Излом времени

Первым признаком возвращающегося сознания стал холод. Потом звук. Какие-то голоса, казалось, пронизывали Мег насквозь посреди арктической пустоши. Мало-помалу ледяные звуки сделались отчетливее, и девочка осознала, что голоса принадлежат папе и Кальвину. Чарльза Уоллеса было не слышно. Мег попыталась было открыть глаза, но веки никак не разлипались. Она попыталась сесть, но не могла шевельнуться. Она изо всех сил старалась повернуться, шевельнуть рукой, ногой – ничего не выходило. Мег знала, что у нее есть тело, но оно было безжизненным, точно статуя.
Она услышала замороженный голос Кальвина:
– Ее сердце бьется так медленно…
Голос папы:
– Но все же бьется. Она жива.
– Едва жива.
– Поначалу сердцебиения вообще было не слышно. Мы думали, что она погибла.
– Да.
– А потом мы услышали сердцебиение – очень слабые, очень редкие удары. А потом оно стало сильнее. Так что все, что надо делать, – это ждать.
Папины слова звучали ломко и колко, как будто были вырублены изо льда.
Кальвин:
– Ну да, сэр. Вы правы.
Она хотела крикнуть им: «Я жива! Еще как жива! Просто превратилась в камень!»
Но у нее не получалось сказать ни слова, так же как не получалось шевельнуться.
Снова голос Кальвина:
– Ну, как бы то ни было, вы спасли ее от ОНО. Вы вытащили оттуда нас обоих, иначе бы мы долго не продержались. ОНО же намного могущественнее и сильнее, чем… Кстати, сэр, а почему мы вообще смогли продержаться? Как нам удалось продержаться так долго?
Папа:
– Потому что ОНО совершенно не привыкло к тому, чтобы ему сопротивлялись. Это единственная причина, отчего мне самому удалось удержаться и не быть поглощенным. Ему так много тысяч веков не пытался противостоять ни один разум, что некоторые центры размякли и атрофировались от неупотребления. Хотя, если бы вы не пришли ко мне сейчас, не знаю, долго ли бы мне удалось устоять. Ведь я уже готов был сломаться.
Кальвин:
– Ну что вы, сэр!..
Папа:
– Да-да. Мне уже не хотелось ничего, кроме покоя, – а ОНО, разумеется, сулило мне полный покой. Я почти пришел к выводу, что я напрасно сопротивляюсь, что ОНО все-таки право и все, во что я так страстно верил, – не более чем видения безумца. Но тут ко мне явились вы с Мег, вы ворвались в мою тюрьму, и с вами вернулись надежда и вера.
Кальвин:
– Сэр, а как вы вообще очутились на Камазоце? У вас были какие-то причины отправиться именно туда?
Папа, с ледяным смешком:
– На Камазоц я попал совершенно случайно. Я вообще не рассчитывал покидать нашу Солнечную систему. Я направлялся на Марс. Однако тессерирование куда сложнее, чем мы рассчитывали.
Кальвин:
– Сэр, а как ОНО сумело заполучить Чарльза Уоллеса раньше, чем нас с Мег?
Папа:
– Судя по тому, что ты мне рассказывал, – это все из-за того, что Чарльз Уоллес решил, будто сможет по своей воле войти в ОНО и вернуться. Он переоценил свои силы… чу! Послушай, кажется, сердце забилось сильнее!
Его голос уже не казался ей таким замороженным. Правда ли слова были ледяные, или это у нее уши забило льдом? Но почему же слышно только папу с Кальвином? Почему молчит Чарльз Уоллес?
Молчание. Долгое молчание. Потом снова голос Кальвина:
– Нельзя ли что-нибудь сделать? Может быть, пойти позвать на помощь? Неужели обязательно вот так сидеть и ждать?
Папа:
– Мы не можем ее бросить. И нам нужно держаться вместе. Нельзя спешить.
