Дети Лилит

Грегори и Флорин вернулись около полуночи. Вопреки их ожиданиям, Михаэла, глава семьи, не ожидала их у парадных дверей с целью устроить допрос о причинах отсутствия. Грегори упомянул, что отвертелся от матушкиного любопытства прогулкой в город, поэтому на обратном пути им пришлось возвращаться через центральную площадь, дабы «впитать в себя человеческую вонь». Флорин, разумеется, не могла до конца понять, что означают эти слова, но ей было достаточно спокойного возвращения домой.

             Парадные двери отворил дворецкий-оборотень Николас. Пройдя мимо него и поблагодарив за работу, Флорин, не снимая верхней одежды, скользнула за Грегори по длинному мрачноватому коридору, освещаемого лишь лунным светом, пробивающимся сквозь стеклянные окна. Флорин уже открыла рот, но Грегори её опередил:

             – Снова вопрос, Флорин?

             Флорин, чуть запнувшись, закивала.

             – Последний на сегодня, сэр, – она понизила голос. У дома вампиров всегда были самые чуткие уши. – Я… я надеюсь, что тот неприятный эпизод с вервольфом не ухудшит Ваше отношение к Николасу.

             Взгляд Грегори вновь стал крайне равнодушным. Казалось, ещё пять минут назад в его глазах мелькало нечто живое, как бы иронично это ни звучало, но теперь вновь на его лице поселилась изнуряющая пустота.

             – Во-первых, Николас очень старый оборотень-полукровка, овладевший своей силой много десятилетий назад, а сравнивать его с безумным проклятым зверем – очень неэтично, Флорин. Во-вторых, не думай, что твои действия имеют столь важное значение в том доме, – его голос звучал, словно закалённая гладкая сталь, и обжигал своим льдом. Флорин обернулась в сторону Николаса: это был высокий мужчина пожилых лет, очень приятной наружности, и его истинную натуру знатоку нечисти могла лишь выдать обильная растительность на лице и изредка мелькавший в глазах янтарный голодный свет. Столкнувшись с ним взглядом, она улыбнулась, но Николас, кивнув головой в знак прощания, удалился в другие коридор, держа в руке одинокую свечу. Когда Флорин вновь хотела взглянуть на Грегори и поблагодарить за произошедшее, он успел исчезнуть.

             – Вот бы и мне так научиться, – смешливо пробурчала Флорин и отправилась на чердак, чувствуя, как конечности наливаются свинцом от усталости.

             Интерьер небольшого особняка Маноле был весьма элегантен: на обоях в комнатах и коридорах виднелись немного блёклые, но все ещё чёткие замысловатые узоры, стены были украшены многочисленными портретами предков, вечно строго бдевшими за бытом домочадцев, с потолка свисали крючковатые люстры с худенькими высокими свечами. В целом семья Маноле вела очень необычный образ жизни для вампиров: днём им приходилось заниматься делами винодельни, а ночью, в своё любимое время суток, они проводили время уединённо, порой не выходя из своих спален. Им требовалось всего несколько часов на «медитацию», благодаря которой они восстанавливали силы, и некоторое время на трапезу, в ходе которой их не стоило беспокоить: вампиры очень щепетильно относились к своему обеду. Хотя им претила человеческая еда, они порой радовали себя чашечкой чая; это было единственное «угощение» из мира людей, которое на протяжении многих столетий неизменно доставляло им неописуемое удовольствие. 

             В общем, благодаря их образу жизни, Флорин не боялась в ту ночь столкнуться с кем-то из господ в коридоре и бесшумно ступала по направлению к своему чердаку. Кручёная лестница, хитроумно спрятанная за углом, поджидала её.

             Поднимаясь по ней, Флорин почувствовала знакомый тонкий аромат мужского одеколона. Она инстинктивно обернулась и шумно выдохнула, увидев перед собой Юджина.

             – Проклятье! Я тебя не заметила, – прошептала Флорин с усмешкой, но тут же её настроение помрачнело: мысли, обуревавшие её в Чёрной Долине, успели улетучиться, но оставили тяжелый гневливый осадок на сердце. Юджин отступил на шаг назад.

             – Прошу прощения, не имел стремлений тебя напугать, – негромко проговорил он и скользнул взглядом по коридору, видимо, надеясь, что их никто не заметит. – Я хотел поговорить с тобой, но… тебя долго не было. Ты не против уделить мне время?

             Флорин замерла. Она сдвинула брови и устало выдохнула, обдумывая его предложение.

             – Юджин, мне кажется, уже поздно, – прошептала она и хмуро отвела взгляд. Флорин меньше всего в тот момент хотелось услышать очередное нравоучение. Немного помолчав, она двинулась вверх по лестнице, но вдруг нежное лёгкое прикосновение руки Юджина остановило её. Флорин удивлённо обернулась на него; тот не смутился, но продолжал держать её запястье своими тонкими прохладными пальцами.

