Излом времени

Мег бросилась к человеку, заточенному в колонне, но когда она устремилась в открытую, как ей казалось, дверь, ее отшвырнуло назад, как будто она налетела на кирпичную стену.
Кальвин подхватил ее.
– На этот раз стена просто прозрачная, как стекло, – сказал он Мег. – Мы не сможем туда войти.
Мег сделалось так дурно от удара, что она не могла ничего сказать в ответ. Она испугалась, что ее вот-вот стошнит или она упадет в обморок. Чарльз Уоллес снова расхохотался, этим чуждым, не своим смехом, и именно это ее спасло, потому что гнев снова пересилил боль и страх. Чарльз Уоллес, ее милый, любимый, настоящий Чарльз Уоллес никогда не смеялся над ней, когда ей было больно! Наоборот, он поспешно обвивал ручонками ее шею и прижимался пухлой щечкой к ее щеке, с любовью и утешением. А этот демон в его обличье насмехается! Она отвернулась и снова посмотрела на человека в колонне.
– Папочка… – с тоской прошептала она.
Но человек в колонне не шевельнулся и не взглянул на нее. Очки в роговой оправе, без которых она не представляла отца, теперь исчезли, и его глаза смотрели куда-то в себя, как будто он пребывал в глубокой задумчивости. У папы отросла борода, и среди шелковистых каштановых волос виднелись седые прядки. И волосы он так и не подстриг. Это уже не была просто небрежная прическа, как на той фотографии с мыса Канаверал: волосы, отброшенные назад с высокого лба, ниспадали почти до самых плеч, так что папа был похож на человека из иного столетия или на моряка, потерпевшего кораблекрушение. Однако, несмотря на все перемены, это, несомненно, был он, ее любимый папа.
– Какой-то он неухоженный, а? – фыркнул Чарльз Уоллес.
Мег в ярости набросилась на него:
– Чарльз, но ведь это же папа! Папа!
– Ну и что?
Мег отвернулась и протянула руки к человеку в колонне.
– Мег, он нас не видит, – мягко сказал Кальвин.
– Но почему же? Почему?!
– По-моему, это что-то вроде дверных глазков, которые делают в квартирах, – объяснил Кальвин. – Ну, знаешь, изнутри смотришь наружу, и все видно. А снаружи вообще ничего не видно. Мы его видим, а он нас нет.
– Чарльз! – взмолилась Мег. – Пусти меня к папе!
– Зачем? – как ни в чем не бывало спросил Чарльз.
Мег вспомнила, как тогда, когда они были с красноглазым, она заставила Чарльза Уоллеса прийти в себя, уронив его и ударив головой об пол. Она кинулась на него. Но не успела она дотянуться до малыша, как тот выбросил кулачок и изо всех сил ударил ее в живот. У Мег перехватило дыхание. Она горестно отвернулась от брата и снова подошла к прозрачной стене. Вот камера, вот колонна, вот ее папа внутри. Его видно, он так близко, почти что рукой подать, – и все же сейчас он чуть ли не дальше от нее, чем тогда, когда она показывала его Кальвину на фотографии, стоящей на фортепьяно. Он не шевелился, словно вмерз в ледяной столп, и на лице его было страдальческое, терпеливое выражение, которое пронзило ей сердце, точно стрела.
– Так ты говоришь, что хочешь помочь папе? – раздался за спиной голос Чарльза Уоллеса, абсолютно лишенный любых эмоций.
– Хочу! А ты что, не хочешь? – осведомилась Мег, развернувшись и уставившись на него исподлобья.
– Конечно хочу. Затем мы сюда и пришли.
– Но что же нам делать?!
Мег изо всех сил подавляла истерические нотки в голосе, стараясь говорить так же равнодушно, как Чарльз, но под конец голос у нее все равно сорвался.
– Тебе придется сделать то же, что и я. Объединиться с ОНО, – сказал Чарльз.
– Нет!
– Я смотрю, ты на самом деле совсем не хочешь спасти папу.
– Если я превращусь в зомби, чем это поможет папе?
– Тебе просто придется поверить мне на слово, Маргарет, – сказал ледяной, безжизненный голос, говоривший через Чарльза Уоллеса. – ОНО тебя хочет, и ОНО тебя получит. Не забывай, что я теперь тоже часть ОНО. Ты же знаешь, я бы не сделал этого, если бы это не было правильным.
