Уже сросшийся язык скользит по пухлым губам. – Я не так уж и плохо целуюсь.

В ответ лишь отплевываюсь. В панике понимаю, что немного, но все, же проглотила крови этой ведьмы. Среди нашей «тусовки», встречаются «озлобленные» – страдающие какой-нибудь болезнью и заражающие ей других. Это либо «гепаки», ясное дело, больные гепатитом.

Либо подхватившие болячку посерьезней, например – СПИД.

Ната человеком не является, но что я вообще знаю о вампирах? Открываю рот, чтобы длинно и смачно выругаться, как по телу пробегает судорога.

И тут же меня накрывает целая лавина ощущений: изумрудные блики в глазах Наты, запахи пота, алкоголя и духов, музыка, закручивающая в водоворот, поразительная легкость, словно я сейчас улечу.

Я смотрю на обитателей клуба другими глазами. Вижу, как с громким хлопком открывается шампанское, пенная струя бьет высоко вверх, капли замирают на мгновение в воздухе. Наблюдаю за девушкой, что-то шепчущей парню на ухо, с каждым словом его улыбка становится все шире. Разглядываю, капли пота на лысине сорокалетнего «папика», с удивлением узнаю кудрявую голову, дергающегося на танцполе парня. Веник, мой одноклассник, севший на иглу, благодаря Колдуну.

Откидываю голову назад и прикрыв глаза, чувствуя вибрацию, исходящую от множества ног, пляшущих и веселящихся людей, расходящуюся по залу подобно цунами. Точно, сейчас улечууу.

Вот только тихий звон цепи наручников напоминает мне о том, что я далеко не так свободна как хотелось бы.

Сверкающий браслет, не понимаю, что он забыл на моей руке? Переворачиваю ладонь, натягиваю цепочку, ища взглядом след от иглы, но сталкиваюсь лишь с капельками засохшей крови. Сжимаю и разжимаю кулак, не ощущая никакой боли, дергаю наручник и смотрю на то, как натягивается тонкая цепочка. Одно из звеньев не выдерживает и лопается, оставляя на запястье блестящий браслет с болтающимся обрывком цепи.

Чувствую каждый мускул, запрятанный под кожу, каждое сухожилие, сустав, шевелю пальцами и под ободрительный взгляд Наты, с хрустом вдавливаю большой палец в ладонь, ломая и наслаждаясь притоком боли.

Сломала бы и остальные пальцы, но вампирша вовремя хватает меня за руку, и как мамочка останавливает ребенка от какой-нибудь глупости, вроде поковыряться в глазу вилкой.

Со звоном браслет наручников оказывается на полу, соскользнув с запястья. Возвращаю палец на место и ощущаю лишь легкий зуд там, где сращиваются кости.

Ната вопросительно вскидывает левую бровь:

– Ну как? Стало лучше?

Что-то отвечаю ей, не слыша собственного голоса. Наверное, что-то тупое, в духе: «Да это лучший приход в моей жизни!»

–Взгляни на меня.

Ее кожа буквально светится, а широко распахнутые глаза смотрят на меня. Зрачки похожие на два черных солнца пожирают весь мир. В панике оглядываюсь, пробегаясь взглядом по толпе. В громкой музыке мне мерещится биение пульса, испытываю легкое головокружение, словно глядишь вниз с огромной высоты.

Мир вокруг сереет, становясь похожим на старую фотографию. Так, даже лучше, ни что не отвлекает меня от людей. Они такие сложные, их кровь бурлит от переполняющих их эмоций. На мгновение мне мерещится багровая паутинка кровеносной системы, просвечивающаяся сквозь кожу девицы, в слезах орущую на подругу. Как что-то такое может быть одновременно и прекрасным, и отвратительным?

Хочется коснуться их всех, заполнить пустоту внутри себя. Насытиться. Холод расползается по моим внутренностям. Сейчас все мои мысли только о том, как горяча кровь в их жилах.

Прикусываю губу, стараясь прийти в себя. Глазные зубы оказываются неожиданно острыми. Да, так, прокуси ее, почувствуй во рту кисло-соленый вкус. В этих ощущениях нечто звериное, первобытное, страшное. Мне нужно насытить себя, иначе боль уничтожит меня.

С протяжным скрипом, мои ногти царапают столешницу, с мерзким треском они ломаются, с запозданием до меня доходит чувство боли. Оставив на столики алые полосы, прячу руки. Ноздри Наты расширяются, с наслаждением вдыхая запах крови. Весь мой восторг рассеивается вместе с сигаретным дымом; хочется закричать, но язык присох к гортани.

Теперь я понимаю с кем именно я сижу за одним столом, и что для меня это не может означать ничего хорошего.

– Надо же, не ожидала тебя тут увидеть, – звучит за моей спиной женский голос, сладкий как сахарный сироп.

По лицу Наты пробегает тень, губы раздвигаются в улыбке, больше похожей на оскал, а взгляд становится злобным и колючим.

Глава 3

С удивлением смотрю на рубиновую каплю, наворачивающуюся под ногтем. Быстро и как-то украдкой, словно забираясь кому то в карман, слизываю ее. Сглатываю слюну, и по горлу скользит раскаленный уголек кисло-соленого вкуса, не обжигающий, а скорее согревающий.

– Действительно, – сквозь зубы процеживает вампирша, сверля взглядом кого-то за моей спиной.

Оборачиваюсь и едва не врезаюсь носом в загорелую руку, с золотым браслетом, на котором, звеня, трясутся маленькие фигурки кошек. Глаз задерживается на одной, тревожно изогнувшей спину и грозно распахнувшей пасть, собираясь зашипеть.

Но вместо нее шипит Ната:

– Что я могла забыть в своем клубе?

Держась за предплечье, неизвестная проходит мимо меня, так словно я не заслуживающая внимания деталь интерьера. Широко улыбаясь, проводит бронзовой от загара рукой по светлым волосам.

– Ну, извини. Просто я подумала ты еще в трауре. Ах, за прошлую неделю столько всего случилось: охотники, Ян, мой новообращенный, иии...

Глаза Наты вспыхивают в полумраке.

– ...тот загадочный пожар уничтоживший убежище твоего любовника.

А это что еще за жертва автозагара? Выглядит она довольно живой.

В ответ раздается щелчок зажигалки, и ехидный голос Наты:

– Я бы переносила скорбь гораздо легче, если бы кто-то не пытался бы отобрать то, что принадлежит мне по праву.

– Воистину, правда: лучшее лекарство для скорбящих – молчание,– пока блондинка разглагольствует, Ната медленно окунает кончик сигареты в пламя зажигалки, всем своим видом намекая на то, что для нее лучшее лекарство.– В таком случае они не говорят глупостей и не создают себе еще больших проблем.

На что Ната лишь выдыхает длинную струйку дыма, розового в свете прожектора.

– Молча наблюдать за тем, как ты собираешь сливки со смерти Яна? Смеешься? Нет, Ирма, я не позволю тебе забрать ни этот клуб, ни что-либо еще.

Блондинка кладет руку на стол и тут же брезгливо ее убирает. Подбирает салфетку и принимается вытирать ладонь. Выглядит это как-то слишком уж наигранно.

И сомневаюсь, что вампирша стала бы спорить с человеком, следовательно, эта особа одна из них.

– Ах, Ната, у тебя в отличие от Яна нет деловой жилки. Ты просто не справишься с этим местом. К тому же все уже решено, и ты ничего не сможешь сделать.

Вампирша роняет зажигалку на столик:

– Ты уверена?

– Hochmut kommt vor dem Fal ,– качает головой Ирма. – Я не понимаю тебя. Сейчас наступили сложные времена, тебе стоит объединиться, как другим родичам.

–Хочешь, чтобы я, как и остальные забилась в угол и тряслась от страха, пока ты занимаешься мародерством? Пожалуй, я пас.

– Я правая рука Матери и просто выполняю свои обязанности. Подумай, о чем ты говоришь. По улицам рыщут человеческие убийцы. А ты трясешься из-за каких-то вещей.

– Его вещей.

– Я думала трястись над барахлом удел людей. – Блондинка отворачивается от Наты и наконец-то обращает на меня внимание. Ее маленький носик морщится, а на лбу собирается складка. – А это что еще за чудо с обгрызенными ногтями?

Только сейчас до меня доходит, что вампирша принюхивается ко мне, как какое-то животное. Фу! И судя по тому, как кривится ее лицо, у нее такая же реакция.

– Так вот в чем причина твоего приподнятого настроения. Кайфовая кровь!– мне не нравятся, как сверкают глаза Ирмы. – Мне кажется, или ваша Линия Крови на нее особенно падка.

Кайфовая кровь? Вампирша захотела проторчать и поэтому ей понадобилась я? Ну нет, а как же: «твоя кровь последнее, что я бы выпила»? Хотя я не особо доверяю людям, так с чего мне начать доверять вампирам? И да, это был риторический вопрос.

Молча, отворачиваюсь от этой пропитанной дорогими духами и фальшью особы. Пусть она и не похожа на разговаривающий манекен, но я все равно раскусила ее. Вампиров выдают глаза.

И у Наты, и у Ирмы, они одинаковые. Лишенные блеска, в глубинах, которых время от времени вспыхивают зарницами зловещие блики.

Сердце судорожно мечется в груди, на лбу проступает испарина.

– Запомни ее лицо,– ехидничает Ната.– Она еще встанет костью в твоем горле.

– Тебя ей не переплюнуть, – качает головой Ирма и уже собирается уходить, вот только вампирша останавливает ее, схватив за руку.

Вскинув брови, Ирма смотрит на Нату держащую ее за запястье, со злобно подрагивающими кошечками.

– Как насчет небольшой сделки? – вампирша отпускает руку, на что кошечки успокаиваются.

Нервы гудят как высоковольтные провода. Браслет перестает трястись, думаю, если бы не музыка услышала бы звон. Ирма ухмыляется, и впервые я вижу ее клыки. В отличие от Наты, это не длинные глазные зубы, а маленькие короткие боковые резцы.

Другая Линия Крови.

Холодный ветерок касается моего позвоночника, а на лбу проступают тяжелые капли пота. Сейчас в этом нельзя обвинить кумар. Столько лет я бок обок жила с этими тварями и ничего о них не знала!

Черты лица Наты заостряются, кожа натягивается, так что проступает багровая паутина капилляров. Вся красота, весь глянцевый лоск стекает с нее, как капли воска с горящей свечи, обнажая мертвую плоть. И чем дольше я вглядываюсь в ее лицо, тем сильнее страх сжимает мое горло.

Длинные пальцы барабанят по красной папке, вампирша что-то объясняет Ирме, после чего протягивает ей один из листков. Я тем временем шарю глазами в поисках выхода. Нужно бежать, но как?

Успокойся, ты не в безлюдном сарае на окраине находишься, а в переполненном людьми ночном клубе. Просто встань и беги!

Вздрагиваю от ледяного прикосновения Наты. Тонкие длинные пальцы скользят по моему запястью, и ложатся как раз там, где добрые дяди доктора проверяют пульс. Нервно сглатываю слюну, все еще отдающую кровью. Она смогла отследить меня, сбежавшую из квартиры Монаха, сможет и в переполненном зале клуба. Нужно разорвать след. Решено, выберусь из клуба и тут же вызову такси, посмотрим насколько хорошая эта ищейка.