             – Прошу, всего лишь пару минут, – попросил Юджин. В его глазах была странная твёрдость, которую раньше Флорин видела не так часто. Немного подумав, она чуть кивнула.

             – Если только пару минут, – согласилась она.

             – Тогда позволь провести тебя в сад.

             Сад Маноле к зиме совсем облез, подмёрз и оголел, но не потерял своего очарования. Кустики выглядели аккуратно, несмотря на отсутствие листвы, неподалёку из-за деревьев выглядывала изящная беседка, некогда белоснежная, а ныне – немного потемневшая от погоды. Тропинка к ней была выложена крупной каменистой брусчаткой. Это сейчас, к ноябрю сад потерял своё очарование, но в майские вечера здесь царил божественный аромат цветущей сирени, а к сумеркам в беседке стыл чай в маленьком сервизе: Стефан и Юджин любили играть в шахматы на природе, ворчать друг на друга, срывать партии, ругаться, а вскоре мириться и обжигать горло душистым жасминовым «Эрл Греем». Порой и Флорин присоединялась к их поединкам, но всё никак не могла разгромить Стефана в шахматной партии. Лишь один раз вышла на «ничью».

             Юджин дождался, когда Флорин опустится на скамью беседки, и прислонился спиной к деревянному столбу, подпиравшему небольшую крышу. Он глубоко вдохнул в себя ночной холодный воздух и, прикрыв глаза, зачарованно улыбнулся. Губы Флорин чуть усмехнулись, но она поспешила отвести взгляд. Наблюдать за тем, как блики лунного света играют в белокурых вьющихся локонах Юджина, по какой-то причине, было… завораживающе.

             – Знаешь… мне с раннего детства нравилось наблюдать за звёздами. Я читал, что великие и трагические герои прошлого были превращены в созвездия и перенесены на небо, чтобы освещать путь нам.

             Флорин прикусила нижнюю губу. Ей не хотелось думать, что Юджин решил пойти извилистым путём и в конце концов уничтожить эту мечтательную речь укором.

             Юджин же продолжал.

             – Но со временем я понял, что звезды есть и среди вас, людей. На протяжении нескольких сотен лет моя семья скиталась по Старому Свету в поисках убежища. Я видел много ненависти в глазах как бедных крестьян, так и богатых лордов, но… – здесь он замер, по его лицу прошлась волна печали. – Мама всегда учила меня разглядывать во всём самое светлое. Потому что, будь я хоть человеком, хоть вампиром, хоть иным неведомым существом, сотворённым тьмой… без света нет надежды, нет жизни. Нет любви.

             Флорин ощутила, как по всему её телу пробежала дрожь. Юджин ненавязчиво подсел к Флорин и заглянул к ней в глаза.

             – И я искал таких людей. Даже когда мир отворачивался от меня. Даже когда казалось, что проще броситься в безжалостную мрачную бездну, нежели провести хотя бы ещё мир в бесконечных бесполезных поисках. Но я продолжал искать. И нашёл тебя.

             Флорин ощутила, как к щекам прилил жар. Глаза Юджина же стали морем в безветренный день, спокойным, мягким, ласковым.

             – Ты всегда была… удивительной. С детства ты обладала пытливым умом и была совершенно неугомонна, когда дело касалось тайн и секретов. И когда-то твой отец пожелал, чтобы ты всегда оставалась такой.

             Голос Флорин дрогнул, но она ответила, немного весело:

             – Ему стоило быть осторожнее со своими желаниями, верно?

             – Нет, – Юджин мягко взял ладонь Флорин в свои руки. – Он был прав. Ты стала настоящей звёздочкой: ты даришь надежду и радость всем, кто тебя знает. Твои вечные поиски чего-то сокровенного выдают твою жажду к жизни. Пожалуй… – на лице Юджина отразилась глубокая тоска, – то, что давным-давно потеряла моя семья.

             Флорин тихо вздохнула. Её широко распахнутые глаза пытались высмотреть в лице Юджина хотя бы малейший намёк на грядущее нравоучение, но тщетно. Его губы сжались в тонкую нить, а глаза застлались пеленой самых разных чувств. Флорин бы сказала, что это покорность. Юджин покорился печальной реальности, в которой уже не жила, а существовала его семья, но, очевидно, не мог просить большего: они наконец были живы и обеспечены крышей над головой.