– Кальвин, – с тоской спросила Мег, – это правда спасет папу?
Но Кальвин не обратил на нее внимания. Он, казалось, изо всех сил сосредоточился на Чарльзе Уоллесе. Он пристально смотрел в пустые бледно-голубые плошки – все, что осталось от глаз Чарльза Уоллеса.
– «Но ты был слишком чист, чтоб выполнять / Ее приказы скотские и злые… / И вот колдунья в ярости своей… / В расщелине сосны тебя зажала…» – шептал он. Мег узнала то, что сказала ему на прощание миссис Кто.
Поначалу Чарльз Уоллес как будто прислушался. Потом пожал плечами и отвернулся. Кальвин встал так, чтобы продолжать смотреть в глаза Чарльзу.
– Если ты ищешь злую ведьму, Чарльз, – сказал он, – то ОНО и есть злая ведьма. ОНО, а не наши леди. Правда хорошо, что я как раз в этом году проходил в школе «Бурю»? Помнишь колдунью, которая заточила Ариэля в расщелине сосны?
– Прекрати на меня пялиться! – произнес голос Чарльза Уоллеса как будто откуда-то издалека.
Но Кальвин, учащенно дыша от волнения, не отрывал взгляда от глаз Чарльза Уоллеса:
– Чарльз, ты сейчас как Ариэль в той сосне! И я могу тебя выпустить на волю. Смотри на меня, Чарльз! Вернись к нам!
Чарльз Уоллес снова содрогнулся всем телом.
Напряженный голос Кальвина бил в одну точку.
– Чарльз, вернись! Вернись к нам!
Чарльз еще раз содрогнулся. А потом как будто невидимая рука ударила его в грудь и уронила на пол. Зрительная связь между ним и Кальвином оказалась разорвана. Чарльз остался сидеть на полу коридора, всхлипывая и поскуливая – не как ребенок, а как испуганный зверек.
– Кальвин, – бросилась к нему Мег, стиснув руки, – попробуй достучаться до папы!
Кальвин замотал головой:
– Чарльз почти уже вернулся! У меня почти получилось! Еще немного, и он бы вернулся к нам!
– Попробуй с папой, – снова сказала Мег.
– Как?
– Ну вот это вот, насчет «расщелины сосны». Ведь к папе это относится еще больше, чем к Чарльзу! Ты посмотри, как он там стоит, в этой колонне! Освободи его, Кальвин!
– Мег, – устало сказал Кальвин, – я не знаю, что делать. Я не знаю, как туда попасть. Мег, от нас просто требуют слишком многого.
– Очки миссис Кто! – вдруг вспомнила Мег.
Миссис Кто велела ей использовать их только в самом крайнем случае, и сейчас явно был именно такой случай! Девочка сунула руку в карман и нащупала там очки – прохладные, легкие, внушающие уверенность. Она достала их трясущимися пальцами.
– Отдай мне эти очки! – Голос Чарльза Уоллеса прозвучал хрипло и властно. Мальчик поднялся с пола и бросился к ней.
Мег еле успела сдернуть свои собственные очки и надеть очки миссис Кто. И то одна дужка сползла по щеке, и очки чудом удержались у нее на носу. Чарльз Уоллес с разбегу налетел на нее, она ударилась о прозрачную дверь – и оказалась внутри. Она была в камере, где стояла колонна, в которой был заточен ее папа. Мег трясущимися руками поправила очки миссис Кто и спрятала в карман свои собственные.
– Отдай мне очки! – раздался угрожающий голос Чарльза Уоллеса.
Мальчик оказался в камере вместе с ней, а Кальвин остался снаружи и бессильно бился о стенку.
Мег пнула Чарльза Уоллеса ногой и бросилась к колонне. Ей казалось, будто она пробивается сквозь что-то темное и холодное. Но она все же прорвалась.
– Папа! – крикнула она. И бросилась к нему в объятия.
Этой минуты она ждала долго-долго – не с того момента, как миссис Ведь утащила их в это путешествие, а все те долгие месяцы и годы, когда письма уже не приходили, когда люди говорили всякое про Чарльза Уоллеса, когда миссис Мёрри лишь изредка сознавалась, как ей грустно и одиноко… Эта минута означала, что отныне и вовеки все будет хорошо.