Осталось лишь придумать повод скинуть с себя эту холодную когтистую лапу и сбежать. И когда, казалось бы, нет никакой надежды, вампирша сама протягивает мне спасательную соломинку.

– Ты слишком напряжена,– Ната отпускает мое запястье.– Тебе не помешает выпить. Заказать что-нибудь?

– Сама справлюсь,– пытаюсь ответить нагло и самоуверенно, на что голос предательски дрожит. Надеюсь, из-за громкой музыки она этого не замечает.

Ната неотрывно смотрит на меня, забыв по видимому, что хотя бы иногда, человеку нужно моргать. Если бы по моему телу сейчас скользили красные огоньки лазерных прицелов, я и то чувствовала бы себя лучше.

Ее отвлекает блондинка, забывшая о брезгливости и положившая руки на столик:

– Чего ты хочешь?

Бежать! И как можно быстрее.

Живым не место рядом с мертвыми. Особенно если эти мертвые еще и скандалят друг с другом.

На негнущихся ногах ухожу прочь от столика, по-прежнему чувствуя на себе ее пронзительный, как пулевой выстрел, взгляд. Страшно даже обернуться, все что угодно лишь бы снова не смотреть на ее мертвые глаза.

Медленно семеню к барной стойке, не зная, что делать.

Думай, думай, если это и вправду ее клуб, мимо охраны прошмыгнуть не удастся. Я слишком много видела, чтобы меня так просто отпустили. К тому же мне ей и рассказать больше нечего. И справедливый вопрос: зачем вообще вампирам информация о наркоте?

Кривя рот, девица с татуированными по локоть руками, сжимающими полупустую бутылку пива, о чем-то спорит с долговязым парнем. Случайно задеваю ее плечом, и липкая жидкость из горлышка льется на пол.

Взгляд задерживается на ее черной футболке, прямиком на мерзком принте, изображающем, словно на вырванной из анатомического атласа страничке, коричневые кишки. Она что-то орет мне вслед, но не слышу отчасти из-за громкой музыки, отчасти из-за того что моя голова сейчас занята другим.

Может устроить драку? Подергать эту мерзкую девицу за волосы, чтобы охрана вывела меня или заперла в темном подвале. Блииин! Ну же вспомни, что ты себе обещала? Никогда не идти ни у кого на поводу, больше не быть игрушкой в руках Колдуна, или кого-либо еще.

Оглядываюсь: Ната прижимает папку к груди и весело машет мне сигаретой; Ирма, что-то ей объясняет, смяв листок в кулаке. Буквально налетаю на столик, с которого на меня удивленно смотрит верзила в кожанке, чье запястье целует (!) худой парень в клетчатой рубахе.

Отхожу к барной стойке и замираю рядом с кем-то забытым стаканом, на дне которого дрожит, золотиста жидкость. Бармен при виде меня широко улыбается и принимается без конца бормотать, про друзей хозяйки и о том, как их рады здесь видеть. Бедолага так напряжен, что на лысине наворачиваются капли пота.

Заказываю первый попавшийся коктейль, лишь бы утихомирить этот велеречивый апокалипсис. Печально смотрю на свое отражение в грязной испещренной царапинами стойке.

– Знаешь, на твоем месте я бы не стала продолжать с ними этот вечер. Это очень плохая компания.

Несмотря на мои обострившиеся инстинкты, однорукой официантке удается застать меня врасплох. Да так, что я с перепугу опрокидываю пирамидку из рюмок. Справившись с шоком и рюмками, интересуюсь у официантки:

– И много таких как вы? В смысле, тех, кто знает?

– Хватает,– кивок в сторону бармена возящегося с коктейлем,– но все они молчат. Иначе от них неожиданно уходит удача, и случаются разные, – ее пальцы скользят по пустому рукаву, заканчивается узлом, – несчастья.

Бармен, даже не думая спрашивать с меня деньги, ставит на стойку высокий стакан с пенящимся содержимым. На пузатом боку отражаются два размытых силуэта. Татуированная девица и парень-шпала.

– Вы мне поможете?

Вместо ответа официантка делает глоток и принимается предлагать бармену приобрести паричок. Глядя на то, как тот вяло огрызается, становится ясно, что с этим вопросом она пристает к нему регулярно.

Пытаюсь снова заговорить с ней, на что официантка лишь пододвигает мне свернутую бумажную салфетку. Тяну ее к себе, ожидая в нем какое-нибудь обнадеживающее послание, а может быть и карту с указанием секретного хода, но вместо этого нащупываю, что-то твердое. Ключ.

Сверкнув зубами, Лера удаляется прочь, открыв моему взору неприметную дверь. Над ней горят зеленые буквы: «Выход». Мой взгляд как-то прошел мимо, из-за наклеенной на двери огромной афиши гласящей: «Рутвен и Дарвелл. Короли дарквэйва в Волгограде».

Не успеваю и рта раскрыть, чтобы поблагодарить официантку, или поинтересоваться, почему она мне помогает, как той уже и след простыл. Пора и мне последовать ее примеру.

Пулей мчусь к выходу и хватаюсь за дверную ручку. Разумеется, закрыто. Ключ скользит в замочную скважину и намертво в ней застревает. Замок проржавел что ли? Или Лера дала мне ключ вовсе не от этой двери?.. Нет, в последнем случае он бы просто не подошел к замку.

Напираю сильней, на что ключ со скрежетом проворачивается в замке, на губах сама собой возникает улыбка. Поворот, еще поворот и ключ ломается. А я только решила, что эта ночь не может стать хуже. Дергаю дверь на себя, от себя и в гневе ударяю кулаком, так что отклеивается плакат.

Планы о том, как я радостно покидаю кишащий вампирами город, рассыпаются в труху и ломаются как этот проклятый ключ. А тут еще чья-то рука, бесцеремонно хватающая меня за плечо и тянущая к себе. Дыхание замирает, а мышцы сводят судорогой

– Кто тут у нас? – слышу я скрипучий женский голос.

Ох. Серьезно?

Оборачиваюсь, ожидая столкнуться с искаженным гримасой ярости лицом Наты, но вместо этого взгляд упирается в коренастую девицу в черной футболке, со странным рисунком, чуть подпорченным темным пятном от пролитого пива.

То, что я приняла за анатомически верно изображение внутренностей, при ближайшем рассмотрении оказывается змеей, с коричневой чешуей. Ее широко раскрытая пасть пытается проглотить находящуюся как раз на уровне сердца огромную красную перевернутую пентаграмму.

Такая же звезда, только поменьше и сверкающая металлом, висит на шее. Бутылки пива при себе у нее уже нету, зато рядом маячит все тот же долговязый парень с длинными сальными волосами.

– Ты куда-то спешишь? – обладательница премии Мисс «Уродливый прикид» ухмыляется и награждается от меня еще и званием Мисс «Гнилые зубы».

– Так, послушайте, у меня сейчас нет времени...прости за футболку и все такое... я просто хочу свалить отсюда и побыстрей,– запинаясь, отвечаю, понимая, что в лучшем случаи мои слова пролетят мимо ушей, в худшем только раззадорят.

Я оказываюсь права.

– Ооо, Аристарх, ты слышишь, как у нее дрожит голосок? Куда ты собралась, заика?– Девица кривит свою и без того не очень приятную рожу и принимается поглаживать зачесанные набок темно-русые лохмы, в то время как бритый висок влажно поблескивает в свете лампы.

Кто они такие? Неужели тоже, одни из них? Моргать не забывают, грудь и у парня и у девушки поднимается и опускается от вздохов. Но могу ли я быть уверена в том, что они просто хорошо не маскируются?

– Невзрачную она выбрала жертву, – наконец слышу голос патлатого парня, цепочка на шее мелко подрагивает.– Ты кровь для Госпожи, и...

– Ты знаком со значением слова заткнись? – со свистом лопается шнурок – это Мисс «Остроумие» срывает с шеи перевернутую звезду.

– Да, Белла,– проблеял тот.

– Ну, так заткнись! А насчет тебя,– не нравится мне, ее хищно прищурившиеся глазки, – Мне интересно, что в тебе такого нашли? Ты же невзрачная, может на вкус как конфетка?

Странно слышать претензии к своей внешности от кого-то похожего на нее.

Мысленно накидываю на шею парня розовый поводок и вручаю в руки девицы. Вот ее наверняка заинтересуют познания Наты в садомазо. Зато теперь я могу с уверенностью сказать, что эти ребята не вампиры, а просто идиоты.

А раз так, то с меня хватит – ладони сами превращаются в кулаки. Главное хорошенько врезать этой девице, существо за ее спиной, вряд ли осмелится погнаться за мной.

Но вся моя решимость затухает, как огонек сигареты под дождем, когда девица взмахивает рукой. Сверкает острый край звезды в ее руке, щеку обжигает болью. Аристарх глупо хихикает.

Она облизывает кулон, совсем как недавно это проделывала Ната с бритвенным лезвием. Эта парочка похожа на детей бездумно повторяющих действия взрослых:

– Увы, нет, кровь у тебя тоже отвратная.

– Как и вы,– рокочет голос за ее спиной

Аристарх отлетает в сторону, смех застывает в глотке, сразу после того как лицо встречается со стеной.

Белла, встрепенувшись как воробей, отскакивает в сторону, освобождая место плечистому детине, в расстегнутой кожаной куртке с заклепками. Это он сидел за столиком с те парнем

– Харлан,– щебечет сатанистка.– Ты вовремя, представляешь, она хотела сбежать от нашей Госпожи.

Детина, молча, скребет щетину, так что съехавший рукав обнажает след от укуса на запястье. Две еще не заживших припухлых ранки и синеватый полукруг оставленный зубами. Только сейчас замечаю, какие у него болезненные глаза: кроваво-красные, с расширенными зрачками.

– Идем, – Харлан стряхивает со своей лапищи ручонку Беллы, и хватает меня под локоть. Радость от маленькой победы, вспыхивает крохотной искоркой и тут же гаснет, когда я понимаю, что мы направляемся прямиком к столику занятым двумя вампирами.

Мой писк: «Мне нужно в туалет!» был проигнорирован на пару с моими жалкими попытками вырваться.

–... одного кандидата мне, пожалуй, будет мало, – дает указания Ната девушке в сером макинтоше, замершем перед столиком.

– Мне нравится, как ты называешь их кандидатами, – незнакомка забирает папку и откидывает назад косу, с заплетенным в нее украшением-полумесяцем.– Звучит лучше, чем жертва.

–Как скажешь, Тьма, как скажешь.

– Эй, это безумно даже для тебя,– встревает Ирма.– Если хочешь, я оставлю тебе этот гребанный клуб.

– Увы, но мне не хватает деловой жилки,– качает головой Ната.

Взгляд Харлана застывает на тонкой фигуре удаляющейся прочь темноволосой девушке в сером макинтоше, собирающем на себе разноцветные пятна прожекторов. Уже спустившись на танцпол, брюнетка неожиданно оборачивается. Ее раскосые глаза смотрят на меня со смесью любопытства и пренебрежения. Верзилу она упорно игнорирует.

Синеватый язычок скользит по накрашенным блестящей черной помадой губам, из-под которых на мгновение показываются тонкие острия клыков. Прожекторы гаснут, лицо азиатки растворяется в тенях. Когда они загораются вновь, ни ее, ни папки, из-за которой Стас и Монах отправились по маршруту: «Морг – Кладбище» , уже нет.