Кальвин:
– Вы имеете в виду, что раньше мы напрасно поспешили? На Камазоце мы поторопились, и Чарльз Уоллес ринулся вперед очертя голову, и именно поэтому мы и попались?
– Может быть. Я не уверен. Мне пока еще слишком мало известно. На Камазоце каким-то образом время течет по-другому. Наше время, хоть и несовершенно, по крайней мере, прямолинейно. Может быть, оно даже не является измерением в полном смысле слова, ведь вдоль него нельзя двигаться вперед и назад, а только вперед. Но, по крайней мере, оно постоянно в своей направленности. А на Камазоце время, похоже, обращено вспять, замкнуто само на себя. Так что я представления не имею, сколько я пробыл в заточении внутри этой колонны – столетия или несколько минут.
Ненадолго воцарилось молчание. И снова голос папы:
– Кажется, я нащупал пульс на запястье.
Мег не почувствовала прикосновения его пальцев к своей руке. Она и самой руки не чувствовала. Тело по-прежнему было камнем, но хотя бы разум вновь обретал способность шевелиться. Девочка отчаянно старалась издать хоть какой-то звук, подать им знак – но ничего не выходило.
И снова послышались их голоса. Кальвин:
– А ваш проект, сэр, – вы в нем один участвовали?
Папа:
– Нет, конечно. Нас над ним человек шесть работало – рискну предположить, было и много других, о которых мы не знали. Мы точно не единственная страна, которая занимается подобными исследованиями. Идея-то на самом деле не новая. Но мы очень старались, чтобы за рубежом не стало известно, что мы пытаемся воплотить ее в жизнь.
– А на Камазоц вы попали один? Или с вами были и другие?
– Нет, один. Видишь ли, Кальвин, это не та технология, которую можно предварительно испытать на крысах, обезьянках или собаках. И мы представления не имели, сработает ли она или приведет к полной дезинтеграции тела. С пространством и временем шутки плохи.
– Но почему именно вы, сэр?
– Я был не первым. Мы тянули жребий, я оказался вторым.
– А что случилось с первым?
– Этого мы не… гляди, гляди! Кажется, у нее веки дрогнули!
Молчание.
– Нет… Это просто тень.
«Но я же действительно моргнула! – хотела сказать им Мег. – Я уверена, что моргнула! И я вас слышу! Ну сделайте же что-нибудь!»
Но вместо этого надолго воцарилась тишина. Видимо, они оба смотрели на нее, выжидая, пока снова мелькнет какая-нибудь тень, хоть что-нибудь шевельнется. Потом Мег опять услышала голос папы – негромкий, потеплевший, куда больше похожий на привычный папин голос.
– Мы тянули жребий, и я оказался вторым. Мы знаем, что Хэнк куда-то отправился. Мы при этом присутствовали. Мы видели, как он исчез на глазах у всех нас. Вот он был – и вот его не стало. Мы должны были ждать в течение года, пока он вернется или даст о себе знать. Мы ждали год. И не дождались ничего.
Кальвин, срывающимся голосом:
– Вот это да! Представляю, каково вам было!
Папа:
– Да. Обнаружить, что материя и энергия на самом деле одно и то же, что размеры – иллюзия, что время – величина материальная, одновременно и жутко, и захватывающе. Мы можем знать об этом, но это куда больше, чем мы способны постичь своими крохотными мозгами. Наверное, ты сумеешь понять больше, чем я. А Чарльз Уоллес даже больше, чем ты.
– Да, наверно… Но, пожалуйста, расскажите, что же случилось после первого опыта?
Мег услышала, как папа вздохнул.
– Потом настала моя очередь. Я тессерировал. И вот я здесь. Я стал мудрее и смиреннее. Я уверен, что отсутствовал не два года. Теперь, когда вы пришли за мной, есть надежда, что, возможно, я сумею вернуться назад во времени. Если мне и есть что рассказать нашим, так это то, что мы ничего не знаем.
Кальвин:
– То есть как это, сэр?
