Пролог. О догорающей свече, северных заморозках и суевериях
Плотный туман окутал лес и раскинувшиеся рядом поселения, скрывая их от солнечного света. Ледяной ветер нёс чёрные тучи с севера, попутно играясь с листвой на деревьях и флюгерами на старых крышах. Небольшие cерые домики куцо расположились рядом друг с другом, будто пытаясь укрыться от холодных ноябрьских вечеров; мрачные сырые улицы были неприветливы и нелюдимы, окна и двери плотно закрыты, а по стенам сумбурно перебегали бесформенные тени.В одном домишке, в крохотном оконце особенно ярко горела свеча: её пламя дрожало, будто содрогаясь в болезненной агонии, а восковые слёзы капали на глиняное блюдце и остывали, превращаясь в мутные пятна. Свет огня падал на лицо старухи, укутанной в шерстяной тулуп, и девушки, облечённой в бордовое бархатное платье.
– Северный ветер крепчает, – ворчливо пробормотала старуха, зябко потирая сухие морщинистые ладони. – Ещё осень, а заморозки точно январские. Эх, пропали мои бедные цветы... – с горечью в голосе сказала она отхлебнула подстывший чай из потёртой старой кружки.
– Я видела в соседнем переулке нищего в лохмотьях: у бедняги аж губы посинели от холода, – тоскливо произнесла девушка, вглядываясь в мерцающее пламя свечи. – Что за проклятье наложено на это место... пару месяцев назад в пожаре сгорела треть города с церковью, теперь – морозы и холода по ночам такие, что окно не откроешь – мгновенно околеешь...
– Это природа серчает на людей, – хрипло пробормотала старуха. – Она наказывает их за совершённые грехи и пролитую кровь невинных.
Девушка снисходительно посмотрела на старуху исподлобья.
– Очередное городское суеверие?
– Тьфу, суеверие... это жизнь, Флорин, – с укором в голосе сказала старуха. – На земле всё взаимосвязано... мать-природа создала нас, детей своих, чтобы процветал мир, и чтобы были мы ей помощники. Но люди взбунтовались, начали разрушать всё, что есть вокруг... а когда люди начали друг друга истреблять – тут уж мать-природа совсем рассвирепела. Отсюда все пожары, морозы и чума.
– Чума – проклятье матери-природы? В наказание грешникам? Клаудия, ты что-то совсем чудишь. Это даже для тебя слишком, – с лёгкой усмешкой на губах ответила Флорин. Клаудия насупилась.
– Многого ты не ведаешь. По юности, по глупости. Вот поживёшь с моё, повидаешь всего на свете – поймешь, что права была старая Клаудия. Не дай, Дева Мария, правда, столкнуться тебе с гневом матери-природы. Или с нечистью.
– Нечисть?
– Она самая. Лет двести назад ещё гуляли по земле эти юродивые, люд мирный пугали, детей воровали, скот жрали. Это тоже наказание свыше: души тех, кто не смог успокоиться, бродят среди нас в облике чудовищ. Самобийцы превращаются в кровососов, утопленницы становятся речными феями, утаскивающими младенцев в омут, а болезненно умершие или убитые грешники оборачиваются жестокими жуткими призраками, – на этих словах узенькое оконце, спрятанное за пыльными занавесками, распахнулось и в комнату ворвался сильный сквозняк. Клаудия поспешила захлопнуть окно настежь. Флорин вздрогнула и поёжилась, то ли от жутких россказней старухи, то ли от морозного воздуха.
– И что же случилось с этими существами? — с иронией в голосе спросила Флорин, чуть насмешливо наблюдая за тем, как Клаудия нервно кутается в шерстяной платок.
– Что, что... известно, что. Лет двести назад всех их перебили церковь и народ: кто-то погиб в огне, кто-то встретил свою смерть на виселице, а кого-то настиг самосуд, безжалостный самосуд... – ворчливо ответила Клаудия, заметив иронию в голосе Флорин. Последняя, немного поразмыслив, спросила:
– А ты сама что думаешь? Все эти нечестивые – чудовища? Или несчастные беспокойные души?
Клаудия вернулась за стол и тяжело вздохнула, задумываясь и хмурясь.
