Сквозь шум тишины

Это была одна из немногих кофеен, которые сохранились в том же виде, в котором Майк запомнил их ещё до того, как всё изменилось.
На деревянном столике под лаковым покрытием всё ещё красовалась царапина, сделанная Айзеком в попытке пробить тарелку вилкой. Попытка, конечно, удалась, но за царапину пришлось заплатить из и без того не очень больших карманных, так что ребята сбросились другу по паре монет, чтобы никому не пришлось терять более серьёзную сумму, чем остальным.

Молодой хозяин продолжал поддерживать традицию своего отца держать в заведении хотя бы одну зажжённую свечу, а на окнах красовалась всё та же неоновая вывеска, сделанная вручную из светящихся букв всех возможных стилей и цветов, которые когда-то приносили хозяину сами посетители.

Вся стена у стойки всё ещё была занята доской, к которой каждый клиент мог пригвоздить канцелярской кнопкой всё, что ему взбредёт в голову.

Только ни одной вещи от Майка и его компании здесь не было, поэтому он так упорно вглядывался в ту самую царапину под лаком, когда пришла его утренняя гостья. И она начала так же неловко, как чувствовала себя.

— Добрый день, Майк. Могу я вас так звать?
— Здравствуйте. Да, конечно, — ответил Майк и встал, чтобы пододвинуть стул для девушки. Отец учил его, что всегда нужно так делать, и даже если ты с собственным другом, вы с этого по крайней мере посмеётесь. — Странно, когда кто-то не из начальства вдруг зовёт меня Мистер Сэлвейдж или как-то ещё. Друзья вообще зовут меня Сэл, так что… Не забивайте голову, я просто задумался о своём и несу всякую ерунду.
— Нет же, прозвища от друзей всегда хранят в себе какую-то историю, так что жажду услышать вашу, — уже более уверенно сказала Элисон. Она всегда чувствовала себя неловко, общаясь с новыми людьми, но когда кто-то чувствует себя так же, как ты сам, становится немного легче.
— Что ж, раз так, значит обязательно расскажу. Но сначала по делу, — и он достал печатный вариант «устава жизни города» и передал ей в руки. — Держите. Вам должен был прийти один экземпляр, но пока есть какая-то задержка, думаю, вам не помешает узнать всё скорее, чем справится почтовое отделение «Цепей».
— Спасибо огромное, — и Элисон, отвлечённая очаровательностью совершенно незнакомой ей кофейни с самого момента её прихода сюда, вдруг осознала, что на один вопрос ответа в этой книге не будет.
— Есть ещё кое-что. Моему отцу сегодня утром звонили из этой самой корпорации с предложением работы и…
— Нет, это не связано с вами, не волнуйтесь, — Сэлвейдж заметил, как Элисон с облегчением выдохнула.
— Если бы они знали, что это вы нарушили режим, мы бы сейчас разговаривали разве что где-то у них же в отделении.
— Почему вы так спокойны, откуда вы так много знаете о них? Я дважды за сегодняшний день впадала в такую панику, что сложно было даже собственные мысли разобрать, а вы так… Как? — спросила она, листая устав города.

Это был совершенно естественный вопрос, но Майк не знал, стоит ли отвечать на него.
— Я просто очень давно здесь живу. Почти всю свою жизнь, в общем-то, так что это всё уже даже привычно.
Он не умел врать. Даже списывать в школе не умел, чего уж там. Но эта девушка потеряла бы доверие к нему, если бы узнала, что он и сам работает в «цепях», ведь именно они довели её до той паники, о которой она только что говорила.

— Я пролистала уже половину и одного не понимаю. Здесь написано, что устав жизни города был создан для снижения уровня преступности в посткризисный период и скорейшего выхода из него. Но ведь этот период закончился. Мы с семьёй потому и вернулись на родину, что война закончилась. Почему все эти правила всё ещё действуют, да ещё и с дополнениями? Что произошло?
— Когда ситуация, наконец, разрешилась, и действующая до нынешних пор власть увидела, что организация «цепей» у себя под боком оказалась весьма эффективна, они решили, что нет необходимости прекращать проводимые ей мероприятия. Тогда люди начали задавать вопросы, ведь если опасность миновала и победа была на их стороне, чего они должны бояться? Ответов на эти вопросы не последовало. Было лишь рекомендовано соблюдать правила ради собственной безопасности, а единственным аргументом было — «ну, они ведь помогают», — обычно старающийся излучать добро, Сэлвейдж вдруг превратился в печального рассказчика, который не просто слышал эту историю, а прожил её до последней капли. — Люди вышли на улицы. Просто вышли и направились к мэрии, чтобы обсудить всё это и добиться хоть какой-то свободы для себя и своих детей. Они хотели жить мирно в теперь уже по-настоящему мирное время. Но в совершенно необоснованном страхе очередного раскола общества власти ответили, выставив напротив людей сотрудников «цепей», военных и всех, кто только был под рукой. Вот тогда-то всё и пошло наперекосяк...