Папа:
– Да вот так. Мы – ребятишки, играющие с динамитом. В своей безумной спешке мы взялись за это раньше, чем…
Тут Мег путем отчаянного усилия удалось издать звук. Звук получился не очень громкий, но все-таки это был звук. Мистер Мёрри остановился:
– Тихо! Слышишь?
Мег издала какой-то странный хрип. И обнаружила, что может приоткрыть веки. Веки были тяжелее камня, но она все-таки сумела их приподнять. Над ней склонились папа и Кальвин. А Чарльза Уоллеса видно не было. Где же он?
Мег лежала в чистом поле, поросшем какой-то ржавой низкорослой травой. Она медленно, с усилием моргнула.
– Мег! – сказал папа. – Мег! С тобой все в порядке?
Язык во рту ворочался тяжко, будто каменный, но она все же сумела прохрипеть:
– Не могу шевельнуться.
– А ты попробуй! – потребовал Кальвин. Он говорил так, будто был на нее очень зол. – Пальцами пошевели! На ногах! На руках!
– Не могу. Где Чарльз Уоллес?
Из-за каменного языка слова выходили невнятными. Может, папа с Кальвином ее и поняли, но ничего не ответили.
– Мы сперва тоже потеряли сознание, – говорил Кальвин. – Ничего, Мег, все будет в порядке. Ты не паникуй.
Он наклонился к ней близко-близко, и хотя его голос звучал по-прежнему сердито, глаза у него были встревоженные. Мег поняла, что очки, наверно, по-прежнему на ней, потому что она его видела очень отчетливо: и веснушки, и короткие черные ресницы, и ярко-синие глаза.
С другой стороны стоял на коленях папа. Его глаза по-прежнему были еле видны за круглыми линзами очков миссис Кто. Папа взял руку Мег и принялся растирать ее между ладоней:
– Ты мои пальцы чувствуешь?
Папин голос звучал совершенно спокойно, как будто в том, что Мег полностью парализована, не было ничего из ряда вон выходящего. От его ровного тона ей тоже сделалось спокойнее. Потом она увидела, что на лбу у папы выступили крупные капли пота, и смутно ощутила, что ветерок, овевающий ей щеки, прохладный. Поначалу его голос был замороженный, а теперь ветер такой мягкий… так холодно тут или тепло?
– Ты мои пальцы чувствуешь? – снова спросил он.
Да, теперь Мег ощутила какое-то прикосновение к запястью, но кивнуть она все равно не могла.
– Где Чарльз Уоллес?
Ее слова звучали уже чуть более внятно. Язык и губы казались холодными и онемевшими, как будто ей вкололи большую дозу новокаина у зубного. Мег внезапно осознала, что телу и конечностям холодно, что она не просто замерзла, а обледенела с головы до ног, и именно от этого папины слова были как лед, именно это ее парализовало.
– Я обледенела… – слабым голосом произнесла она.
На Камазоце не было такого холода – холода, пронизывавшего сильнее, чем ветер в самый холодный зимний день. Она избавилась от ОНО, но это непонятное оледенение было едва ли не хуже. Папа ее не спас…
Теперь она наконец смогла немного оглядеться. Все, что она видела вокруг, было пыльным и ржавым. На краю поля, где она лежала, росли деревья, и листья на них были такие же бурые, как и трава. Были там и растения, которые могли бы сойти за цветы, только тусклые и серые. Но вопреки унылым цветам и сковывавшему Мег холоду, воздух был напоен тонким весенним благоуханием, оно едва уловимо чувствовалось в ветерке, что овевал ее лицо. Мег посмотрела на папу и на Кальвина. Оба были в рубашках и явно ничуточки не мерзли. Это она, закутанная в их одежду, заледенела так сильно, что даже дрожать не могла.
– Почему мне так холодно? – спросила она. – Где Чарльз Уоллес?
Они не ответили.
– Папа, где мы?