От себя добавлю, что прозвище Тьма той особе очень сильно подходит.

Харлан отдирает меня от сетки заграждения и тащит к Нате, занятой игрой на нервах блондинки. Губы Ирмы вытягиваются в тонкую ниточку, она собирается что-то сказать и в этот момент за ее спиной с грохотом проносится мужчина в кожаном пиджаке.

Довольно крупного мужика, бросили сквозь целый зал словно тряпичную куклу. С ним проделали то же самое, что Ната вытворила с Монахом. Медленно сползая вниз, после столкновения с колонной и тихо постанывая, мужчина не замечает приближающуюся к нему фигуру в зеленой клетчатой рубашке.

– Харлан, какого черта ты не рядом с ним?– кричит блондинка на верзилу. Я же пораженная смотрю на застывшее в какой-то невыносимой муке лицо парня. Алые ручейки, стекающие по щекам, как слезы, сильно контрастируют с белой кожей.

– Ты разве не знаешь, что своих питомцев нужно держать на коротком поводке?– усмехается Ната, глядя на неловкие попытки Харлана остановить парня.

Совсем рядом люди продолжают танцевать в полумраке, не замечая, как недалеко от них беснуется вампир. Верзила успевает протянуть к нему ладонь, говоря что-то успокаивающе, прежде чем, «питомец» зашипев, с отчетливо слышным хрустом не ломает руку.

Осколки кости натягивают кожу и, с треском разрывая ее, выскакивают из запястья вместе с рубиновыми брызгами. Липкие капли не успевают коснуться пола, а Ирма уже держит парня за горло:

– Я приказываю тебе вести себя тихо!

Опустив голову и двигаясь как заводная кукла, парень падает на стул. Харлан тем временем перетягивает руку ремнем. Удивительно, что он даже не морщится от боли, с такой-то раной, а лишь бросает жадный взгляд на светловолосую вампиршу. Та, говорит ему о том, что поделится с ним потом. Поделится чем?

– Вот кто тут настоящий торчок, – морщится Ната, глядя на Харлана, – цедящий по капле наш дар.

Если вспомнить, сколько впечатлений принесла мне кровь вампирши, я в чем-то солидарна с верзилой.

– Подумать только,– продолжает она, но уже переводя взгляд на Антона. – И это ничтожество замена Яна?

Ирма лишь качает головой:

– Яна нельзя заменить. (В этом мы с тобой солидарны) Но ты, же знаешь правила, мы не только контролируем численность, но и поддерживаем. И кому как не...

– Правой руке Матери,– передразнивает ее вампирша. – Совать всюду свой нос. Скажи, ты специально выбирала самого буйного кандидата.

Мысленно заменяю «кандидат», на «жертва».

– Антон прекрасный выбор, просто у него недавно случился небольшой срыв.

–В пропасть, раз он такое вытворяет.

По словам Ирмы, всему виной оказывается неразделенная любовь, которую он испытывал к девушке еще при жизни. Как оказалось любовь так просто не умирает, и он все-таки решил к ней заявиться. Он решил, что теперь уж эта девчонка не устоит против обаяния и гипнотического взгляда.

В итоге наш Ромео жестко просчитался и в припадке ярости расстался с последними иллюзиями насчет своей любви. Девушке досталось больше, морге ее труп собирали как паззл по кусочкам. А Антон погрузился в апатию, перемежающуюся вспышками ярости.

– Уже передумала насчет нашей сделки?– ухмыляется Ирма.

– Ни на йоту,– качает головой Ната.

Сделка?! И надеюсь, я не имею к ней никакого отношения.

– Ну что ж эта ночь не будет длиться вечно,– поднимается из-за стола блондинка.

– Да-да проваливай,– Ната уже забыла, про нее. Холодный палец скользит по моей щеке, ноготь касается царапины. Инстинктивно дергаюсь, и отхожу на несколько шагов. Оглядываюсь и вижу замершую в полумраке парочку сатанистов.

Усмехнувшись, вампирша протягивает руку и подзывает к себе их, нет, только Беллу. От ее нервного спутника, она отмахивается как от назойливой мухи.

– Так и знала, что от них будут проблемы, – бурчит она под нос, наконец, оставив в покое мое лицо. Медленно пячусь назад и переворачиваю стул. Ох.

– Твоя работа? И как зовут такую инициативную особу?

– Беллаааа!– успевает сказать девица, прежде чем вампирша отвешивает ей пощечину, из ноздрей брызжет кровь, а из глаз слезы.

– А теперь скажи мне за что?

– Я ослушалась вас. Простите, но она хотела сбежать.

Как песочный замок смывает волна прибоя, так и слова сатанистки лишают меня последней возможности на спасение.

Ната даже не смотрит в мою сторону, вместо этого она прижимает Беллу к плечу и нежно гладит ее по голове, шепча ей про то, что она самая инициативная, самая достойная из всех адептов. И получит то, чего так долго добивалась. Вот только для этого ей нужно доказать, что она способна вкусить пищу ночного народа.

От последних слов Белла вздрагивает и с ужасом смотрит, на губы вампирши, из-под которых показываются клыки: «Одного глотка будет достаточно. Но ты должна пить из артерии».

Вытирая кровь, сатанистка удаляется, а Ната оборачивается ко мне. В этот момент понимаю что своими действиями, она хотела добиться моего расположения, для какой- то известной лишь ей цели. Вот только чтобы вампирша не делала, это все равно будет отвратительно, как свежесрезанная роза, в руке полуразложившегося трупа.

Принимаюсь лепетать разные глупые оправдания, которые тонут в гуле и свисте зала, бурно реагирующего на затихшую музыку. Держа за руку и вновь касаясь пальцами пульса, она ведет меня в центр осиного гнезда.

Из динамиков раздается очередной «тыц-тыц», перебиваемый гитарными рифами. Люди принимаются мотать головами и дергать руками, потихоньку вырываясь из оцепенения

– Танцуй,– наклоняется ко мне Ната, и внутри ее глаз вспыхивают алые искры.

– Что тебе нужно? Зачем я тебе? Я...я вовсе не золушка, а ты со своими клыками не очень то и похожа на крестную фею.

Ответа не следует, лишь шум бушующей толпы, из-за чего мне кажется, что я наблюдаю за штормом, с морского дна. Одурманенная кто алкоголем, а кто наркотой, толпа дергается под орущую из колонок музыку. Глупо трясет головой и машет руками Веник. Надеюсь, он не решится станцевать брейк, как часто пытался сделать на школьных дискотеках. Это обычно плохо заканчивалось для штанов.

О себе напоминает Ната, не сводящая с меня немигающего взора. Свет гаснет и все погружается во мрак. Вот он мой шанс сбежать!

Срываюсь с места и мчусь к выходу, врезаюсь в людей, замерших на танцполе. Разноцветные прожекторы выхватывают из темноты случайных людей. И вампиршу. Куда не поверну голову, всюду натыкаюсь на нее, стоящую невдалеке. Подсвеченная алым, Ната кричит: «танцуй!» Тело не слушается меня, и я вторю движениям вампирши, окутанной зеленым светом, возникающей то слева, то справа.

«Танцуй!» – смеется она за моей спиной, освещаемая синим светом.

Мне хочется кричать, но кто услышит мои крики среди сотен таких же? Наконец на мгновение, всего на мгновение, мне удается вырваться из гипнотического плена ее сапфировых глаз.

Взмахиваю рукой и тянусь к полыхающему белым огнем прожектору, силясь поймать. Ладонь с растопыренными пальцами замирает в ореоле белого света, оборачивающегося огнями фар несущейся на меня машины.

Глава 4

Холодный порыв ветра, обрушивает на меня мелкие капли дождя.

Спотыкаюсь о выбоину, и падаю на мокрый асфальт. Красное смазанное пятно, ревя двигателем, проносится мимо, окатывая меня водой и грязью из лужи. Мозг, отказываясь верить глазам, вспыхивает подобно габаритным огням удаляющейся машины.

Это галлюцинации? Это сон?

Как я могла переместиться из душного ночного клуба, на оживленную автостраду? Встаю на ноги, и тут же мир перед глазами вздрагивает, а колено пронзает острая боль.

Нет, все слишком реально.

Взгляд скользит по длинным трещинам асфальта, минует туманную пелену и замирает у спасительно обочины, всего в пяти шагах от меня. И словно в насмешку, лимонный свет фар подсвечивает туман и выхватывает маленький столбик с выцветшим венком.

Не думала, что меня постигнет судьба Элькиного питомца.

В начальных классах тогда еще моя лучшая подруга принесла в школу котенка, тайком протащив в рюкзаке. Весь день мы боялись, что его увидят учителя, но как оказалось самое страшное ожидало по дороге домой. Испугавшись, белый пушистый комок выскочил из расстегнутого портфеля, лишь для того чтобы исчезнуть спустя мгновение под колесом.

Оборачиваюсь и тону в ярком свете, под режущий слух визг шин, звучащих как реквием. Запоздало вспоминаю: «Я так и не посетила могилы родителей!»

Мы с ними сильно разругались.

С того самого дня, как я завалила вступительные экзамены в институт. Я ушла от них, громко хлопнув дверью, в прямом и переносном значениях этого выражения.

Для меня начиналась новая жизнь, где были только я и Паша. Полная идиллия, если не считать бытовые тяготы в виде просроченной квартплаты и однообразной работы официанткой, не идущие ни в какое сравнение с работой ди-джеем, которой мог похвастаться мой парень. Несмотря ни на что, я с уверенностью говорю, что это было наше лучшее время.

А затем в кафе, где я работала, пришла моя тетя в черном платке.

– Бабушка?! – сходу задала вопрос я. Последние два года старушку сильно беспокоило сердце.

– Она в больнице, у нее случился сердечный приступ,– сухо ответила мне тетя.

– Тогда зачем этот платок? Неужели умер дядя или кто-то из родни?

– Присядь,– умоляющим тоном попросила она.

– Зачем? – на моих глазах навернулись слезы.– Мама...папа?

–Специалисты установили, что причиной была старая проводка, – взгляд тети буквально пригвожден к грифельной доске, на которой мы писали меню дня. Сейчас там были только белые меловые разводы.– Позавчера поздней ночью случилось короткое замыкание, вспыхнул пожар и...

Остальные ее слова поглотил неожиданно поселившийся в ушах звон. Я смотрела в раскрасневшиеся глаза тети и держала в дрожащих руках дурацкий поднос. Совсем рядом зевал утренний посетитель, повар, стирая со лба пот, выходил из кухни. Из оцепенения меня выбил звон упавшего на белую плитку подноса. И тут же ручьем побежали по щекам слезы.

Подумать только, последние слова, что я им говорила, были проклятиями. И теперь у меня нет шанса извиниться, сказать, как люблю их.

Мне так жаль.

Сердце замирает, а тень застилает глаза. Упругий толчок в грудь, свист ветра в ушах, и затылок касается мокрой пожухлой травы. Дребезжащая машина тонет в молочно-белом тумане. Водитель, наверное, решил, что увидел призрака. Вот так и появляются легенды, о всяких призраках. Отворачиваюсь и вижу темный силуэт, застывший у полосатого столбика, с прикрученным к нему рулем и растрепанным венком.