Обняв папу, Мег забыла обо всем на свете, кроме радости. Осталась лишь возможность прильнуть к нему, обретя покой и утешение, осталось удивительное ощущение сильных рук, которые тебя защищают, абсолютная уверенность и безопасность, которые Мег всегда испытывала в его присутствии.
Голос у нее срывался от счастливых рыданий.
– Ах, папочка! Папочка!
– Мег! – радостно и изумленно воскликнул он. – Мег, что ты тут делаешь? А где мама? Где мальчики?
Она посмотрела наружу – и увидела в камере Чарльза Уоллеса. Его лицо было искажено чуждым выражением. Мег снова обернулась к отцу. Не было сейчас времени для приветствий, для радости, для объяснений.
– Нам надо к Чарльзу Уоллесу, – напряженно сказала она. – Сию секунду.
Отцовские руки вслепую ощупывали ее лицо. Мег почувствовала прикосновение сильных, ласковых пальцев – и с ужасом сообразила, что она-то папу видит, и Чарльза Уоллеса в камере видит, и Кальвина в коридоре видит, а папа не видит ни их, ни ее. Она в страхе уставилась на отца – но его глаза были все такие же синие, какими она их помнила. Мег помахала рукой в поле его зрения – он даже не моргнул.
– Папа! – вскрикнула она. – Папа! Ты меня не видишь?
Его руки снова обняли ее, утешая и успокаивая.
– Нет, Мег.
– Но, папа, ведь я-то вижу…
Мег осеклась. Она вдруг сдвинула очки миссис Кто на кончик носа и посмотрела поверх них. И немедленно очутилась в кромешной, непроглядной тьме. Она тут же сдернула очки и сунула их отцу.
– Держи!
Его пальцы сомкнулись на оправе.
– Голубушка, – сказал папа, – боюсь, твои очки тут не помогут!
– Это не мои, это очки миссис Кто, – объяснила Мег, не сознавая, что для него это все полная белиберда. – Пожалуйста, пап, надень их. Ну пожалуйста!
Она подождала, чувствуя, как он возится в темноте.
– Ну что, теперь видишь? – спросила она. – Теперь ты все видишь, пап?
– Да, – сказал он. – Да, вижу. Стена сделалась прозрачной. Невероятно! Мне практически видно, как перегруппируются атомы! – В голосе папы звучал все тот же, прежний, знакомый восторг первооткрывателя, с каким он иногда возвращался домой из лаборатории после удачного дня и принимался рассказывать жене о своей работе. Но тут он воскликнул: – Чарльз! Чарльз Уоллес! Мег, что с ним? Что случилось? Ведь это же Чарльз, верно?
– Папа, им овладело ОНО! – напряженно ответила Мег. – Он ушел в ОНО. Папа, мы должны ему помочь!
Мистер Мёрри ответил далеко не сразу. Молчание было нагружено тем, о чем он думал, но не хотел говорить вслух при дочери. Наконец он сказал:
– Мег, я здесь в тюрьме. Уже целых…
– Пап, эти стены – сквозь них можно пройти! Я прошла сквозь колонну, чтобы добраться до тебя. Это всё очки миссис Кто.
Мистер Мёрри не стал тратить время на расспросы о том, кто такая миссис Кто. Он хлопнул ладонью по прозрачной колонне:
– По-моему, она совершенно непрони-цаемая.
– Но я же попала внутрь, – возразила Мег. – Я здесь. Может быть, эти очки помогают перегруппировывать атомы. Попробуй, пап!
Она стала ждать, затаив дыхание, и спустя какое-то время осознала, что осталась в колонне одна. Мег протянула руки в темноте и обнаружила, что гладкая поверхность колонны со всех сторон загибается вокруг нее. Мег чувствовала, что она абсолютно одна и что вокруг царит вечная, непроницаемая тьма и тишина. Девочка с трудом сдерживала панику, пока наконец не услышала слабый, как бы долетевший издалека голос отца:
– Мег, я возвращаюсь за тобой!
Она почти что кожей почувствовала, как атомы непонятного вещества будто бы расступаются, пропуская его к ней. В их доме у моря на мысе Канаверал столовую от гостиной отделяла занавеска, сделанная из нитей с нанизанными зернышками риса. С виду занавеска была сплошная, но ее можно было пройти насквозь. Поначалу Мег ежилась всякий раз, как подходила к этой занавеске, но постепенно привыкла и пробегала сквозь нее, не задерживаясь, так что длинные рисовые нити еще долго колыхались у нее за спиной. Возможно, атомы в этих стенах были расположены каким-то похожим образом.