– Вот что я думаю: жалко тех, кто бродит от своего несчастия; невинные жертвы человеческого малодушия и коварства или больные. А тех, кто сам на смерть пошёл, отвернувшись от Христа и его учений, или тех, кто навлёк на себя беду грехами, мне не жаль. И тех, кто зло причиняет люду простому – тоже, – Клаудия ненадолго замолчала, будто обдумывая что-то. – Отец рассказывал, будто прабабка моя одного из своих первенцев так чуть не потеряла: утащил кроху какой-то жуткий упырь. Девочку вернули, а чудовище это убили, но малышка так говорить и не смогла: на всю жизнь дар речи потеряла, а когда постарше стала – из ума выжила, рано поседела и померла, не оставив наследников. Вся семья по ней горевала: хоть немая и пугливая была, но добрая. Невинная душа...
– Мне жаль, Клаудия, – Флорин с тоской посмотрела на старуху. В голосе исчез иронический тон и послышалось сочувствие. – Может, на том свете она нашла покой.
– Это одно Богу известно. Молюсь каждую ночь за всех покойных, чтобы их души не бродили по улицам и не несли горя... – Клаудия тяжело вздохнула с некоторым хрипом. Флорин почувствовала, что голос старухи задрожал; сердце сжалось, и она накрыла тёплой ладонью руку Клаудии. Та слабо улыбнулась, после чего чуть встрепенулась.
– Ладно, негоже раскисать нам с тобой. Лучше поведай мне, как это ты смогла навестить старую Клаудию. Разве теперь прислуге можно не только в церковь ходить в воскресный день?
Флорин чуть улыбнулась. Неподдельный интерес старой женщины к современной эпохе всегда шёл рука об руку со скептицизмом и критикой, а потому Флорин уклончиво ответила:
– Господа Маноле очень добры ко мне. Они знают, что в городе живёт моя славная старая подруга, некогда бывшая хорошей приятельницей моему покойному отцу.
Старуха недовольно фыркнула, впрочем, не без любопытства поглядывая на Флорин исподлобья.
– Ох уж эти твои господа... помню, отец твой был им верен, как самому себе. Видела я пару раз какого-то богатого джентльмена, проезжавшего по улице. Хоть и мельком углядела, да вот точно скажу тебе: солидный, но кожа бледная и глаза пустые, как у мертвеца. Не он ли один из твоих хозяев?
Флорин рассмеялась, однако её кольнуло некоторое беспокойство. Она поспешила объясниться:
– Это господин Грегори. Он прекрасный человек, хоть порой и кажется таинственным и нелюдимым.
Клаудия перекрестилась, недоверчиво поглядывая на Флорин.
– На душе у меня неспокойно стало при одном взгляде на него. Сердцем чувствую, дьявол у него за пазухой сидит. К тому же, ни разу не видала я ни его, ни прочих твоих господ в церкви.
– Хозяева любят ездить в одну церковь в большом городе: там несколько поколений венчались и хоронили покойных родных. Потому их здесь и не видать. Да и к тому же, ты посмотри, какая сейчас погода. А у них здоровье послабее твоего, Клаудия, – Флорин поспешила немного польстить старухе – та всегда это любила, хоть и не признавала. – Это ты у нас хоть в мороз, хоть в зной – всегда крепка и готова любого гуляку за уши потаскать.
Флорин не ошиблась: на лице Клаудии возникла снисходительная ухмылка, а сама она распрямила плечи и с важным видом поправила тулуп.
– Да что ты меня речами сладкими кормишь, – на её лице осталось выражение удовлетворения, но возникла тень беспокойства. Она крепко взяла Флорин за руку и посмотрела ей в глаза каким-то осознанным взглядом. – Милая, пообещай только одно мне.
– Что пообещать, Клаудия? – сердце Флорин на мгновенье сжалось, а в глазах мелькнул какой-то непонятный липкий страх. Неясно, впрочем, заметила ли это старуха, но та продолжила:
– Пообещай, что не сведёшь взгляда с этих господ. Худший враг может оказаться ближе самого верного друга.
Флорин смотрела в глаза Клаудии. В её душе боролось множество чувств, от которых сердце билось в груди, желая вырваться наружу, а на языке вертелись роковые слова. Эта старуха, пожалуй, самый близкий ей человек, знавший её с самого рождения, не знал самой большой тайны, которую Флорин хранила и должна была хранить до самого последнего вздоха.
– Обещаю, – с уверенностью в голосе ответила Флорин, сжимая пальцы Клаудии и погружаясь в свои отстранённые сбивчивые мысли, слыша краем уха, как воет за окном северный ветер.