–Похоже, я становлюсь сентиментальной.– Тень присаживается на корточки и ласково поглаживает рукой мокрый венок.– Мне стоит навестить свой кенотаф.

– Как ты это сделала?

Ее глаза вспыхивают в полумраке:

– Гипноз и быстрые ноги.

Протягивает мне руку, и несколько секунд я буравлю глазами ее ладонь. Лежать на мокрой траве не вариант, поэтому принимаю помощь вампирши. На вопрос, что все-таки нужно чокнутой стерве, чокнутая стерва отвечает:

– Мы не закончили нашу беседу.

– Не о чем говорить!

Сверкнув зубами, Паша затянул на моей руке тонкий ремешок. Продолжая усмехаться, он взъерошил мои сальные немытые волосы:

– Ты забудешь обо всем. Обещаю.

Перед глазами мелькали алые лепестки герани, расцветшей сегодня утром. Жизнь продолжалась у всех, кроме меня.

С того рокового дня прошло уже две недели, а я по-прежнему находилась в состоянии близкому к кататонии. На звонки родственников не отвечала, как и на стук в дверь. И словно этого мало, в общую копилку отвратных новостей, я узнала о настоящей работе Паши.

С диджейским ремеслом у него не сложилось, ну и ладно, нечего переживать, особенно когда есть куда более выгодная работенка «гонца», доставляющего наркотики. На этот счет он не переживал. И все чаще представлялся своим новым прозвищем – Колдун.

–Я тут узнал, что когда-то гера была микстурой от кашля,– на кончике иглы на мгновение вспыхнул белый блик.– Причем продавалась без рецепта! Уверен, и сейчас, если хорошенько покопаться в аптечке, можно найти чего-нибудь «штырящего». И без рецепта.

Я промолчала; единственное, что меня не беспокоило, так это кашель. Хотя сейчас, я выглядела неплохо, если не считать слез, застрявших в уголках глаз. Совсем как капли влаги на алых лепестках, таких мягких и нежных, приятно скользящих под кончиками пальцев.

Холодная игла, пронзившая кожу, заставила вздрогнуть. А потом по вене растекся жидкий огонь. Сорванные лепестки не успели упасть на ковер, как я уже лежала на нем. Рука онемела, по-моему, Паша перетянул жгут. Игла выскочила из вены, добавив багровых брызг к алым лепесткам.

Какого то кайфа я не испытала: лишь жар, головокружение и острое желание опустошить содержимое желудка в ближайший мусорный бачок. Вместо этого держась обеими руками за рот, я под обнимку с унитазом, пока ветер смех Паши помчалась в туалет. Провела там, наверное, полтора часа, в то время как ветер гонял сорванные лепестки по ковру.

В тот вечер я так и не добралась до обещанных Яковлевым Райских кущ, но и не увидела и Адских врат, которыми стращает телевизор. Так что не прошло и пары дней, как моей кожи вновь коснулась игла.

Легкий укол заставляет вздрогнуть.

Ухмыляясь, Ната отрывает от моей щеки свою холодную ладонь с длинными ногтями.

Морщусь и отхожу в сторону от безумной вампирши. Внизу, быстро скрываясь под пешеходным мостом, проезжает дребезжащий грузовик с желтой коробкой «Горсвета».

– И ты винишь во всем Павла? – в поисках сигарет хлопает по карманам Ната.

Вновь вижу нахальную морду с челкой на боку и прокусанной до крови губой. Я любила его. До того, того как он стал Колдуном, до того как новая личность сожрала все хорошее что в нем было.

– В какой-то степени он стал для тебя проводником в другой мир. Дал возможность ощутить неизведанные обычными людьми удовольствия...

– Боли он принес еще больше!

– Вот как? – цокает языком вампирша. – И это вовсе не был твой выбор?

Вместо того чтобы начать изрыгать оправдания, молча, смотрю на клубящийся туман, похожий на комки медицинской ваты.

– Мне это знакомо. Для меня таким проводником стал Ян.

– Он был твоим...

– Создателем.– С недовольным лицом вытряхивает из сигаретной пачки, с изображенным на ней большим красным яблоком, последнюю никотиновую палочку.– Любовником. Другом. Всем.

Совсем рядом, и одновременно в абсолютно другом мире, отгороженным от нас туманной дымкой, истошно вопя сиреной, куда-то мчится машина скорой помощи. А Ната продолжает вертеть в своих длинных пальцах тонкую сигарету.

– Покинув этот мир, он бросил меня на произвол судьбы. А я...я все никак не могу поверить в это,– взлохмаченная порывом ветра челка скрывает от меня ее глаза.– Иногда мне кажется, что он рядом, даже можно заметить краешком глаза. Оборачиваюсь, а его нет.

– Что с ним стало?

– Он лишился головы, – вставляет в зубы сигарету.

Я так понимаю, что не в фигуральном смысле.

– Так для чего тебе я?

– Не знаю, может убить тебя, как человека, который слишком много знает?

Так ли это? Привожу в качестве примера однорукую официантку и сатанистов, чем вызываю у вампирши приступ смеха. Громко хохочет и закатывает глаза, обнажая белки в алой паутине лопнувших капилляров.

– Эти люди живут в своем собственном мире. Персонал клуба считает что я – эксцентричная жена какого-то там мафиози. – Ната лениво поправляет лезущую в глаза челку. – А это сборище студентиков, с перевернутыми звездами представляют меня воплощением какой-то их богини. И там и там, достаточно легкой недосказанности, для того чтобы удобрять их заблуждения. Так что нет, ты такая одна.

– О!– мне лишь только и остается, как смотреть на кислотные граффити и унылые матерные надписи, усеивающие серый бетон пешеходного моста.– Тогда что тебя останавливает?

– Ты так и не ответила на мой вопрос: что ты видела?– отвечает вопросом на вопрос вампирша, опираясь на перила.– Или правильней сказать, ощутила?

Боль и страх: взболтать, но не смешивать.

Дикий коктейль из гудящих суставов, поющих костей и натянутых веревок мышц, приправленный самыми безумными образами, которые только может породить твое воспаленное сознание. Вот что такое ломка.

Я забилась под плед, обильно потея и боясь высунуться. Безумная мысль вспыхнула в мозгу: на самом деле гера – это мелкие яйца ос, которые вылупляются в твоей крови. Ужасный гул в голове, только подтвердил мою теорию. Они роились внутри меня, их мерзкие лапки щекотали мое горло. Яростно расчесывала следы уколов, на пупке и левом запястье: скоро оттуда покажутся фасеточные глазки. Моя кожа лопнет и квартиру заполонит огромная стая ос.

Прошло время, и страх перед насекомыми сменился чувством вины, плед принялся содрогаться от моих рыданий, а дрожащие пальцы сжали простыню: «Это я спалила их дом!» Я корчилась на кровати, чувствуя себя путником, заблудившимся в пустыне, вот только мне нужна была вовсе не вода. Так продолжалось до тех пор, пока со скрипом не отворилась дверь, и грубая рука не стащила с меня плед.

– Ты принес? Мне плохо!– жаловалась я, хватаясь за плед, спасающей меня от ледяного воздуха в комнате.

– Плохо?– Паша присел на край кровати и сдвинул каблук на туфле, извлекая маленький пакетик.– Сейчас еще ничего. Потом будет гораздо хуже. Мы с тобой в полной жопе, они узнали, что я приворовывал из их посылок. Нам срочно нужны деньги. Срочно!

Не помню, что промычала в ответ, да и не важно. Паша был занят, держа в одной руке ложку, а другой извлекал из кармана зажигалку.

Чиркает колесико зажигалки, высекая снопы крошечных искр. Бледное лицо вампирши освещает огненный цветок.

– Голод,– отвечаю ей,– тогда я ощутила страшный Голод, который невозможно удовлетворить

Кукольное личико Наты искажается гадкой ухмылкой:

– Ты не зная того, коснулась нашей истиной сути. И неужели это тебе не показалось знакомым?

Качаю головой, словно и не понимаю о чем она. А у самой ладони до боли сжаты в кулаки.

– Ну как же, глядя на тебя, я будто в зеркало смотрюсь,– разразилась смехом, похожим на звонкие переливы колокольчиков.– Только диета у нас разная.

Это не правда! Это не правда! ЭТО НЕ ПРАВДА!

– Знаешь, первыми кого я осушила, были мои родители,– откинув голову назад, вампирша смотрит на затянутое тучами небо.– Близкие люди, всегда впускают нас к себе, даже если и присутствовали на твоих же похоронах.

Алый блик падает на лицо Наты, делающую последнюю затяжку:

– От меня ты убегаешь весь вечер, а сколько ты бежишь от себя?

Она играет со мной, как кошка с мышкой. Выпускает из своих когтей на мгновение, чтобы тут же снова поймать.

– ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!– мои ладони врезаются в живот Наты.

Шаткие перила, дребезжащие на ветру, не выдерживают ее веса и обламываются. Громкий скрежет, и на лице вампирши мелькает тень удивление. Недокуренная сигарета, разбрасывая искры, приземляется у моих ног. А сама Ната исчезает в мутном белом тумане, заглушившем звон металла и звук падающего тела.

Глядя на свои ладони, дрожащие как от лихорадки, медленно приближаюсь к краю. Шаг, еще шаг. Несколько раз вздрагиваю, не решаясь взглянуть вниз.

Сначала не вижу ничего.

А затем огни фар приближающейся машины подсвечивают туман.

Так ярко.

Лучи закатного солнца обвели фигуру Паши, развалившегося на подоконнике, алым контуром, поджигая силуэт. Медленно подошла к нему, сжимая в руке пистолет. Вороной ствол направлен ему точно в грудь.

Ультиматум, поставленный Яковлеву прост: или он возвращает деньги, или он труп. Насчет моей персоны у его хозяев тоже были планы, о которых впрочем, лучше не вспоминать. Как и тот факт, что меня хотели забрать в качестве залога. В какой-то степени с нами еще легко обошлись; могли бы пристрелить в назидание.

–Эй, это тебе не игрушка,– сверкнул зубами Паша, забрав у меня пистолет. Тут же с подоконника на пол свалилась черная флисовая ткань.

«Вот смотри – это «Макарыч». Нет, я правильно произношу, не «Макаров», то боевой пистолет, а это газовый. Нет, из него тоже можно убить. Дааа! Стреляет боевыми, специально для этого переделали. Правда, эта игрушка одноразовая, но мы, же не собираемся, ни в кого стрелять? Ты чем слушала? Никакой пальбы по бутылкам. Ясно? Отлично, рад, что ты у меня такая понятливая».

Слушая его, подобрала с пола ткань, и только сейчас заметила на ней прорези в области глаз. Натянула маску на голову и повернулась к Яковлеву.

Ничего не вижу.

Свет фар освещает лишь сорванные перила на асфальте. Тут же порывы ветра принимаются яростно трепать ветки деревьев, и откуда-то раздается леденящий кровь смех. Срываюсь с места и принимаюсь бежать.

Спотыкаюсь на ступеньках, изъеденных дождями и ветрами, с опасно торчащей арматурой, после чего укутываюсь темнотой незнакомых переулков. Местами осенний мрак разгоняют тусклые огни горящих фонарей да квадраты окон домов, где-то вдали.

Неужели она права? Неужели был прав Колдун?

