1-1
— Я люблю тебя. И, кстати, готовишь ты отвратительно.
Мы завтракали, когда мне сообщили эту новость, которая стала для меня ошеломительной. И я не о том, что готовлю я не самым лучшим образом, нет! Передо мной сидел шестнадцатилетний Рио Новелл, нахмурившись и с заинтересованным видом лениво копавшийся вилкой в сделанных мною гренках. Его светло-русые волосы были растрёпаны, губы сжаты в недовольную полоску, а серые глаза, ещё сонные, перевели на меня свой усталый взгляд. Мол, почему ты посмел вообще приготовить какую-то дрянь и подать сие ничтожество мне?
Он застал меня врасплох своей «случайно» брошенной фразой. Но я знал, что внутри у него разразилась настоящая буря из смущения и ожидания. В его взгляде было столько детской нерешительности и страха, но вместе с тем недетской нежности и грусти. Я чётко знал, что он нервничает. Его ведь никогда не пробивало на такие откровения. За все три года я услышал слова симпатии только пару раз, и то, когда со мной случались всякие расстраивающие мелочи, а он меня подбадривал. Нет, он вовсе не был грубым или замкнутым, скорее сдержанным и мягким, но такие вещи мне не говорил никогда. Это был единственный человек, который смотрел на меня так породному и понимающе. Мы знали друг друга три года (казалось бы, маленький срок), но стали с ним одной душой — да, я бы выразился именно так. Я посмотрел на его шею, а затем обнаружил его развивающиеся плечи, неслабые руки, длинные тонкие пальцы и все те черты, которые стали со временем более резкими. Передо мной уже не сидел тот двенадцатилетний мальчик с удивлённо-хлопающими глазами, ребяческим голосом (который теперь стал немного хриплым и чуть более взрослым) и таким простодушным взглядом.
— Я люблю тебя тоже. Сегодня была твоя очередь делать завтрак.
И хотя прошло уже немало времени с тех пор, но я помню его глаза, чуть не вылезшие на лоб. Но я прошу вас не думать, будто всё хорошо пошло дальше. Я начал чувствовать себя неправильно, ведь я не был его сверстником. Сейчас мне всего двадцать два, но какую бы любовь я не питал к Рио, согласитесь, понять это другим было бы очень трудно или даже невозможно. С того дня груз, который был у нас обоих на сердце, исчез — мы стали самыми счастливыми и самыми несчастными на свете людьми.
***
— Знаешь, Мэтт, мой брат — это единственное что у меня было.
И Элизабет Харис с усталым вздохом откинулась на спинку стула, вертя в руках бумаги о смерти, которые ей прислал какой-то толстый мужчина лет пятидесяти пяти. Своими чёрными глазами она прошлась по строчкам и подписью, затем как будто увидев что-то ужасное, резко отложила их в сторону и подняла полные слёз глаза вверх. Она не желала себя выдавать. Она хранила всю горечь глубоко внутри, и, хотя спустя столько времени было легче, своё сердце она чувствовала каким-то растерзанным на куски. Она не приобрела смирение — как это делают люди. Затем, успокоившись, девушка опять глубоко вздохнула и повернулась к Мэтту, заметив на его лице то отчаяние и сострадание, которыми обладают обычно люди слабые, но добрые.
Внезапно её красивое, прекрасное лицо сменилось на более серьёзное и можно сказать даже жестокое. Губы она сжала, глаза стали еще темнее, на чистом лбу прорезалась морщина, брови нахмурились, а вид она приобрела высокомерный и тщеславный. Её каштановые волосы были аккуратно причёсаны и собраны назад, открывая белоснежную кожу и весь строгий облик. Она посмотрела на парнишку тем томным взглядом, который заставлял его по-настоящему трепетать и бояться её, восхищаться её умом и проницательностью.
— Идём.
Взяв свою шляпу с комода, она бросилась вон из комнаты. Мэтт последовал за ней, и вот они уже шли по коридорам её особняка, мимо невысокой, худой кухарки, шедшей уже спать. Элиза с улыбкой на глазах кивала ей, властно окидывая мимолётным взглядом все комнаты, который когда-то она обставляла сама для себя же.