– Обними меня за шею, Мег, – сказал мистер Мёрри, – и держись как можно крепче. Зажмурь глаза и ничего не бойся.
Он поднял ее, она обвила своими длинными ногами его талию, а руками крепко-крепко обхватила за шею. В очках миссис Кто она лишь слегка ощутила тьму и холод, минуя стену колонны. Сейчас же, без очков, она почувствовала тот самый ужасный липкий холод, который испытала, когда они тессерировали сквозь внешнюю тьму Камазоца. Чем бы ни была эта Черная Тень, которая окутывала Камазоц, она присутствовала не только вокруг планеты, но и на самой планете. В какой-то момент Мег почудилось, будто ледяная тьма вот-вот вырвет ее из рук отца. Девочка попыталась завопить, но среди этого ледяного ужаса не было места звукам. Отцовские руки сжались крепче, и она вцепилась ему в шею так, что чуть было не удушила, зато паника отступила. Мег знала, что если папа не сумеет пронести ее сквозь стену, он скорее останется тут с ней, чем бросит ее. Она твердо знала, что до тех пор, пока она у него в руках, она в безопасности.
А потом они очутились снаружи. Колонна возвышалась в центре комнаты, прозрачная и пустая.
Мег заморгала, глядя на размытые фигуры Чарльза и папы. Почему же их так плохо видно? Потом она спохватилась, достала из кармана свои собственные очки, надела их, и ее близорукие глаза наконец-то нормально сфокусировались.
Чарльз Уоллес раздраженно постукивал ножкой по полу.
– ОНО недовольно, – сообщил он. – ОНО крайне недовольно!
Мистер Мёрри отпустил Мег и опустился на колени перед малышом.
– Чарльз, – сказал он с нежностью, – Чарльз Уоллес!
– Что тебе надо?
– Я твой папа, Чарльз. Ну посмотри же на меня!
Белесо-голубые глаза вроде бы сфокусировались на лице мистера Мёрри.
– Ну, привет, папаня! – сказал наглый голос.
– Это не Чарльз! – вскричала Мег. – Папочка, Чарльз совсем не такой! Это все ОНО!
– Ну да, – устало сказал мистер Мёрри. – Я уж вижу.
Он протянул руки:
– Чарльз! Иди сюда!
«Папа все исправит! – думала Мег. – Теперь-то все будет в порядке!»
Чарльз не двинулся навстречу протянутым рукам. Он стоял в нескольких шагах от отца, не глядя на него.
– Посмотри мне в глаза, – приказал мистер Мёрри.
– Нет.
Голос мистера Мёрри сделался жестким.
– Когда обращаешься ко мне, будь любезен говорить: «Нет, папа» или «Нет, сэр».
– Да ладно тебе, папаня, – холодно ответил голос Чарльза Уоллеса – Чарльза Уоллеса, который за пределами Камазоца бывал странным, бывал непонятным, но никогда не грубил. – Не тебе тут командовать!
Мег увидела, как Кальвин стучит кулаками в стеклянную стенку.
– Кальвин! – окликнула она.
– Да он тебя не слышит, – сказал Чарльз. Он скорчил Кальвину кошмарную рожу, а потом показал нос.
– Кто такой Кальвин? – спросил мистер Мёрри.
– Это… – начала было Мег, но Чарльз Уоллес оборвал ее на полуслове:
– Тебе придется отложить свои объяснения. Идем!
– Куда?
– К ОНО.
– Ну уж нет, – сказал мистер Мёрри. – Ты не посмеешь тащить туда Мег.
– Я? Не посмею?
– Не посмеешь. Ты мой сын, Чарльз, и боюсь, что тебе придется меня слушаться.
– Но ведь это же не Чарльз! – со слезами вскричала Мег. Ну как же папа не понимает? – Папа, Чарльз совсем не такой! Ты же знаешь, что он не такой!
– Он был совсем младенцем, когда я видел его в последний раз, – мрачно сказал мистер Мёрри.
– Папа, это ОНО говорит через Чарльза. ОНО, а не Чарльз! Он… его околдовали!
– Ну вот, опять детские сказки, – сказал Чарльз.
– Папа, ты знаешь, что такое ОНО? – спросила Мег.