Этот район мне не знаком, но доверия не внушает. Дзержинский, Краснооктябрьский, Тракторозаводский – их объединяет то, что ночью легко нарваться на серьезные проблемы. Хотя, что может быть хуже вампира, идущего по пятам? Особенно когда ты сама едва ковыляешь с ушибленным коленом, придерживаясь, за оставляющие ржавые следы на ладонях, прутья забора.

Я не хочу быть такой как она!

– Куда же ты?– цепкие пальцы хватают меня за локоть и дергают на себя. Со всего маху ударяют затылком о прутья ограды, в глазах вспыхивают искры. Костлявые пальцы разжимаются, и вниз, звеня цепочками, летит распятие Монаха.

Издавая звуки похожие на свист из лопнувшей шины, выдыхаю:

– Наша разлука продлилась недолго!

В ответ звенит смех и цепочка, опутывающая мою руку на том месте, где раньше покоился браслет наручников. Рука оказывается крепко зажатой между прутьев и связана с запястьем вампирши.

– От меня не спрятаться. – Она тянет цепочку и заглядывает в мои глаза. – Знаешь, нас можно воспринимать по-разному: и как великое зло, и как невероятное чудо. Так к слову, легенды про наше бессмертие не такие уж и легенды. И ты можешь проверить это на себе.

– Уже слишком поздно,– неожиданно тихо отвечаю ей.

С другой стороны, за ощетинившейся острыми пиками оградой, в тумане вырисовываются сухие деревья, тянущие ко мне свои костлявые лапы.

– Тебя не прельщает вечность?

Как будто это поможет вернуть родителей! Или добиться доверия друзей. Или воскресить человека, убитого мной? Нет, это лишь продлит мою агонию.

–...Неожиданно. А знаешь, так даже интересней! Сегодня я стану твоим спасителем. Или погибелью. Решать тебе! Я-то по любому отлично проведу время, – чуть ли не пританцовывает вампирши. – И то, что я предлагаю – не смена диеты, а перемены всего. Старая ты исчезнешь, уступив место новому созданию.

– Какая тебе от этого выгода? Что ты получишь?

–Твою душу, – глядя на мое замершее лицо, она смеется. – Шутка. Но я бы не отказалась от верного слуги.

Из-за поворота врубив дальний свет, медленно выезжает машина. Могу сейчас попробовать вырваться, ведь цепь связывавшее запястье ослабла. Бежать, невзирая на боль в ноге, кинуться к дверям. Громко стучать по стеклу, прося о помощи. Я смогу спастись.

А что потом?

Даже самый сильный наркотик, не способен заглушить боль воспоминаний.

Машина едет так медленно, шурша гравием, вылетающим из-под колес. Могу спастись от монстра. Не говоря ни слова, я смотрю на свою тень, расколотую светом фар надвое и заключенную в клетку из длинных прутьев.

Я так устала.

Даже если слова вампирши насчет моей души, правда... Да пусть подавится, мне и так суждено гореть в аду, за все, что я сделала.

Габаритные огни превращаются в две алые точки, когда я шепчу: «Да».

–Умница.

Под одобрительный возглас Паши, я передернула затвор и сняла пистолет с предохранителя. На нас яркие куртки, под которыми прячутся не менее яркие футболки. Когда придется убегать (а нам придется), в ближайшем переулке скинем их и спрячем в спортивную сумку. Потом разделимся и тем самым запутаем милицию.

Натянув на лицо балаклаву, он вытащил из сумки биту и толкнул ей дверь кафешки. За ним последовала я, грозно тыча во всех пистолетом. Поначалу Паша предложил ограбить бензоколонку, но у меня возникла другая идея.

Разгромить кафе, из которого не так давно меня так грубо вышвырнули, желательно до полусмерти напугав стерв, настучавших хозяину, о моей зависимости. Вот только близко предпочла не подходить, не дай бог еще узнают.

Паша же уже вовсю потрошил кассу. Он был бы не прочь грабануть и посетителей, повторив сцену из своего любимого фильма. Убеждал меня, что у них в кошельках денег гораздо больше, чем в кассе, и в какой-то степени это может быть и правильно. На что я поспешила охладить его пыл – слишком уж рискованно.

Как и планировалось, все перепугались и замерли на своих местах. У плешивого мужичка от ужаса вывалился кусок яичницы изо рта. Это было так потешно, что я чуть не расхохоталось. Настроение и у меня и у Паши в тот момент были на подъеме – перед тем как собраться на дело мы вместе ширнулись.

–Пора.

Мое сердце замирает, стоит произнести это слово.

Звучит как контракт с дьяволом, и возможно сейчас я распрощаюсь со своей душой. Ну что ж так тому и быть! Я не стану монстром, потому что итак им являюсь.

Уже чувствую острые клыки готовые впиявиться мне в горло, но в ответ лишь – «Звяк!»– распятие ударяется о ржавые прутья. Цепочка соскальзывает с запястья и падает на землю. А сама Ната каким-то образом, оказывается, по мою сторону прутьев.

– Советую вдохнуть побольше ночного воздуха. Последний раз почувствовать вкус жизни.

– Пока чувствую лишь вкус дешевых сигарет,

– Дешевых?! Ха!

– И что теперь меня ждет?

– Не терпится узнать? – ногти на пальцах сжимающих сигареты удлиняются, становясь похожими то ли на когти дикого зверя, то ли на лезвия Фрэдди Крюгера.

Отвожу взгляд и почему то не нахожу тени вампирши, лишь свою сиротливо замершую тень. От нее отделяется рука с очень длинными когтями и тянется к моей шее.

– Теперь ты умрешь!

Острый как бритва коготь скользит по моему горлу.

Вскрикнув, я резко обернулась.

За моей спиной раздался громкий и протяжный скрежет ножки стула о кафельный пол. Перепугавшись, я навела ствол пистолета на белобрысого парня, склонившегося над потерявшей сознание девушкой. Внезапно парень поднял голову, на что я едва не разрядила в него пистолет.

– Спокойно,– произнес он и поднял руки вверх. Спортивного телосложения, в пестрой рубахе, совсем не выглядел напуганным.– Моей сестре плохо!

– Сядь,– прорычала я. Цвета в кафе принялись блекнуть, а чувство восторга сменяться страхом. Из-за него мы попадем в милицию. Этого он добивается?

Он не унимался и медленно приближался ко мне с высоко поднятыми руками:

– Ты не понимаешь...Ей нужен инсулин. Она забыла его дома.

Хочет погеройствовать, сейчас подойдет ближе и отберет пистолет.

– Не подходи!– завизжала я и нажала на спуск.

Грохот выстрела ввинтился в уши; затвор дернулся, едва не выбив пистолет из моих рук. В нос ударили резкий запах пороха и крови. Взгляд намертво увяз в красном пятне, расплывающемся на животе белобрысого спортсмена.

Я не боюсь смерти!

Так я думала раньше. Более того, последние три года только и делала, что бежала навстречу, видя в ней свое освобождение. Долгий и сладкий сон. Именно такая смерть ожидала меня внутри «заряженного» шприца.

Как жестоко я ошибалась! Нет ничего страшнее смерти!

– Нааатххаа,– удается побулькать мне, прежде чем мои ноги подкашиваются, и я падаю на колени.

– Не пытайся говорить, – расползаются по воздуху сизые струйки дыма.– Захлебыванье собственной кровью совсем не позитивно сказывается на ясности речи.

Самая страшная смерть, это когда ты осознаешь что умираешь! Особенно если рядом ехидничает вампирша – коротышка с никотиновой зависимостью.

Прямо у моего лица бледные пальцы сжимают тлеющую сигарету, вниз с кончика длинного загнутого когтя пробегает алая капля. Медленно отрывается, расползается на часах, с треснутым циферблатом, в окружении красных клякс. Кровь, стекает меж пальцев, зажимающих рану на шее, и с хлюпаньем летит вниз.

Пачкая белый кафель, под скорчившимся на полу светловолосым парнем растекается огромная ярко-алая лужа.

Сквозь стиснутые от боли зубы, вырвался длинный протяжный стон.

Парень, падая на пол, стянул скрюченными пальцами скатерть со стола вместе со всем содержимым.

Люди падают от выстрелов не так как в кино, нет картинных взмахов руками, театральных хрипов и печальных взглядов. В глазах темнеет, по мере того как силы покидают тело, подкашиваются ноги. И вот на пол падает пустая оболочка, всего минуту назад бывшая парнем, беспокоившимся о своей сестре.

Грохот выстрела вывел одних посетителей кафе из ступора, а других загнал под столики. На удивление храбро поступил плешивый мужчина. Вскочив с места, и проигнорировав дымящийся ствол в моей руке, подскочил к парню.

Тут же на меня навалилась волна громких криков и истошных воплей, сквозь которые прорывались приглушенные стоны боли. Грубая рука сжала мое запястье и дернула на себя. Колдун чуть ли не за шкирку унес меня к дверям, когда я не среагировала на его: «ВАЛИМ!»

Помню, как жалела, что выкинула пистолет.

Приставь я вовремя ствол к виску, и не стала бы участницей всех этих ужасов. Как же мне хочется закричать: «Ты обещала вечность!», – но вместо этого изо рта вырывается кашель. Я задыхаюсь.

Темные брызги летят на блестящие ботинки вампирши. Красное на красном. Ботинок брезгливо убирается в сторону. По щекам бегут слезы от страха и собственного бессилия, и все погружается в черные помехи.

– Тише-тише. Все нормально, просто ты умираешь, – склоняется надо мной вампирша. В глазах двоится, и на меня уже смотрят две пары змеиных глаз, и оскаленных челюстей. Синеватый язычок пляшет в опасной близости от двух длинных клыков. – И это не так уж и больно, но очень страшно.

Перед глазами не проходит вся прошедшая жизнь, я не лечу навстречу белому свету. Лишь одна мысль, искрой полыхает в моем мозгу. Как я могла согласиться на такое?

С шипением сигарета тухнет в лужице моей крови. Она оказывается так близко к моему лицу; корчусь на холодном асфальте. Онемевшие руки безвольно отрываются от раны. Ночной воздух ледяными осколками карябает легкие.

Смерть это не сон. Это черная трясина, в которую ты стремительно погружаешься, не зная, что тебя ожидает на дне.

– Не переживай, ты не умрешь в одиночестве, ведь я рядом.

Темнота сгущается и застилает глаза. Лишь боль напоминает о том, что я еще жива.

«Пусть это все закончится!»

Сквозь хлопья черного снега вижу белую как у статуи запястье вампирши, и ее клыки пронзающие кожу. Растопыренная ладонь опускается на мою шею, зажимая рану. Запястье прижимается к моим губам, и моя горячая кровь смешивается с ее: вязкой как ртуть и холодной как лед.

– У м р е т ч е л о в е к, – сквозь мрак прорывается шепот Наты. – Р о д и т с я в а м п и р!

Глава 5

«Проснись» – шепчет женский голос мне на ушко.

Так нежно и сладко, как может говорить лишь мать. Пытаюсь повернуть головой в ее сторону и пробурчать: «еще пять минуточек». Ударившись лбом о стенку, морщусь и пробую перевернуться на бок, но что-то тяжелое давит на грудь, не дает пошевелить ногами и руками.