И теперь пришло время истории, которую Майк ненавидел всем своим существом. Истории, сотворившей сегодняшний день. Истории, лишившей его слишком многого.

***

— Майк, где моё белое полотно? Или ты снова без меня идти собрался? — начал отчитывать своего сына Салливан Сэлвейдж, топчась по дому в поисках своего небольшого белого флага, сшитого из старой футболки и прикреплённого к ещё более старой сломанной деревянной швабре.
— Вот только не нужно делать вид, что с твоим коленом всё вдруг по волшебству стало в порядке.
— Да ладно тебе, Сэлли, мы ведь живём совсем рядом с управлением, тут идти-то два километра, если не меньше, — пробормотал Сэлвейдж старший и стал надевать ботинки.
— Так, нет, отец. Прекращай это…
— Майк, хватит. Мне пятьдесят пять лет. Из них тридцать семь я служил этой стране и этому народу, и даже моё недавно оперированное колено не помешает мне и дальше быть с ними. Вон, посмотри в окно, даже твой крёстный отец по ту сторону дороги сейчас собирается, каким бы ворчливым идиотом он ни был.
— Этот идиот — твой лучший друг, пап, — напомнил отцу Сэл.
— И именно поэтому я имею полное право его так называть. Послушай. Вот кто я такой, если я сегодня не пойду туда?
— Заботящийся о своём здоровье здравомыслящий человек?
— Да, но, — растянул Салливан, — нет. Я ведь не ради себя туда иду. Моя жизнь сейчас заключается в отдыхе и попытках заботиться о тебе, разгильдяе этаком. Да, я хотел бы выгуливать собаку по ночам, когда колено спать не даёт, поглядывать на звёзды и напевать песни Синатры, но я свои звёзды и во дворе увижу, а вот ты. У тебя ещё всё впереди. А ты ещё и учишься в академии тех ребят, которые стоят там сейчас, не давая людям пройти и поговорить с начальством. Я просто хочу, чтобы ты был свободным человеком, а не вынужденным выполнять приказы, как они. И Айзек, братишка твой от другой матери, тоже, каким бы занудой ни был его отец. Так может хватит мешать мне быть хорошим отцом?

Майк посмотрел на него, крепкого для своих лет бывшего солдата, с его чистыми голубыми глазами, мягкой улыбкой и уже очевидно пробивающейся сединой, и попросту не смог отказать этому человеку. Человеку, растившему его в одиночку и действительно старающемуся всего лишь быть лучшей версией самого себя.
— Вот если бы не твоё воспитание, я бы оставил тебя дома. Надевай свой саппортер, жду тебя у двери, — сказал он и достал с крышки шкафа тот самый флаг.
— Эй, это ведь я от тебя там конфеты прятал. Ах ты маленький…

***

Людей было много. Очень много. Белые флаги, которыми люди пытались показать, что они просто хотят мирно всё обсудить, осветляли каждый квадратный метр огромной площади перед зданием городского управления. Люди аплодировали, выкрикивали просьбу о диалоге всей толпой из десятков тысяч человек, предлагали друг другу воду и еду, медики, пришедшие по собственной воле, следили, чтобы никому не стало плохо. Майк восхищался этими людьми. Каждым из них. Все были так добры друг к другу, так едины и так честны в своём стремлении просто жить свободно. И это было очаровательно во всех возможных смыслах этого слова.
— Теперь понимаешь, почему я так хотел пойти? Сегодня ведь День Свободы, самый подходящий день, чтобы всё, наконец, наладилось.
— Очень надеюсь, мистер Сэлвейдж, очень надеюсь, — вдруг появился из толпы Айзек, и, поздоровавшись с Майком, протянул руку его отцу. — Здравствуйте, дядя Салли.
— Здравствуй, мой приёмный племянничек, очень рад тебя видеть. И тебя тоже, дубина, — сказал Салливан, пожав руку Айзеку и обняв его.
— И тебе привет, старый ты дурень, — обнял старого друга Джонатан Краймен.
— А если серьёзно, я правда рад тебя видеть.
— Знаю, дружище, я знаю, — улыбнулся, наконец, мистер Краймен. — И тебе привет, Салли младший.
— Сэл, вы ведь помните, так…
— И короче, и понятнее, — сказал хором с Майком Джонатан, и потянулся обнимать своего названного племянника. — Жёнушка просила передать вам привет и занялась яблочным пирогом, так что после окончания всего этого мероприятия очень ждём вас в гости.
— Погодите, мистер Сэлвейдж, почему я приёмный племянник, а не родной? — спросил Айзек.
— Ну, твой отец у меня точно приёмный, так что тут уж к нему претензии, — ответил Салливан, посмеиваясь.
— Ага, очень смешно. Шутки из пятнадцатого, ну ты прямо молодец.
— А вы, похоже, как раз вовремя, смотрите, — прервал цепочку подколов Майк и махнул головой в сторону здания.