– Да.
– А ты его видел?
– Да, Мег. – Его голос снова звучал бесконечно устало. – Да, видел.
Он обернулся к Чарльзу:
– Ты же знаешь, что она не выдержит.
– Вот именно! – сказал Чарльз.
– Папа, ты же не можешь говорить с ним так, будто это Чарльз! Спроси у Кальвина! Кальвин тебе скажет.
– Идемте, – сказал Чарльз Уоллес. – Нам пора.
Он небрежно вскинул руку и вышел из камеры. Мег с мистером Мёрри ничего не оставалось, как последовать за ним.
Когда они вышли в коридор, Мег поймала отца за рукав:
– Кальвин, это папа!
Кальвин встревоженно бросился к ним. Его веснушки и рыжие волосы выглядели особенно яркими на фоне бледного лица.
– Потом перезнакомитесь, – сказал Чарльз Уоллес. – ОНО не любит, когда его заставляют ждать. – И зашагал по коридору. Его походка с каждым шагом становилась все более дерганой.
Остальные пошли за ним очень быстро, чтобы не отставать.
– Твой папа знает про миссис Что и остальных? – спросил Кальвин у Мег.
– Нет, я ничего не успела объяснить. Все так ужасно!
В груди у Мег камнем лежало отчаяние. Она была так уверена, что стоит ей найти папу, как сразу все станет хорошо! Все образуется. Все проблемы с ее плеч будут сняты. Ей больше не придется ни за что отвечать.
И вот, вопреки всем этим счастливым ожиданиям, на них свалилась гора новых бед.
– Он не понимает, что с Чарльзом! – шепнула она Кальвину, печально глядя в спину отца, шагающего следом за Чарльзом.
– А куда мы идем? – спросил Кальвин.
– К ОНО. Кальвин, я не хочу туда ходить! Я не могу!
Она остановилась, но Чарльз все так же семенил вперед своими дергаными шагами.
– Не можем же мы бросить Чарльза, – сказал Кальвин. – Они бы этого не одобрили.
– Кто «они»?
– Ну, миссис Что и компания.
– Но они же нас предали! Притащили нас сюда, в это ужасное место, и бросили тут!
Кальвин посмотрел на нее с удивлением.
– Нет, ты можешь сложить руки и сдаться, если хочешь, – сказал он. – А я буду держаться с Чарльзом. – И он побежал вперед, чтобы догнать Чарльза Уоллеса и мистера Мёрри.
– Ну я же не в этом смысле!.. – начала Мег и кинулась следом.
Не успела она их догнать, как Чарльз Уоллес остановился и вскинул руку. Они снова сели в лифт, озаренный зловещим желтоватым светом. Мег почувствовала, как у нее внутри все подпрыгнуло, когда лифт рванулся вниз. Они молчали, пока лифт не остановился, молчали, пока шли вслед за Чарльзом Уоллесом по длинным коридорам и когда вышли на улицу. Здание ЦЕНТРА централизованной координации возвышалось у них за спиной, безликое и угловатое.
«Ну сделай же что-нибудь! – молча умоляла Мег папу. – Сделай что-нибудь! Помоги! Спаси нас!»
Они свернули за угол. В конце улицы стояло странное здание в форме купола. По его стенам перебегали фиолетовые огоньки. Серебристая крыша мигала зловещим светом. Свет этот не был ни теплым, ни холодным, но он как будто тянулся им навстречу. Мег была уверена, что именно там ждет их ОНО.
Они пошли по улице, уже медленнее, и когда они приблизились к зданию-куполу, фиолетовые огоньки потянулись к ним, окутали их и всосали в себя – они очутились внутри.
Мег ощутила ритмичную пульсацию. Пульсация была не только вокруг, но и внутри ее тоже – так, будто ритм ее сердца и легких отныне принадлежал не ей, а управлялся некой силой извне. Похожее ощущение она испытывала, когда училась делать искусственное дыхание в герл-скаутах и их вожатая, ужасно сильная, показывала все на Мег, приговаривая: «ВЫХОДИТ плохой воздух, ВХОДИТ хороший!», а ее ручищи давили и отпускали, давили и отпускали…
Мег хватала воздух ртом, пытаясь дышать так, как привыкла, но неумолимый ритм внутри и снаружи пересиливал. Поначалу она не могла ни шелохнуться, ни оглядеться, чтобы посмотреть, что происходит с остальными. Она просто вынуждена была стоять неподвижно, пытаясь как-то приспособиться к искусственному ритму дыхания и сердцебиения. Перед глазами плыла багровая пелена.