Нехотя освобождаю глаза от плена век и сталкиваю с густым мраком, из которого на меня смотрит огромное белое пятно. Лениво хлопаю спутанными ресницами и продираюсь сквозь расплывчатое марево, постепенно обретающее более четкие очертания. Бледный овал с двумя темными провалами, в которых не сразу узнаю глаза.

А внутри них прячется мое же отражение в черных зеркалах расширенных зрачков.

Крик застревает в горле, когда я понимаю, чьи руки сжимают меня в посмертных объятиях и чье белое как снег лицо лежит на моем плече.

– Агхх! – вырывается из моего рта тихий свистящий хрип. По телу пробегает дрожь от тошноты и омерзения.

Пробую пошевелить ногами – не выходит, они переплетены с ногами покойницы. Тоже самое с правой рукой, левая хоть как-то поддается. Дергаю ее и слышу тихий звон цепочки, отдающий болью в запястье. На мне что еще и кандалы?

Пытаюсь вырваться из холодных объятий покойницы и ударяюсь плечом о деревянную стенку. Где я нахожусь? В ящике. Ха-ха, я в долбанном деревянном ящике с красной бархатной обивкой в обнимку с трупом.

Удивительно как обострилось мое зрение, мне удается разглядеть в кромешной тьме закопанного под землей ящика и рукав черной толстовки (не помню такой шмотки в своем гардеробе), и губы девицы застывшие в ухмылке (бррр!).

Мне нужно успокоиться. Прикрываю глаза и глубоко вздыхаю: считай!

Одна секунда ...две...три. Выдыхаю: неужели я так обдолбалась на одной из тусовок? Один-два-три глаза мертвеца неотрывно смотрят на меня, шесть-семь подозрительно знакомая змея на футболке девицы, двенадцать-тринадцать мы встречались в клубе, четырнадцать-пятнадцать кто-то, ехидно улыбаясь, выдохнул струйку сигаретного дыма мне прямо в лицо. Кто-то, чьего лица никак не могу вспомнить, поэтому продолжаю считать.

МИНУТА.

Надо же, это оказалось довольно легко. Держись не выдыхай. У меня передоз, я сейчас валяюсь где-то с ложкой в руках и пеной изо рта, а это все мне чудится.

ТРИ МИНУТЫ.

Невероятно, я не чувствую давления на грудь, наоборот, какую-то легкость. А может та девушка и есть я? И сейчас я душа покинувшая свое тело и застрявшее в гробу вместе с ним.

ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ.

Больно стукаюсь головой, нет, духи не чувствуют боли, они вообще бесплотны, я не дух... я...я...

Я НЕ ДЫШУ!

Встревоженная моими движениями, покойница недовольно поднимает голову. Это уже слишком.

Минуту мы буравим друг друга взглядами. Она, ехидно усмехаясь, поворачивает голову до тех пор, пока, с глухим стуком не ударяется лицом об обитое красным бархатом дно. Девица мертвее мертвого.

Ее грязные спутанные волосы сползают вниз, обнажая шею с двумя круглыми аккуратными ранками. Они едва заметны в ручейке черной свернувшейся крови. Вновь свистящий хрип вырывается из моих легких

Перевожу свои круглые от ужаса глаза на руку и вижу, что оно связано толстой цепочкой с запястьем покойницы. Вновь испытываю чувство дежа вю. Чуть позвякивая, раскачивается распятие.

Скидываю цепочку с руки, осторожно, стараясь не коснуться креста, так словно он раскаленный. Что-то в нем вызывает у меня массу образов: колокольный звон, распугивающий ворон, удушливый запах ладана и яркий огни горящих свеч пред иконами. Эта железка пугает меня сильнее чем, мертвец под боком и извивающиеся черви.

А заодно, проясняет память. Этот крест Ната забрала у Монаха, до того, как предложила мне бессмертие.

Задевая пальцами и без того изодранную крышку гроба, хватаюсь за шею. Вновь ощущаю боль, причиненную острым как лезвие скальпеля когтем. Медленно провожу пальцами по шее, чувствуя на ней странный ошейник, нет и даже не ворот платья. Это нити, уходящие прямо в кожу, короткий неровный шов. Убивать у Наты выходит лучше, чем шить.

Язык скользит по зубам и наталкивается на препятствие, и еще на одно. Хватаюсь ладонью за рот и чуть прикусываю кожу, оставляя две маленькие аккуратные ранки.

В панике хватаюсь за сердце, и нет, оно бьется. Очень редкое сердцебиение, один удар в минуту. Безвольно опускаю голову на дно гроба, нос тут же принимаются щекотать волосы мертвой сатанистки, заставляя подвинуться. Неужели я воскресла слишком поздно, и меня, приняв за труп, закопали?

И что тут делает эта девушка, Белла, если я правильно запомнила ее имя. Она здесь – чтобы я могла перекусить на первое время? Нет, ей, как и мне обещали бессмертие. А в итоге мы оказались для вампирши лишь надоевшими куклами, которые предпочли убрать подальше в коробку.

Гадкие мерзкие провонявшие могильным тленом мысли загораются и гаснут в моей голове. Чувствую, как по щекам бегут тяжелые холодные капли. Ну, хотя бы я еще не разучилась плакать. Подозрительно липкими слезами.

На распятии расплывается алая клякса. Кровь. Но я, же не ранена. Или это...Скорее провожу ладонью по лицу, и добавляю в свою копилку неожиданных открытий: «Я плачу кровавыми слезами». И тошнота. Меня тянуло блевать не от вони или омерзения, а от Голода. Нечто подобное я испытывала, попробовав кровь вампирши, но тогда это было каплей, по сравнению с морем бушующим внутри меня сейчас.

Вот чем обернулись ее обещания.

Я выберусь Ната! Выберусь и убью тебя, чего бы мне этого не стоило.

Плечи покойницы дрожат от моих движений, как будто бы от сдавленного смеха. Меж спутанных прядей сверкает, как пуговица на новом пальто, ее глаз. Маска смерти, застывшая на ее лице, одинаково может выражать и веселье, и ужас.

«Ты мертва?»

Ошарашено замираю, не решаясь сдвинуться. Я точно слышала голос?

«Ты не ответила на мой вопрос».

Губы покойницы не шевелятся, а ехидный голосок раздается у меня в голове.

Также мысленно отвечаю: «Нет!»

«Тогда что ты делаешь в гробу? Живым там не место».

Прошу о помощи, на что голос в моей голове (после такого мне точно место в дурдоме!) взрывается громким хохотом, похожим на перезвон сотен маленьких колокольчиков

«Я знаю, где ты и с кем. Вам двоим там не тесновато?»

Рычу и в бессильной злобе ударяюсь лбом о крышку.

«В общем, слушай меня внимательно. Мне надоело ждать тебя, поэтому если ты сейчас не вылезешь, я ухожу».

На вопрос как выбраться из тесного ящика, она советует зачерпнуть горсть могильной земли. И где мне ее взять?

«Ау, ты же в могиле. Поторопись, ночь не будет длиться вечно. Пора покинуть свою колыбельку».

В бессилии как кошка скребусь в крышку гроба, добавляя новые и новые царапины. Под ногтями уже давно застряли обрывки бархата.

«Бум!» – кулак врезается точно в центр крышки. Результат нулевой, а чего я собственно ожидала?

Ударяю вновь и слышу в ответ жизнерадостный треск моих ломающихся костей. Удивленно гляжу на свои торчащие в разные стороны пальцы, не ощущая никакой боли. Более того сломанные кости сами возвращаются на место. Что ж буду барабанить по крышке гроба до тех пор, пока она не расколется.

Я выберусь, выберусь, выберусь.

«Бум! Бум!» – наконец дерево хоть как то начинает реагировать. «Трясь!» – по крышке пробегает трещина, она раскрывается вовнутрь, и тишину в гробу нарушает громкий шорох осыпающейся земли.

Извиваюсь, стараясь скинуть с себя труп, уже полностью засыпанный землей, продолжая повторять свою мантру.

Выберусьвыберусьвыберусь.

Труп трясется от беззвучного смеха. Последней мыслью, мелькнувшей в голове, прежде чем земля огромным кулаком вдавила в дно гроба, было: «Добилась своего, идиотка?»

Вода, кажущаяся желтой из-за глинистого дна, с готовностью приняла меня, прыгнувшую с невысокого обрыва. Поначалу тело сковал холод, дрожь пробежала по коже, в миг покрывшейся пупырышками. Но затем, гребя руками, постепенно согрелась. За спиной раздался смех родителей, и крик: «Не заплывай далеко!»

Не слушая их, бодро гребла руками, не видя пред глазами ничего, кроме желтой воды. Плыла, пока мои руки не принялись неметь, а ноги не свело судорогой. Испуганная я оглянулась

Пляж превратился в узенькую полоску, а родители в далекие силуэты. Тогда я в ужасе закричала, но вода быстро утихомирила меня. Кашляя, и чувствуя, как собственные ноги утягивают на дно, я принялась бить руками по воде.

Брызги жемчужинами вспыхивали в закатных лучах, само солнце я увидела позже. В виде яркого расплывчатого пятна, едва проглядываемого сквозь толщу воды и стремительно удаляющегося прочь от меня.

Отцовских рук, вырвавших меня из лап смерти, я уже не почувствовала, и не запомнила. Зато в моей памяти на всю жизнь запечатлелся яркий свет солнца, пробивающегося сквозь нервно колыхающиеся ветви ивы. Звезды безразлично наблюдавшей за мной.

Свет солнца отражается от огромного мотающегося на орбите булыжника и одаряет, меняя своим благословлением. Луна, на фоне, которой дрожит расплывчатая фигура, как лист на ветру. Постепенно к моему зрению возвращается резкость, сияние ослабевает, сокращаясь до размеров лунного диска, грозно поглядывающего из распухших век-туч. А рядом напоминают о себе алмазным блеском звезды.

– Не правда, ли прекрасная ночь? Ты только посмотри на небо. Какая яркая луна – теперь это твое солнце, – темная фигура обретают очертания невысокой девушке, с челкой, лезущей в глаза. И на этот раз ее голос сотрясает воздух, а не звучит в моей голове. – Вернее наше. А рядом звезды, видишь эту?

Сейчас меня больше беспокоят ноги по щиколотку в земле; хватаюсь за шершавый камень и медленно вытягиваю ботинки из могилы. Ладони скользят по поистершейся эпитафии, на которой различаю лишь слово: «обречена».

– Свет от нее доходит до нас миллиард лет, – продолжает вампирша. – Пройдет время, и ты сможешь насладиться светом звезды увиденной сегодня.

Пытаюсь сказать ей что-нибудь, но изо рта раздается лишь хрипы.

– Ох, совсем забыла, – достает из кармана пачку сигарет, – говорить просто. Делай так, словно ты дышишь.

– Тххы,– воздух покидает мои легкие и складывается в слова. – ТВАРЬ!

– Вот, у тебя уже отлично получается.

Как искренне она улыбается! Отпускаю надгробие – делаю шаг и падаю на колени. Твою мать! На краю могилы удобно устроился человеческий череп, безучастно наблюдающим мной, своими пустыми глазницами. Видимо он и является хозяином могилы, из которой я вылезла.

Оглядываюсь и не вижу: ни оградок, ни пестрых венков, лишь широкое поле с редкими крестами и надгробиями, большинство могил представляют собой маленькие холмики. И все поросло теперь уже пожухлой травой, которую взъерошивают порывы ветра.