             – Я хочу попросить прощения, – вдруг выдал он, некоторое время спустя. Юджин отвёл взгляд, несмотря на решительность, которая не так давно, казалось, проникла в мозг его костей. – Этот прекрасный дом обернулся ловушкой. Мы потеряли всякий смысл, когда наконец его обрели, потому что не умеем жить без вечных поисков. Эти годы… эти годы, проведённые здесь и близкие к забвению, совсем отучили меня стремиться к чему-то большему. Но ты не поддаёшься влиянию дома. Ты продолжаешь искать. Но я тревожился за вас, потому что… потому что поход в Чёрную Долину и в правду был опасным решением. Поверь мне, Флорин. Я прожил не так долго, как бабушка Михаэла, но кое-что я понимаю в этом мире.

             Флорин погрузилась в раздумья. Набежавший резвый ветер игриво покачивал голые ветви деревьев и шумно царапал ими крышу беседки.

             – Посещение Чёрной Долины было моей идеей, – призналась она. Юджин чуть удивлённо изогнул брови. Флорин продолжила. – И… то, что я увидела… ты знаешь моё увлечение чародейством. Я всего лишь хотела найти один ингредиент для сонного зелья, но вовсе не ожидала такого исхода. То, что я увидела напугало меня, но в то же время открыло глаза: вот, чем я хочу заниматься. Познавать мир. Вскрывать склепы его тайн. Прости, Юджин, но… я не могу и не хочу останавливаться в своих поисках. Ты сказал, что этот особняк похож на темницу, и я чувствую то же самое. Но я не готова признать, что здесь моё место.

             Юджин тяжело вздохнул, переводя дух и что-то обдумывая, поправил рукава рубашки, и негромко ответил:

             – Флорин… признаюсь честно, я был опечален не только тем фактом, что вы со Стефаном могли пострадать. Пожалуй, мне стало грустно, что вы не доверились мне. Не позвали помочь. Я хоть и не многое понимаю в чародействе, но был бы рад хотя бы рядом оказаться в нужный момент. К тому же… все мы по-своему одиноки в нашем поместье даже в кругу семьи.

             Флорин тихо ахнула.

             – Знаешь… я даже не подумала тебя пригласить. Я думала, что если Стефан может пойти на маленькое безрассудство, то ты…

             – Нет? – закончил за неё Юджин. Их взгляды столкнулись: в глазах Флорин читалась растерянность, а у Юджина – тоска. В беседке повисло неуютное молчание. Через пару мгновений Юджин чуть кивнул в знак согласия, впрочем, не скрывая свою тоску. Флорин же, немного погодя, поднялась и выскользнула из сада, направляясь в особняк. Она обернулась лишь один раз, когда уже была готова скрыться за углом. Юджин продолжал сидеть, облокотившись о спинку лавочки и глядя на звёзды. Флорин почувствовала: она пренебрегла чем-то очень хрупким, но чем именно – знать не могла.

             К тому времени Грегори вернулся в семейную библиотеку. Он неустанно, вновь и вновь перечитывал уже известные наизусть страницы Книги Древних, обводил глазами уже надоевшие зарисовки и чёрточки, но всё без толку. Надежды найти хотя бы малейшую подсказку на способ вернуть утерянную способность к некромантии уже не оставалось.

             – Сын мой, я так вижу, Кинга Древних вновь будоражит твой разум, – послышался мягкий женский голос из-за спины. Грегори почтительно повернулся и наклонил голову в знак приветствия. Глаза Михаэлы недовольно сверкнули алым блеском.

             – Доброй ночи, матушка. Решил почитать на ночь что-нибудь занимательное, – ответил Грегори, прислоняясь плечом к шкафу с книгами.

             Михаэла прошла в библиотеку, не реагируя на очевидную ложь Грегори. Её хрупкий на вид стан был на деле крепок и непоколебим, а потому походка её всегда была грациозной и уверенной. Юбки чайного платья цвета горького шоколада чуть шуршали, не перебивая свою величественную хозяйку.

             – Ты затеял очень опасную игру, Грегори. От тебя разит тьмой Чёрной Долины, и я полагаю, что не от тебя одного. Что будет, если я поднимусь в спальню к Флорин? – её голос прогремел и эхом разнесся по библиотеке. Губы Грегори чуть дрогнули в улыбке.

             – Вероятно, разбудите среди ночи от глубокого сна.

             Михаэла нахмурилась.

             – Ты начал противоречить мне, Грегори. Опустился до лжи.

             – Ну что Вы, матушка, – Грегори подошёл чуть ближе. – Я лишь не оповестил Вас о планах заглянуть в лес, но в городе я всё-таки побывал. Подумываю предложить помощь в отстройке местной церкви, пожар уничтожил всё. И жителям радость, и нам доверять будут.

             Михаэла немного подумала, после чего изогнула брови.

             – Видно, ты сердишься на меня? Мои слова тебя оскорбили, поэтому ты решил искать другие пути.