Потом в глазах прояснилось, Мег смогла дышать, не разевая рот, точно выброшенная на берег рыбешка, и наконец сумела оглядеться внутри громадного круглого купола. Там совершенно ничего не было, кроме этой пульсации, которая сама по себе казалась чем-то осязаемым, и круглого возвышения точно в центре. И на возвышении лежало… что? Этого Мег понять не могла, однако она знала, что именно оттуда исходит это биение. Она осторожно шагнула вперед. Девочка чувствовала, что бояться ей больше нечего. Чарльз Уоллес больше не Чарльз Уоллес. Папа нашелся, но ничего не исправил. Наоборот, все стало еще хуже, чем когда бы то ни было, а ее обожаемый папочка оказался бледным, худым, бородатым и совершенно не всемогущим. И что бы ни случилось дальше, ничего ужаснее и страшнее этого случиться уже не может…
Или все-таки может?
Медленно продвигаясь вперед, Мег в конце концов сообразила, что же это такое лежит на возвышении.
ОНО оказалось мозгом.
Мозгом, лишенным тела. Мозгом-переростком, ровно настолько больше обычного, чтобы быть абсолютно омерзительным и ужасающим. Живым мозгом. Мозгом, который пульсировал и трепетал, повелевал и распоряжался. Неудивительно, что мозг называли «ОНО». ОНО было самым жутким, самым отталкивающим, что Мег когда-либо видела, куда более тошнотворным, чем все, что она могла вообразить наяву, чем все, что когда-либо мучило ее в самых ужасных кошмарах.
Однако Мег больше нечего было бояться, а значит, и кричать было незачем.
Она посмотрела на Чарльза Уоллеса: мальчик стоял, обернувшись лицом к ОНО, безвольно приоткрыв рот, и его пустые голубые глаза медленно вращались.
Нет, все-таки всегда может стать хуже. От этих вращающихся глаз на пухлом круглом личике Чарльза Мег вся похолодела изнутри и снаружи.
Она отвела взгляд от Чарльза Уоллеса и посмотрела на отца. Отец стоял, по-прежнему в очках миссис Кто – помнит ли он, что на нем эти очки? – и кричал Кальвину:
– Не поддавайся!
– Да я и не поддамся! Помогите Мег! – крикнул в ответ Кальвин.
Внутри купола царила глухая тишина, однако Мег осознала, что единственный способ тут разговаривать – это орать во все горло. Потому что куда ни глянь, куда ни обернись – повсюду был этот ритм, и он контролировал систолу и диастолу ее сердца, сокращение и расширение ее легких, и мало-помалу перед глазами снова поползли багровые клубы, и Мег испугалась, что сейчас потеряет сознание, а если она лишится чувств, то полностью окажется во власти ОНО.
«Мег, тебе я даю твои недостатки», – сказала миссис Что.
А какие у нее главные недостатки? Вспыльчивость, нетерпеливость, упрямство. И да – теперь, чтобы спастись, Мег вынуждена была воспользоваться своими недостатками.
Прилагая неимоверные усилия, она попыталась дышать наперекор ритму ОНО. Но ОНО было чересчур могучим. Каждый раз, как Мег удавалось сделать вдох вне ритма, как будто железная рука стискивала ей сердце и легкие.
Потом Мег вспомнила, что когда они стояли перед красноглазым и тот читал им таблицу умножения, Чарльз Уоллес защищался от него, читая вслух детские стишки, а Кальвин цитировал геттисбергскую речь Авраама Линкольна.
– Шалтай-Болтай сидел на стене, – крикнула она, – Шалтай-Болтай свалился во сне!
Нет, не годится. Детские стишки слишком легко попадают в ритм ОНО.
Геттисбергскую речь она наизусть не помнила. Как там начинается Декларация независимости? Она же выучила ее наизусть прошлой зимой – не потому, что в школе задали, а просто так, потому что она ей нравилась.
– Мы исходим из той самоочевидной истины, – выкрикнула Мег, – что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью!
Выкрикивая эти слова, Мег чувствовала, как чуждый разум ворочается внутри ее собственного, чувствовала, как ОНО захватывает, стискивает ее мозг. Потом она осознала, что Чарльз Уоллес говорит вслух – или ОНО говорит через него.