Двери открылись, и на улицу начали выносить звуковую аппаратуру, а когда её подключили, что заняло буквально несколько минут, из тех же дверей один за другим появились чиновники города и начальство «цепей». Но они не пошли к микрофонам. Их попросту понемногу эвакуировали оттуда аэромобилями, а перед людьми оставались лишь «цепь защиты» и представитель палаты управления, судорожно перелистывающий бумаги и готовящийся к выступлению.

— Ауч, — вдруг сказал Айзек. Ему на ногу наступил какой-то мужчина, идущий явно не самой ровной походкой. — Будьте аккуратнее, сэр.
— Ага, — пробормотал тот в ответ и ушёл в толпу, направляясь к оцеплению.
Салливан присмотрелся и, будто узнав этого мужчину, потянулся было одёрнуть его за плечо, но не дотянулся через людей.
— Отец, что такое? Это твой знакомый?
— Лучше бы это было не так. Я сейчас, — ответил тот и пошагал в толпу за этим мужчиной.
— Ты куда? Погоди, я помогу пройти, — собрался было ринуться за отцом Майк, но его остановил мистер Краймен.
— Я присмотрю за ним, не волнуйся, — сказал он и тоже исчез в толпе, которая стягивалась всё туже к оцеплению, чтобы услышать начинающего в этот самый момент говорить представителя палаты.

«Где Айзек? Нужно взять его и пойти вместе за нашими стариками». Но Айзек был уже не в шаге от него, люди, быстро подтягивающиеся со спины отделили Краймена на пару десятков метров. Они встретились взглядами, и Айзек, поняв всё без объяснений, махнул другу рукой, чтобы тот отправлялся один, а сам догонит его так быстро, насколько это возможно.

И Майк выдвинулся один, но когда его отец и крёстный, наконец, появились в поле зрения, они пытались остановить того самого мужчину, уверенно идущего к оцеплению. Этот тип отталкивал их, и пробивался всё ближе, пока не добрался до одного из солдат и не достал из кармана чёртову гранату.

Представитель палаты тут же испарился со сцены, солдаты перегруппировались. Один из них взмахнул электро-дубинкой и мужчина с гранатой упал от удара по ногам. Остальным, кто был рядом с оцеплением, начали угрожать такими же дубинками другие «цепные». Мистер Сэлвейдж поднял свой белый флаг, чтобы успокоить солдат, но в этот же момент один из них ударил и его. Джонатан Краймен заслонил друга и тоже получил удар. Толпа запаниковала, началась давка. Те, кого выбрасывало из толпы на оцепление, отхватывали свои синяки, и, когда люди начали вступаться за своих, полетели снаряды со слезоточивым газом, а за ними, как гром среди ясного и безоблачного дня, прогремели несколько выстрелов. Люди начали разбегаться подальше от оцепления и только несколько человек, включая Майка и Айзека, рвались к нему.

Белый флаг, который ради мира поднимал Салливан Сэлвейдж был прижат мистером Крайменом к кровоточащей ране на бедре его лучшего друга.
Майк в панике упал на колени рядом с ними. Дыхание будто вовсе остановилось. Он пытался кричать, чтобы позвать медика, но воздуха не хватало, чтобы кричать. Слёзы мешали даже просто оценить тяжесть ранения. Он пытался успокоить отца, но в итоге тот успокоил его, положив ладони на его щёки и сказав, что всё не так плохо, ведь «бывали на этой ноге ранения и пострашнее».