Окостеневшие мышцы становятся эластичными, во всем теле пробуждается сила. А Голод только и делает, что подталкивает к действиям. Таким простым и известным каждому хищнику: жрать и убивать.

Мой взгляд проскальзывает мимо вампирши Тьмы, вольготно устроившейся на надгробии, и замирает на черенке лопаты. Так и просит, чтобы ее вырвали из плена сырой могильной земли. А потом треснули ей по голове одной зарвавшейся сучке. Поднимаюсь на ноги и делаю несколько неуверенных шагов.

– Поздравляю, ты теперь вампир, но ты не одна из нас, пока нет. Необходимо утрясти одну простую формальность.

Кричу и хватаюсь за лицо своими скрюченными пальцами. Чувствую, как натягивается кожа и из распухших десен, показываются клыки.

Ната наблюдает за моими метаниями, со скучающим лицом. Ни один мускул на ее личике не дергается даже тогда, когда я хватаюсь за черенок лопаты и взмахиваю ей, метя точно в голову. Блестящее лезвие скользит по короткой дуге и со свистом разрезает воздух в сантиметрах от шеи Наты, лишь дл того чтобы вновь вонзиться в рыхлую землю.

Судя по тихому звяканью, налетев при этом на камешек или чью-то кость. Из-за спины Тьмы, продолжающей сидеть на надгробии, появляется Антон, одетый в клетчатую рубаху, на этот раз красного цвета. Делает несколько неуверенных шагов к нам, но Ната останавливает взмахом руки.

Вырываю лопату из могилы так, что по сторонам разлетаются комья земли. На этот раз заточенный край мчится точно по направлению к ее шее, и тут мои мышцы сводит судорогой, и лопата не задев Нату, врезается в надгробие, переламываясь пополам.

Теряю равновесие и оказываюсь у ног вампирши. Тьма, развалившаяся на надгробии, сопровождает мои действия струйкой сигаретного дыма. Ее голова опущена вниз, так что волосы скрывают лицо, совсем как у мертвой сатанистки.

Смотрю на треснутый черенок лопаты, ставший чем-то вроде колышка. Прикидываю, как им воспользоваться, когда до моих ушей доносится хлопанье ладоней.

– Браво! Рада, что у тебя такой настрой. Уверяю, он тебе пригодится, – на месте лезвия в ее ухе болтается маленький крестик. С удивлением понимаю, что сжимаю в руке распятие Монаха, с плотно обмотанной вокруг запястья цепью.– Видишь ли, чтобы находиться на угодьях Матери, ты должна стать членом Семьи.

У последнего словосочетания какой-то мафиозный привкус.

– А что если...я не хочу ...вступать в Семью? – как же, оказывается, трудно говорить с криво заштопанным горлом. – Я могу покинуть город, и никогда не вернуться.

– Разве мать может отпустить свое новорожденное дитя в жестокий мир, будучи неподготовленным? Ты слишком торопишься упорхнуть из-под моего крыла.

Стираю липкую жижу, заменяющую мне слезы, и интересуюсь о том, что мне предстоит сделать. На что Ната говорит, что для начала необходимо ознакомиться с заветами Матери и принимается загибать пальцы.

Восемь нас пришло на эту землю, восемь нас, ее и покинет.

Все мы дети Матери, не глядя на наши Линии Крови.

Наша кровь – святыня.

Береги свое пастбище.

Создатель отвечает за свое дитя, пока между ними существует Кровная связь.

Упыри не достойны свободы.

Жители дня не знают правду о жителях ночи.

И последний, объясняющий всю суть проблемы: «Чужакам не место на территории Семьи».

Улыбаясь, вампирша заканчивает оглашать правила и качает головой. Так яростно, что серьга в форме могильного креста, принимается яростно раскачиваться. И вот этот крестик теряется на фоне множества других крестов грозно выглядывающих из темноты. Замечаю серые тени, замершие между ними. Их можно было бы принять за статуи украшающие кладбище, если бы не белеющие в темноте глаза, в глубинах которых мелькают алые всполохи

–Сейчас в Семье восемь членов, если считать Мать, конечно же.

– И?

–По правилам я должна тебя изгнать либо убить. Полагаюсь на второй вариант он более гуманный. Но, – Ната поднимает указательный палец высоко вверх, – Ирма только что изгнала свое дитя из Семьи. Получается у нас тут два чужака, вторгнувшиеся на нашу территорию и одновременно два кандидата в Семью.

Вновь мысленно заменяю слово «кандидат».

– А что если я просто уйду? С чего мне вообще хотеть вступать в вашу Семью?

– С того моя дорогая, что я тебя не отпущу. И ты либо вернешься в могилу, либо убьешь его,– хлопает по плечу Антона.– Третьего не дано. Один из вас, а другой уйдет в вечную ночь

Для него, похоже, это тоже та еще новость. Он кричит на нее, на что Ната говорит Антону те же слова. И если он ослушается ей, тогда все члены Семьи отправятся за ним на охоту и разорвут на куски раньше, чем он успеет покинуть территорию кладбища.

Я же скрестив на груди руки, смотрю то на могилу, из которой только недавно выбралась, то на членов Семьи. Различаю сморщенное как печеное яблоко лицо пожилого мужчины в шляпе, небрежно закинувшего зонтик на плечо, и двух похожих как две капли воды близнецов.

Рядом с ними мелькает алой молнией мячик йо-йо, в руках маленького мальчика, невесть, что забывшего заброшенном кладбище. Так, кажется до тех пор, пока взгляд не зацепится за одежду: тонкие джинсы и футболку. Пронизывающий до костей ветер совсем не мешает ему методично раскручивать игрушку в руке, намекая на то, что сюда он забрел неслучайно. Это, и горящие желтым огнем глаза.

Еще раз пробегаюсь взглядом по толпе и убеждаюсь что ни Ирма, ни ее прихвостень Харлан прийти не соизволили. К добру это или к худу, я еще не решила.

Девушка с милым и оптимистичным именем Тьма, спрыгивает с надгробия и на мгновение превращается в расплывчатое пятно, лишь для того чтобы возникнуть между мной и Антоном. Ее голова по-прежнему наклонена вниз – длинные волосы черной вуалью скрывают лицо. Удается разглядеть лишь острый подбородок да губы, накрашенные все той же черной помадой, сжимающие тонкую сигарету.

Две заточенные деревяшки врезаются в рыхлую землю.

–Осина,– напоминает о себе Ната. – Проклятое дерево, на суку, которого висел милый парень по фамилии Искариот.

Мой взгляд принимается беспорядочно скакать по кладбищу, упираться в ржавый конус надгробия, прикрытые веки Антона, колышки, воткнутые в землю, тонет в темных глазницах черепа.

Я не вернусь в могилу.

Лицо отпрыска Ирмы бледнеет и покрывается сеть ржавых прожилок от лопнувших капилляров, плотно зажмуренные глаза словно говорят мне: «Давай пока есть возможность. Убей его!»

Делаю один маленький шажок в сторону колышка, на что Антон реагирует как собака, на чью кость кто-то бросил голодный взгляд.

– А что будет, если мы вдвоем не станем драться? – отступаю назад.

– Что же будет, что же будет, – задумчиво потирает подбородок Ната. – Пожалуй, я оставлю вас двоих встретить рассвет. Я приказываю тебе не покидать это кладбище до тех пор, пока Антон не умрет.

От ее слов по телу пробегает дрожь, словно от ударов тока.

–Должен же быть другой выход! – мои слова никто не слушает, они все уже решили для себя, и за меня.

Вокруг глаз Антона синюшно-фиолетовыми чернилами проступают трупные пятна, видела такие на коже бездомного, умершего в моем подъезде.

Когтистая лапа мчится к моему горлу, длинные пальцы смыкаются на шее, заключая меня в ловушку. Глаза Антона сверкают в темноте, точно угли догорающего костра.

– Алиса, – тихо шелестит голос. – Мне очень жаль, что все так получилось.

Распятие яростно раскачивается в моей руке, стараюсь наотмашь ударить им, как кистенем, но промахиваюсь. Хватаюсь за крепкое как камень запястье вампира и пытаюсь разжать пальцы. Попалась как мышь в мышеловку. Пытаюсь вырваться из хватки, яростно извиваюсь.

– Мне очень жаль, – повторяет Антон, прежде чем вонзит в меня осиновый кол.

Колышек, метящий в сердце, вонзается в ключицу, высекая из меня протяжный вопль. Лицо Антона остается непроницаемым, и только в глазах читается искренняя печаль. Мне мерещится, что лицо, раздуваясь как воздушный шар, занимает все пространство и вот-вот раздавит мое. Это выглядит одновременно и гротескно, и жутко. Темнота клубится вокруг меня, точно черный туман, пожирающий серые могильные камни.

Ноги проваливаются в рыхлую землю, от ботинка что-то окатывается, похожее на тыкву, или кочан капусты. Красный огонь в глазах становятся еще ярче, алые бусины медленно скользят по острию колышка. Ткань толстовки тяжелеет от крови. Рычу ему в лицо и с ужасом замираю, видя воздетую к небу руку с колышком, окаймленную лунным диском.

Глава 6

Увязая в могильной земле, будто это зыбучие пески, в то время как руки сжимают заточенную палку. Моя ладонь скользит по липкой поверхности колышка, остановленного прямо у моего драгоценного личика. Антон, отталкивает меня назад, наступает, толкая кол вперед.

Я не хочу умирать. Снова.

Борюсь изо всех сил, но кончик колышка уже скользит по щеке, минует шею и врезается меж грудей. Краем глаза смотрю на безучастно наблюдающий за мной череп. Падаю на колени, пытаясь увеличить расстояние от острия. Это бесполезно – осиновый кол скользит ниже и ниже, растягивает толстовку и пронзает ткань. Заточенная деревяшка вонзается меж ребер, заставляя корчиться и рычать от боли.

– Я сильней тебя, не надо. Все закончится быстро.

– Ты всем девушкам это говоришь? – вырывается у меня из горла, прежде чем костлявые пальцы смыкаются до скрипа позвонков и треска шва на шее. Коленом задеваю огромный камень. И вздрагиваю, когда колышек проскальзывает меж ребер.

– Ааааа! – откидываю голову назад и ору, не в силах сдержаться. Перестаю рыскать в траве и хватаюсь за камень, оказывающийся вовсе и не камнем.

– Прости, – кровавые слезы бегут по щекам.– ПРОСТИ!

– Ты тоже, – выдыхаю я, прежде чем череп со всего маху врезается в голову вампира.

Черепушка трескается, как яичная скорлупа и разлетается на мелкие кусочки. Градом летят гнилые зубы; осколки кости глубоко погружаются в лицо вампира. Левая щека лопается, обнажая зубы и клыки в розовой пене. Сейчас он похож на бешеную собаку.

Кровь из рассеченных бровей ослепляет Антона, колышек выскальзывает из раны и я, недолго думая, с треском переламываю пополам.

«Могла бы и попытаться воткнуть эту деревяшку ему в сердце», – здравая мысль как всегда приходит уже тогда, когда осиновый кол разлетелся на щепки. Громко рыча, Антон отшвыривает меня в мокрую траву и хватается за глаза.