Мистер Мёрри спокойно посмотрел на нее:
– Не знаю, Мег. Я не очень хорошо тессерирую. Видимо, это был перелет. Мы не на Камазоце. Где мы – я не знаю. Я думаю, тебе так холодно оттого, что мы прошли сквозь Черную Тень, и на секунду я было подумал, что она вот-вот разлучит нас.
– Это темная планета?
Язык у нее мало-помалу оттаивал; она говорила все более внятно.
– Не думаю, – сказал мистер Мёрри. – Но наверняка сказать не могу, слишком мало знаю.
– Тогда не надо было тессерировать!
Раньше она никогда так с папой не разговаривала. Слова были как будто не ее.
Кальвин посмотрел на нее, покачал головой:
– Нам больше ничего не оставалось. По крайней мере, это позволило нам убраться с Камазоца.
– И почему же мы убрались оттуда без Чарльза Уоллеса? Мы что, просто бросили его там?
Слова, которые на самом деле были не ее, звучали холодно и обвиняюще.
– Мы его не «просто бросили», – сказал папа. – Не забывай, что человеческий мозг – чрезвычайно хрупкий орган и его легко повредить.
– Понимаешь, Мег, – Кальвин сидел над ней, напряженный и озабоченный, – если бы твой папа попробовал выдернуть оттуда Чарльза, когда тессерировал нас, а ОНО продолжало цепляться за Чарльза, для него это могло бы оказаться чересчур, и тогда бы мы потеряли его навсегда. А нам надо было что-то сделать сию секунду.
– Почему?
– ОНО брало над нами верх. Мы с тобой уже начали поддаваться, а если бы твой папа и дальше пытался нам помочь, он бы и сам долго не продержался.
– Это ты ему сказал, чтобы он тессерировал! – бросила Мег Кальвину.
– Не нужно искать виноватых, – сурово отрезал мистер Мёрри. – Ты уже можешь двигаться?
Все недостатки Мег взяли над ней верх, и они ей больше не помогали.
– Нет! И лучше отправь меня обратно на Камазоц, к Чарльзу Уоллесу, да побыстрее! А мы-то думали, ты сумеешь помочь!
Разочарование сидело внутри, едкое и мрачное, как Черная Тень. Гадкие слова вылетали сами собой, Мег даже поверить не могла, что говорит такое папе, своему любимому, ненаглядному, долгожданному папочке. Если бы слезы не замерзли у нее в глазах, она бы сейчас рыдала в три ручья.
Она нашла папу, а он ничего не исправил! Все становилось только хуже и хуже! Если долгие поиски отца окончились, а он не сумел преодолеть всех трудностей, значит теперь все может кончиться как угодно, и вовсе не обязательно хорошо. И надеяться больше не на что. Она оледенела, Чарльза Уоллеса пожирает ОНО, а ее всемогущий папочка ничего не делает! Мег раскачивалась на качелях любви и ненависти, и Черная Тень толкала ее все дальше в сторону ненависти.
– И ты даже не знаешь, где мы! – крикнула она папе. – Мы больше никогда не увидим ни маму, ни близнецов! Мы не знаем, где Земля! Мы даже не знаем, где Камазоц! Мы заблудились в космосе! И что ты теперь собираешься делать?!
Мег не сознавала, что она попала во власть Черной Тени точно так же, как Чарльз Уоллес.
Мистер Мёрри склонился над ней, растирая ее застывшие пальцы. Лица его Мег не видела.
– Доченька, я же не миссис Что, Кто или Ведь. Да, Кальвин мне рассказал все, что мог. Я всего лишь человек, и мне более чем свойственно ошибаться. Но я согласен с Кальвином. Нас сюда послали не просто так. А мы знаем, что для тех, кто любит Бога, кто был призван согласно Его замыслам, Он все обращает во благо[12].
– А Черная Тень? – крикнула ему Мег. – Почему ты допустил, чтобы она меня чуть не растерзала?