К тому моменту, когда Майк всё
же смог закричать, Айзек трясущимися руками уже помогал пережать кровоточащий сосуд сделанным из обрывка одного из флагов жгутом, и во всю кричал, чтобы сотрудники вызвали врача. Красное пятно на куске белого полотна медленно становилось всё больше…

Госпиталь, операционный блок, хирург, с отчаянием снимающий перчатки и объявляющий проклятые цифры...
Айзек и его родители, обнимающие и вытирающие слёзы и на лице Майка, и на своих собственных…
«Не перенёс обильной кровопотери и гиповолемического шока. Простите, мы сделали всё, что могли. Примите наши собо…» Майк послал к чёрту его соболезнования ещё до того, как хирург закончил говорить. Дышать было нечем… За окном начался первый в этом году снегопад…

***

Он не рассказал ей про отца, лишь сказал, что многие семьи пострадали, и его семья не стала исключением. Но она чувствовала, что что-то не так. Совсем не так, ведь человек, который на протяжении всего их пусть и недолгого знакомства представлял собой концентрат спокойствия и уверенности вдруг начал спотыкаться о каждое третье слово, подводя к концу рассказ о том, как режим остался жив даже в мирное время.

Он попросил секунду, чтобы выдохнуть и собраться с силами, а затем снова заговорил.
— Каждый последующий митинг разгоняли ещё до его начала. Было избито, депортировано, лишено работы и имущества очень много людей по всей стране, а оправданием послужили «работа по профилактике массовых беспорядков, направленных на дестабилизацию государственного положения» и «антитеррористическая кампания» действующей власти. Им было выгоднее держать народ в этом режиме и они решили использовать случайную провокацию одного человека, чтобы внушить остальным чувство опасности и недоверия друг к другу. В итоге «устав» дополнялся, совершенствовался, а людям всё больше внушали, что о них заботятся, ограничивая «некоторые их свободы». И вот теперь вы видите результат всего этого. Режим жив, а люди потеряли друг друга, и я не представляю, что сможет объединить их так же сильно, как в те дни, — закончил Сэлвейдж и, впервые за это время улыбнувшись, снова заговорил. — Зато мы встретились. Отец научил меня находить во всём хотя бы маленькие, но всё же плюсы.
— Ваш отец — очень мудрый человек, раз так говорит.
— Да, он… Он был таким, — с улыбкой сказал Майк.
— Простите, я не знала. Соболезную, — извинилась Элисон.
— Ничего, не извиняйтесь. Всё в порядке, правда.

Неловкое молчание продолжалось несколько секунд, пока Элисон не прервала его очередным вопросом.
— Так, вы обещали рассказать мне, как появилось ваше прозвище. В ответ обязательно расскажу про своё, если пообещаете больше не грустить, пока мы здесь.
И он улыбнулся снова. Ему не хватало этого: чашки кофе где-то в старой кофейне, небезразличного собеседника и начинающегося за окном дождя. Где-то вдали сверкнула первая молния, а звук грома приятно разбавил монотонный шум авеню…

***

Краймен обошёл половину ангара, но всё же нашёл прототип, который должен был испытывать через неделю.
— В этом, надеюсь, есть воздушная прокладка под корпусом? — с энтузиазмом спросил механика Айзек.
— Да, но…
— Тогда подключай меня и врубай городскую полосу на полигоне.
— Но в этом наборе нет ни одного завершённого экземпляра, сэр. Это нарушение протокола.
— К чёрту протокол, Фостер, — появился в помещении Уилл.
— Но сэр, ведь…
— Фостер, чёрт тебя подери! — Крикнул Эш. — Я твой непосредственный начальник, так что давай возьмёмся за дело и сделаем его достойно. И да, постарайся обеспечить максимальную безопасность этому человеку. Хватит с него на сегодня приключений с экзоскелетом-самоубийцей.

И Фостер побежал выполнять поручение. Команда снова начала собирать на Айзеке костюм, а Эш снова разместился у контрольного пульта. Полигон заново выстроил полосу препятствий и Айзек решительно вглядывался в каждую её деталь.
— Спасибо, — беззвучно сказал он Эшу сидящему за стеклом, на что тот со спокойным и решительным лицом одобрительно кивнул головой.

Снова зашуршали механизмы, снова Айзек отправился в сторону полигона и начал было бежать, но голос Эша остановил его.
— Стоп! Айзек, стой! Я знаю, что я тебя не остановлю, но ты выходишь на открытую площадку. Надвигается гроза, а ты на время испытания становишься основным накопителем заряда в радиусе нескольких километров. Если в тебя шарахнет молния, я буду отвечать за твою подгоревшую шкурку. А ты прекрасно знаешь, что я тебя с того света вытяну, если облажаешься.
— Значит, придётся не облажаться, — ответил ему Айзек, злой на самого себя из-за сегодняшнего провала, и шагнул из ангара. А Эш с уверенной улыбкой принялся за свою часть работы.

Дождь начался через две минуты, а уже через четыре молния оправдала предсказания Эша и ударила прямо на полигоне.
Это был первый «Гончий», испытания которого прошли успешно...