Нет времени отдыхать! Вскакиваю и мчусь на, ссутулившегося и держащегося за глаза, «питомца Ирмы». Ногой отталкиваюсь от плеча и птицей вспархиваю воздух. Ветер свистит в ушах; внизу проносится могильный камень, который Тьма использовала вместо табуретки. Ни ее, ни Наты, ни других членов чокнутой семейки не видать, видимо предпочитают наблюдать за нами с безопасного расстояния.

Земля хлюпает под ботинками, приземляюсь прямиком у второго колышка. Сжимая осиновый кол, быстро-быстро передвигаю ногами, подгоняемая ветром и воплями вампира.

Скачу по безымянным могилам, представляющим теперь лишь холмики, миную заросли свежесколоченных крестов и, как подкошенная, падаю вниз.

Все тело содрогается, словно от ударов дефибриллятора. Медленно, опираясь на покрытую инеем траву, поднимаю голову. По щеке стекает липкая жидкость – колышек при падении умудрился прочертить на коже длинную борозду. Испуганно оглядываюсь, ожидая увидеть нависающий надо мной силуэт, но Антон просто напросто исчез.

В кино про Дракулу, вампир умел превращаться в туман. Возможно ли это в жизни?

Медленно поднимаюсь на ноги, и вновь по жилам пробегает ток. Перед глазами встает ехидная физиономия Наты, отдававшей мне приказ. Впереди меня сквозь редкие заросли сухих деревьев пробивается свет из окон домов. Ухмыляюсь (нашла время!) представляя рекламное объявление в газете: «Продается большой просторный двухэтажный дом, с видом на кладбище».

На границе кладбища, поправляю себя.

Границу, которую я не смогу пересечь, до тех пор, пока не убью Антона. Или, что более вероятно, он не расправится со мной. Где же ты?

–Антон! Ты же сам хотел закончить все это, как можно быстрей, – выставив перед собой колышек, медленно бреду назад. За моей спиной безучастно горят вдали квадраты окон многоэтажек и частных домов, в темноте самих похожих на гигантские надгробия.– Я здесь, достань меня! – срываюсь на шепот. – Давай уже это закончим.

Замираю в центре рощи из могильных крестов, продолжая сжимать в руке шершавую ветку осины. Ветер треплет клен, срывая с последние листочки. У подножия дерева замечаю погрызенной ржавчиной жестяной крест.

Вспоминаю о ранах нанесенных колом и касаюсь сначала ключицы, а затем и груди. Удивительно, но раны уже зажили, оставив в напоминание лишь рваную ткань толстовки, без единого пятнышка крови. А еще ноющую боль, но это волнует меня в последнюю очередь.

–Это же твое хобби, разрывать на куски красивых девушек,– режу по живому, надеясь выманить Антона.

Под ногами похрустывает бутылочное стекло, миную раскрошившийся памятник, а может и руины склепа. Слишком поздно замечаю огромный провал в земле уходящий далеко вниз. И из глубины провала вспыхивают алые блики.

Выбитый из руки колышек, крутясь в воздухе, улетает куда-то вдаль.

В глаза бьет лунный свет, который тут же перекрывает оскаленная морда Антона. Выглядит он отвратно: резаные раны почему-то отказываются заживать, кожа, испещренная ржавой паутиной лопнувших капилляров, кровь по-прежнему стекает по лицу, а из дыры в щеке сверкают зубы.

Это потому что он другой Линии Крови?

Прижатая к каменному надгробию, пытаюсь оттолкнуть от себя. Когда меня засыпало землей, давление и то было слабей. Вдыхаю запахи крови и дорого одеколона, набирая воздуха, чтобы напоследок ляпнуть что-нибудь язвительное, но не успеваю. Увитые распухшими венами руки Антона как-то нежно обвивают мою шею и медленно поворачивают ее, позвонки трутся подобно жерновам. Трещат и отскакиваю пуговицы на рубашке, сорванные моими скрюченными пальцами.

–Знаешь, когда я убивал ее, – пасть вампира широко распахивается, натягивая длинные нитки розовой слюны.– Мне не нужен был ни нож, ни кол. Только клыки...

Ворочаюсь на широкой могильной плите, наводящей мысли об операционном столе. Даже сквозь плотную ткань джинсов я ощущаю леденящий холод.

–...и когти! – чувствую прерывистое биение сердца, заключенного в клетке ребер. Громкий влажный хруст ударяет по ушам, ломается шея, а вместе с ней и тело застывает. Больше я не чувствую ничего.

Лицо Антона исчезает, уступая место тонким ветвям клена да красному рукаву в белую клетку. Рукав дрожит, длинные пальцы отпускают мою голову. Сухие листья, подхваченные ветром, падают на меня, щекочут кожу. Нет, зудит под кожей, словно там ползает армия муравьев. Сломанные позвонки с противным скрежетом возвращаются обратно, и я напарываюсь на застывший взгляд Антона.

–Так не должно было – из уголка стремительно вниз бежит струйка крови,–закончиться.

Он опускает голову и алый ручеек, скользнув по подбородку, тонет в огромном жирном расползающемся пятне в груди, вокруг маленькой раны, в которой полностью погрузилось мое запястье. Медленно очень медленно, поднимаюсь с могильной плиты, продолжая держать ладонь в груди Антона.

Легкие, похожие на мочалку обволакивают руку. По локтю стекают холодные струйки липкой жижи. Судорожно бьющееся сердце пытается вырваться из моих пальцев, как мышонок из кошачьих когтей.

«Тук-тук!»

Наседаю на вампира, медленно пятящегося назад.

«Тук-тук-тук-тук!»

Сухие ветви клена пытаются укрыть нас от любопытных глаз.

«Тук-тук-тук-тук-тук-тук!»

–Н-не н-надо,– слова вампира исчезают в громком и влажном треске раскалываемых ребер; грудная клетка раскрывается, как створки ракушки. Крохотным фонтанчиком бьет темная кровь, стремительно стекая на траву. Осколки ребер кинжалами вонзаются в запястье.

Со слезами в глазах смотрю на то, как ноги Антона подкашиваются, и он заваливается на бок, погружаясь в объятья покрытой инеем травы. За спиной, в каких-то пяти шагах от меня, замерла Тьма. Сейчас все мое внимание приковано к маленькому синеватому комочку, продолжающему сокращаться в моих руках. Брызжут на лицо темные капли холодной жижи, дразня и заставляя изогнуться челюсть, для того чтобы высвободить клыки из плена распухших десен.

Голод воет сотней голосов, сводя меня с ума.

Пугливо провожу кончиком языка по своим клыкам, не отводя взгляда от куска мяса полного кровью, зажатого в руке. Оно пахнет так...вкусно.

Тут же меня окружают размытые силуэты. Сквозь гул ветра раздается утробное рычание. Не сразу понимаю, что его издаю я.

– Постой! – слышу я чей-то возглас за своей спиной, видимо принадлежащий Нате.

Боясь, что у меня отнимут добычу, вонзаю клыки в гладкий бой красного плода и делаю маленький глоток. Кровь оказывается чуть теплой, густой как патока и едкой как кислота. Ветер, завывающий на кладбище подобно голосам церковного хора, переходит к торжественной ноте, поддерживая меня.

Или скорей злорадствует надо мной.

Морщась, откидываю голову назад, чувствуя, как ком холодной крови стекает по горлу, и как такая же липкая жижа дрожит в уголках моих глаз, вместо слез. Надеюсь, она поможет мне утолить голод. Чувствую жар сгоняющий холод из моих вен и радуюсь ему, прежде чем понимаю, что это пламя не согревает, а опаляет.

Огненный ком стремится обратно по горлу и меня тошнит черной жижей прямо на траву. Сердце полное ядовитого сока трепещется в моей руке. Раздавливаю с тихим хлюпаньем, и тут же кулак оказывается, объят зеленоватым огнем. Разжимаю пальцы и роняю горящие ошметки на траву, вот только рука уже успела обгореть и стать похожей на головешки.

– Урок первый: никогда не пей мертвую кровь, – тихо смеется вампирша.

Из развороченной груди Антона вырываются длинные огненные языки, охватывающие все тело. В панике хватаюсь за живот, глядя на пламя, стремительно пожирающее останки вампира, ожидая такой же участи. Но ничего не происходит.

– Тебе еще многому предстоит научиться, – всматривается в мое лицо Ната. – Чему же ты не рада? Ты будешь вечно молодой.

– Ты сделала меня убийцей! – пузырящаяся кожа сползает с морды вампира, обнажая белые кости.

–А разве ты ей и не была? – эта фраза поражает меня сильней, чем удар осинового кола.

Она права.

Небо затянутое фиолетовыми тучами роняет на нас редкие бирюзовые кусочки льда. Сверкающие кристаллики тают на обожженной руке и окрашиваются в алый. Капли срываются со скрюченных пальцев и летят вниз, вместе сотней снежинок обрушившихся на город.

Обугленная почерневшая кожа на руке отслаивается, уступая место новой полупрозрачной. Слой за слоем укрывает обожженное мясо и возвращает мою ладонь в прежнее состояние. Сжимаю и разжимаю руку, понимая, что она практически восстановилась. В отличие от раны на шее, с торчащими концами ниток.

– Добро пожаловать в Семью, – толи приветствует, то ли цитирует «Крестного отца», пожилой мужчина, опирающийся на ручку зонтика.

– Боже, сколько пафоса, – давится дымом Ната.

Шелестят, как крылья летучих мышей, голоса близнецов:

– Поздравляю, ты приняла наше крещение.

– А еще обзавелась двумя милыми сводными братиками.

–Как насчет того, чтобы провести ночь в более приятном месте?

–Ну, он и хамло. Хотя идея неплохая, – второй близнец пытается зачем-то понюхать мои волосы. Шарахаюсь от него, на что он поднимает руки и представляется Гордеем. А его брата, по-прежнему пытающегося меня куда-нибудь затащить, зовут Глебом.

Чьи-то цепкие пальцы дергают меня за руку, оборачиваюсь и вижу гаденько ухмыляющееся лицо мальчика: «Будешь моей мамочкой?».

Не успеваю и рта раскрыть, как Тьма перехватывает запястье и стягивает цветную резинку.

– Эй, в чем дело? Оставьте ее мне, хотя бы на одну ночь, – не унимается мальчик.

Тьма, игнорируя вопли, молча, собирает волосы в хвост и стягивает их отобранной резинкой. Ей мешают порывы ветра, рыдающего над тлеющим телом Антона. Встревоженные холодными дуновениями вспыхивают алые угли в глубине пустых глазниц. Обратившаяся пеплом кожа вместе с искрами, стремительно поднимается в ночное небо, продолжающее осыпать нас осколками льда.

– Ночь не будет длиться вечно, – выводит меня из оцепенения голос Наты и велит идти с ней.

Белые хлопья снега медленно опускаются на землю, превращаясь в грязь. Вместо желанного освобождения я лишь глубже погрузилась во тьму. Наркоманка, убийца, вампир – это даже не спуск на самое дно, а стремительное падение в пропасть. Останавливаюсь и замечаю что-то поблескивающее в жухлой траве. Крест Монаха.

Последний раз, уже покидая границу кладбища, оглядываюсь и вижу бледное лицо Колдуна, сложившего на груди руки. Разумеется это всего лишь мираж. Но это не значит, что от него можно будет легко избавиться. Как и том, что все мои мечты о лучшей новой жизни так и останутся мечтами.