Глава 7
- Общались ли вы до пересадки?
- Не особо. У меня вообще были некоторые проблемы с общением до пересадки, но непосредственно перед операцией мы поговорили.
- И что же она вам рассказала?
- Сказала, что ненавидит отца и желает ему смерти. Она хотела завещать свое тело науке, и я ей в этом помогла. Меня каждую неделю осматривают и убеждаются, что пересадка не несет никаких негативных последствий.
- То есть, вы хотите сказать, что это ваше тело?
- На физическом уровне. Никаких изменений ведь не произошло, хотя у ученых была мысль, что может возникнуть отторжение. Но, как видите, я жива и здорова.
Девушки посмеялись.
Иннокентий выключил телевизор. В зале стало темно.
- Может, стоит поговорить с ними?
- Не нужно ни с кем говорить! – мужчина бросил пульт в угол. – Они забрали мою дочь, а теперь врут направо и налево! Она ненавидела отца! Хотела умереть! Что потом? Потом отец фашист и заставлял ее выжигать на детях свастику?
- Иннокентий Петрович...
- Что?
- Не горячитесь.
Марк открыл шторы и помог Иннокентий подняться с кресла. Мужчина закряхтел от боли и оперся на андроида.
- В мой кабинет, - хрипло сказал мужчина. За неделю он будто постарел. Вышло два интервью с Алевтиной, в которых Дана выставлялась жертвой жестокого отца. Показанные двумя неделями ранее митинг Иннокентия тоже подтверждал это. Отец-тиран, избивал дочь, и она решила проблему радикально.
Марк посадил Иннокентия в кресло. Он несколько ослаб из-за стресса. Курсы отменил, деньги вернул. Спрос на картины падает, как и его здоровье. Некоторые особо фанатичные молодые люди преследовали его, когда он выходил из дома. Некоторые из тех некоторых – оскорбляли. Был один, который кинул камень. Когда он гулял с собакой, на него напали в темном переулке. Но собака, несмотря на то, что мелкая, распугала всех и довела Иннокентия домой. Верящих ему людей с каждым днем становилось все меньше и меньше.
- Скоро придет Леша, - сказал Иннокентий, глянув на часы. – Поставь пока чайник, да принеси печенье.
Марк спустился на кухню и поставил чайник. Открыл шкафчик с печеньем и замер. Клубничное или шоколадное? А может, сливочное? Или крекеры? Марк взял сливочное и вернулся в кабинет.
- Ты долговато, - заметил Иннокентий.
- Извините, замешкался с печеньем.
Марк положил печенье на стол.
- Почему именно это?
- Оно нравилось Дане. Она говорила, это печенье вкуснее всего, что она пробовала.
- Хорошо быть роботом.
- Извините?
- Ты ничего не забываешь.
- Только если это стереть из моей памяти.
- А я уже начал забывать Дану. Уже и забыл, какое печенье ей нравилось. Скоро начну забывать, как она выглядела. Как ходила и как говорила. А через 20 лет уже и не вспомню, что она когда-то была. И единственное напоминание о ней для меня будешь ты. Потому что ты помнишь ее до мельчайших подробностей, не так ли?
Марк кивнул. Иннокентий вздохнул. На первом этаже раздался звонок.
- Открой дверь.
***
Руслан отмотал запись назад. «Я собираюсь поднимать революцию. Даже если это безумие прекратится. Мы должны вернуть тела наших близких и похоронить их по-человечески.» Руслан снова отмотал назад.
- Что-то в этом не дает мне покоя, - пробормотал он и подпер ладонью подбородок. – Что-то здесь не так.
- Он не может так говорить.
- Ты же сама сказала, что он плохо относился к дочери, плевать хотел на ее желания, только и делал, что диктовал ей правила жизни.
- Если бы я сказала правду, он бы разрушил все, над чем ты так долго и упорно работал. Я не могла ему этого позволить.
Алевтина обхватила шею Руслана руками и притянула его к себе.
- Ты соврала?
- Девочка была очень обижена на отца, к тому же, она ничего мне не говорила.
- То есть, ты соврала еще и в этом?
- Это было нужно, чтобы этот старикан не ополчился на нас. Если бы все знали, что жертва здесь он, а не девочка, нас бы уже объявили вне закона. У меня отобрали бы тело, а у тебя – работу. Я не могла этого позволить.