– Но ведь у нас на Камазоце все так и есть. Полное равенство. Все абсолютно одинаковы.
На секунду мысли у нее спутались. А потом ее осенила ослепительная истина.
– Нет! – торжествующе воскликнула она. – «Равные» совсем не значит «одинаковые»!
– Молодец, Мег! – крикнул ей папа.
Но Чарльз Уоллес продолжал как ни в чем не бывало:
– На Камазоце все равны. На Камазоце никто ничем не отличается от других.
Однако он не приводил никаких аргументов, не отвечал на вопросы, и Мег уцепилась за свое откровение.
«„Одинаковые“ и „равные“ – это совершенно разные вещи».
И пока что у нее получалось защититься от мощи ОНО.
Но как?
Мег понимала, что ее собственный крохотный мозг – не ровня этой громадной, бестелесной, пульсирующей, ворочающейся махине на круглом возвышении. Она содрогалась, глядя на ОНО. В школьной лаборатории был человеческий мозг, хранящийся в формалине, и старшеклассники, которые готовились в колледж, должны были его вынимать, рассматривать и изучать. Мег всегда казалось, что когда придет этот день, она просто не выдержит. Но теперь она думала, что, будь у нее анатомический скальпель, она бы просто взяла и изрезала это ОНО, безжалостно рассекла бы оба полушария до самого мозжечка.
Она услышала внутри себя слова – на этот раз напрямую, не через Чарльза:
– Разве ты не понимаешь, что, если ты уничтожишь меня, ты заодно уничтожишь и своего братишку?
Неужели, если этот огромный мозг будет изрезан и раздавлен, все остальные разумы на Камазоце, которые контролирует ОНО, тоже погибнут? И Чарльз Уоллес, и красноглазый, и дядька – оператор перворазрядной нравоучительной машины второго класса, и все дети, которые играли в мяч и прыгали через скакалку, и все их мамы, и все-все мужчины и женщины, которые входили в здания и выходили из них? Неужели их жизнь полностью зависит от ОНО? Неужели им уже нет спасения?
Мег подрастеряла свой упрямый контроль над собой – и снова почувствовала, как этот мозг тянется к ней. Глаза застлало красным туманом.
Слабо-слабо, будто издалека, долетел папин голос, хотя она понимала, что папа орет во все горло:
– Мег, таблица Менделеева! Читай вслух!
Мег сразу вспомнились зимние вечера, когда они с папой сидели у камина и занимались.
– Водород! Гелий! – послушно начала она. Нужно расставить их в правильном порядке, согласно атомной массе… Что же там дальше? Она же знает… Да! – Литий, бериллий, бор, углерод, азот, кислород, фтор…
Она выкрикивала названия, обращаясь к папе, отвернувшись от ОНО:
– Неон! Натрий! Магний! Алюминий! Кремний! Фосфор!
– Слишком ритмично! – крикнул в ответ папа. – Квадратный корень из пяти?
На какое-то время она сумела сосредоточиться. Давай, Мег, ломай себе голову сама! Не давай ОНО вломиться в нее!
– Квадратный корень из пяти – две целых двести тридцать шесть тысячных! – торжествующе крикнула она, – потому что два, точка, двести тридцать шесть умножить на два, точка, двести тридцать шесть будет пять!
– А квадратный корень из семи?
– Квадратный корень из семи будет…
Мег осеклась. Она чувствовала, что не выдержит. ОНО пробивалось к ней, и она не могла сосредоточиться, даже на математике. Скоро ОНО поглотит и ее тоже, она тоже превратится в ОНО…
– Тессерируйте, сэр! – послышался сквозь багровую тьму голос Кальвина. – Тессерируйте!
Она почувствовала, как папа схватил ее за запястье, потом ужасный рывок, от которого у нее как будто ни одной целой косточки в теле не осталось, потом – черная пустота тессерирования.
Тессерировать с миссис Что, миссис Кто и миссис Ведь было странно и жутко, но все это была ерунда по сравнению с тессерированием с папой. В конце концов, у миссис Ведь был большой опыт в этом деле, а у мистера Мёрри… да откуда он вообще научился? Мег казалось, будто ее разорвет в куски бешеным вихрем. Она потерялась в мучительной боли, которая наконец сменилась темнотой полного забытья.