– Ну тебе же всегда тессерирование давалось хуже, чем всем нам, – напомнил ей Кальвин. – Тебя оно выбивало из колеи куда сильнее, чем нас с Чарльзом.
– Значит, не надо было ему меня брать с собой, – сказала Мег, – пока не научится делать это как следует!
Ни папа, ни Кальвин ничего ей не ответили. Папа продолжал бережно растирать ее руку. Пальцы оживали – и в них просыпалась колющая боль.
– Ты мне больно делаешь!
– Значит, чувствительность возвращается, – тихо ответил папа. – Боюсь, придется потерпеть, Мег.
Пронзительная боль медленно расползалась по рукам, потом закололо ступни и лодыжки… Мег снова принялась было кричать на отца, как вдруг Кальвин воскликнул:
– Смотрите!
В их сторону по бурой траве безмолвно двигались три фигуры.
Кто же это такие?
На Уриэле обитали великолепные создания. Обитатели Камазоца были хотя бы внешне похожи на людей. А это что за странные существа?
Они были того же тускло-серого цвета, что и здешние цветы. Если бы они не шли, выпрямившись во весь рост, их бы можно было принять за животных. Они направлялись к людям. У них было по четыре руки и куда больше пяти пальцев на каждой. Да и пальцы-то были не пальцами, а длинными извивающимися щупальцами. У них были головы, у них были лица. Но если лица обитателей Уриэля выглядели намного красивее человеческих, эти выглядели намного уродливее. Вместо черт лица у них было несколько углублений, а вместо ушей и волос тоже развевались щупальца. Когда они подошли ближе, Мег поняла, что они очень высокие, намного выше людей. Глаз у них не было. Просто мягкие впадины.
Окостеневшее, застывшее тело Мег попыталось было содрогнуться от ужаса – но вместо содрогания откликнулось болью. Она застонала.
Твари воздвиглись над ними. Они, казалось, смотрели на них сверху вниз – только у них не было глаз и смотреть было нечем. Мистер Мёрри все так же стоял на коленях над Мег и растирал ее.
«Он погубил нас, притащив сюда, – подумала Мег. – Я больше никогда не увижу ни Чарльза Уоллеса, ни маму, ни близнецов…»
Кальвин поднялся на ноги и отвесил тварям поклон, как будто они могли его видеть. И сказал:
– Здравствуйте, сэр… мэм?
– Кто вы? – спросила самая высокая из тварей. Голос у нее не был ни враждебным, ни приветливым, и исходил он не из похожего на рот углубления на мохнатом лице, а из шевелящихся щупалец.
«Они нас сожрут! – в ужасе думала Мег. – Мне от них больно! Пальцы… ступни… как же больно!»
Кальвин ответил на вопрос твари:
– Мы… мы с Земли. Как мы сюда попали, я точно не знаю. У нас произошел несчастный случай. Мег – вот эта девочка – она… она парализована. Она не может двигаться. И ей ужасно холодно. Мы думаем, именно поэтому она и не может двигаться.
Одна из тварей подошла к Мег, присела на корточки, согнув свои чудовищные ножищи, и потянулась щупальцем к лицу девочки. Мег сделалось ужасно мерзко и противно.
Но вместе со щупальцем до нее долетел тот нежнейший аромат, который приносил ветер, и Мег ощутила, как по всему телу разлилось мягкое, щекочущее тепло, которое ненадолго уняло боль. Мег сразу захотелось спать.
«А ведь ей я, наверно, кажусь такой же чуждой, как и она мне!» – подумала Мег в дремоте – и тут внезапно осознала, что тварь-то ее вообще не видит. Тем не менее вместе с теплотой по телу разлилось блаженное чувство безопасности. Тварь по-прежнему касалась ее, и тепло и безопасность проникали все глубже. А потом тварь подхватила Мег, удобно устроив ее на двух из своих четырех рук.
Мистер Мёрри вскочил на ноги:
– Что вы делаете?
– Беру дитя с собой.