             Грегори хрустнул суставом указательного пальца и нахмурился.

             – Матушка, если Вы отказались мне помочь, то я найду того, кто согласится стать моим союзником.

             – Пусть даже ценой своей жизни? – процедила Михаэла сквозь зубы. – Ты готов пожертвовать жизнью глупой молоденькой девчонки? Одна смерть не исправит другую, Грегори.

             Грегори отвернулся и опёрся рукой о стену, глядя к себе под ноги. В нём разгоралась ярость. Страшная, болезненная, пьянящая. Казалось, воздух начал накаляться от той симфонии отвратительных и разрушительных чувств, которая обуревала Грегори.

             Михаэла провела ладонью по спине сына.

             – Тобой уже давно движет не любовь. Твоё кредо теперь – ненависть, жажда мести. Несчастная Джейн и без тебя упокоиться, вероятно, не может! После того, что с ней сделали в Сейлеме…

             – Они чудовища! – зарычал Грегори и резко обернулся к матери. Он перехватил её руку, но в прикосновении его не было грубости. Как бы зол он ни был, даже адское пламя в его сердце не сподвигло бы поднять руку на родную мать. – Бездумные, глупые, жалкие людишки, возомнившие себя богами и зацепившиеся за крупицу власти! Сколько беззащитных невинных дев сгинуло в адском костре из-за ереси в разумах и душах народа! И сколько ещё сгинет?!

             – Не делай из себя святого спасителя, – строго заметила Михаэла и под её укоризненным взглядом Грегори отпустил её запястье. – Ты преследуешь свой собственный интерес. Если любовь к женщине из поэтического явления превращается в смертоносное оружие, то она перестаёт быть любовью. Ты стал одержим, Грегори. Трагическая судьба нашей семьи сломила тебя, истерзала твою душу. Ты ненавидишь людей, хотя коришь за это Розмари.

             – Это ложь! – гневно возразил Грегори. – Я равнодушен к ним. Меня волнуют лишь те, кто отнял у меня мою невесту!

             – Время изменилось, сын, – Михаэла подняла голову, глядя на сына исподлобья, хотя тот был выше её на голову. Завитые седые пряди волос, свисавшие у висков, надменно качнулись. – И ты изменился. Боль превратила тебя в такое же чудовище, какими были палачи твоей Джейн. И ты теперь готов загубить одну смертную, чтобы вернуть другую.

             Воцарившееся в библиотеке молчание оглушало. Кулаки Грегори крепко сжимались и разжимались в попытке успокоиться, а взгляд Михаэлы оставался непреклонно холодным и жестоким. Всё слова, сказанные ею, резали давно не бьющееся сердце Грегори на куски.

             – Я совершил бездумную глупость однажды, – вдруг зашептал Грегори. – В тот день, когда решил стать вампиром. Я хотел найти способ вернуть её и при встрече остаться прежним юношей. Мне стоило сгинуть в пучине собственной тоски.

             Михаэла отвернулась к окну. По её плечам пробежалась дрожь, которую Грегори не заметил, поглощённый своими чувствами; теперь каждое слово из уст сына разрывало её душу на мелкие жалкие клочки.

– Ты ведь не прекратишь свои поиски, верно? Все наши разговоры приводят к одному и тому же результату, – тихо спросила она. Отречённое молчание со стороны Грегори было ответом.

Михаэла оскалилась. Белоснежные клыки сверкнули в лунном свете.

– Ты никогда не вернёшь некромантию. Об этом я позаботилась после погибели твоего отца, хотя безмерно его любила. Я хотела его вернуть и это сводило меня с ума, – она ступила ближе к сыну. Тот выпрямился под её грозным взглядом. Михаэла впервые за долгое время была в ярости. – Но я знаю, к чему приводит некромантия. Мертвецы не возвращаются прежними. И пока что я спокойна, ибо знаю, что твои усердия напрасны, – глаза Михаэлы стали стеклянными, голос обледенел, изящная рука легла на плечо сына и впилась в него ногтями с такой силой, что Грегори стиснул челюсти. Он ощущал, что ногти матери, схожие больше с когтями, медленно разрезают его кожу. Рубашка почернела от выступившей крови, но Михаэла не останавливалась, погружая пальцы всё глубже в плоть сына. Грегори скрипнул зубами. – Но, если я вдруг пойму, что твоё горе может разрушить жизни моих внуков, Розмари или даже кого-то из слуг… я буду очень жестока.

             Пальцы разжались. Грегори негромко зашипел и схватился за кровоточащее плечо. Михаэла, не обращая внимание на окровавленные пальцы, неспешно развернулась к выходу из библиотеки. Мать уходила под тяжёлым взглядом сына, источавшего боль, и глядела в пустоту, глазами полными печали и слёз.