- Я в какой-то мере даже рад, что так вышло. Наверное, нужно будет встретиться с Иннокентием и хотя бы извиниться.
- А если он тебя убьет?
- Не смеши меня. Если все, что было сказано по телевизору – неправда до последнего слова, то этот старик и мухи кривой не обидит.
Алевтина опустила голову.
- Извини, что пришлось так много наврать.
- Забудь об этом. Что сделано – то сделано. К тому же, тут каждый воюет за свое благополучие. Мы свое отстояли, не важно каким способом. Как ты себя чувствуешь, кстати?
- Отлично.
- Нет каких-то странных проявлений, как было в прошлый раз? Или чего-то нового? Например, тебе не нравится еда, которая нравилась когда-то? Или наоборот?
- Нет. Ничего.
***
- Вы смотрели вчера интервью? – спросила Любовь Александровна, сделав глоток чая. – Алевтина такая интересная женщина.
- Что было? – спросил Алексей.
- Ой, ты бы ее видел! – затараторила женщина. – Она когда пересадилась, так помолодела, похорошела, прямо смотреть приятно. Такая счастливая, улыбается все время, прямо вся сияет изнутри.
- Неудивительно, - пробормотал Юрий Виссарионович. – Девчонка-то красивая была. Кожа чистая, ровная. Белоснежная.
- Да при чем тут девчонка? – отмахнулась старуха и поставила чашку на стол. – Она такая великолепная! Она так интересно рассказывает обо всем!
- Про девочку что-нибудь сказала?
- Немного. Они не общались до пересадки, только совсем мельком. Алевтина сказала, что девочка не любила отца, потому что он ограничивал ее свободу.
- Неправда! – выпалил Алексей, тяжело уронив кулак на стол. Чашки слегка подскочили, печенья подпрыгнули, чай расплескался, а крошки на столе разлетелись в разные стороны. Нина уперла руки в бока. – Извините. Но это неправда. Иннокентий Петрович всей душой любил дочку. У него, кроме нее, никого не было. Только андроид, но я с трудом могу представить, что Иннокентий испытывает к нему какие-то теплые чувства.
- Что для тебя важнее? То, что говорила сама девочка, или то, что говорит тебе ее отец?
- Я больше верю Иннокентию. Во-первых, я хорошо с ним знаком, во-вторых, ты не можешь знать, говорила ли это Дана на самом деле.
- Ты хочешь сказать, что Алевтина лгунья?
- Я хочу сказать, что ты не можешь знать, говорила она правду или нет. Кроме того, врать может быть в ее интересах. Потому что для процветания их дела им нужно было дискредитировать Иннокентия в глазах общества.
- Я не считаю, что такая прекрасная женщина может лгать. Я думаю о том, чтобы сделать пересадку.
- Это глупо, я уже говорил об этом. Пересадки должны предоставляться только тем, кто готов посвятить полученную жизнь толканию прогресса. Ты к этому не готова.
- Я готова.
- Ты глупа. Не в обиду, Юра.
Юрий отмахнулся и кивнул. Он уже давно понял, что это было самой главной ошибкой в его жизни. В молодости Люба была очень красива. Но очень глупа. Сейчас она просто очень глупа. Последние годы ей нездоровится, и Юрий надеется, что она вскоре помрет.
- Я не глупа.
- Я не буду спорить с тобой на эту тему. Скажи мне вот что. Зачем, кроме ног, тебе делать пересадку?
- Я хочу побыть молодой, - виновато сказала женщина. – Хочу посвятить себе свою жизнь.
- Вся твоя жизнь и была посвящена тебе, - возразил Алексей. – У тебя нет ни детей, ни других родственников. Единственное, что ты можешь сделать в еще одной жизни для своей родины – это быть детским конвейером. Но разве ты будешь этим заниматься?
Люба надулась и покраснела от злости. Казалось, она стала больше, наполнилась воздухом и вот-вот лопнет от напряжения.
- Юра, скажи ему! – взорвалась Любовь Александровна.
- Я не буду ему ничего говорить, - ответил мужчина. – И тебе ничего не скажу. Он взрослый и может говорить все, что ему захочется. Как и ты. Пересадку, если ты решишься, я с тобой делать не буду. Ты девочка взрослая, справишься и сама. Я надеюсь.