Не смотря на свою гордыню, она действительно была одной из лучших. Она обладала тем самым язвительным интеллектом, выделявшим её среди остальных, делая чрезвычайно находчивой, продуманной и холодной по отношению к людям, которые были в её глазах глупы и нетактичны. Она уважала только тех, кто был образованнее её. Она была начитанной и разбиралась в риторике и психологии. Её уважали, ею восхищались, её боялись и боготворили. Для писателей она стала музой, а для художников настоящей недосягаемостью. Ей завидовали и просили о помощи.
— Сегодня холодно, вы можете заболеть.
— Мэтт, я прошу, не надоедай мне.
Незадачливому слуге пришлось лишь тяжело вздохнуть и кивнуть, смотря на то, как мисс Харис надевала своё пальто и брала в руки зонт. Девушка еще раз окинула себя быстрым взглядом в зеркале, а парнишка распахнул перед ней дверь. Приподняв края своего платья, она ловко спустилась по ступенькам, прошла мимо луж, и, распахнув зонт, стала наблюдать за тем, как Мэтт пытался в темноте попасть ключом в замочную скважину двери — он потратил на это дело ровно двадцать пять секунд. Затем, сунув ключ себе в карман, он повернулся и подошел к ней. Та, недолго думая, взяла его под руку, отчего этот несчастный весь взъерошился и покраснел, зарывшись в свой старый, и без того потрепанный шарф.
Они шли по улицам, освещенным и не очень, многолюдным и на которых не встретили ни одной живой души. Но каждый раз, попадись им старый знакомый, госпожа Элизабет лишь кротко улыбалась, а в ответ ей приподнимали шляпы и кивали, либо просто ловили взгляд и проходили мимо. Спустя какое-то время они очутились в довольно захудалом районе и теперь, видя одежду девушки, люди лишь скалились или провожали их осуждающими взглядами. Кто знает, что это были за взгляды? Зависти, ненависти, злобы или обиды — но кто был виноват в бедности людей, живущих здесь, если не они сами? Какой-нибудь дурак наверняка простодушно ответил бы, что это всё жизнь и несправедливая судьба. Мало кто помнит, что свою судьбу мы решаем сами.
Город был тихим, каким-то неподвижным, наводящим тоску и заставляющий скучать. Я не думаю, что скрывать его название — преступление, скорее всего малый авторский трюк, который помогает избежать некоторых формальностей или объяснений. Но хочу сказать, что в нашем случае, когда (почти) каждый из ныне существующих городишек славится чем-нибудь, а именно: своими достопримечательностями, культурой, ценностями или людьми, то здесь не было абсолютно ничего, что заставляло бы стекаться новых приезжих. Это был самый обычный город. Совершенно ничего не нарушало покоя или обычного хода жизни. Здесь люди рождались, учились, взрослели, обзаводились семьями, старели и умирали. Весьма однообразно и… может быть, даже, совершенно неправильно. Жители тут были гостеприимны, но ужасно недоверчивы. Знаете, наверно это тот самый случай, когда человек, в обиде на своё бытие и существование, пытался мстить всему миру своим отношением к другим, таким же жалким людям. Но я не хочу описывать всё однообразие и предпочту продолжить рассказ.
Завернув за угол и потратив еще несколько минут, молодые люди уже стояли у ограждённой двери, здорово выделявшейся на всём этом захудалом фоне. Мэтт постучал, а Элиза стряхнула зонт от капель и собрала его. Они начали ждать. Через несколько секунд послышались спешные шаги, и дверь с противным звуком отварилась. В проеме показалась темная фигура человека лет тридцати пяти, которой испугался Мэтт. Это был адвокат Пудж. При свете фонаря его высохшее, сморщенное и озлобленное лицо вселяло какой-то страх и наводило отчаяние. Маленькие свиньи глазки быстро окинули их двоих, а полноватые губы скривились в улыбке.
— Я вас ждал. Проходите.
Он распахнул двери, пропуская тех вперед. Элизабет зашла первая и сразу же почувствовала ту атмосферу, которая присутствует во всех домах, кроме нищих. Поклеенные дорогими обоями стены, новая мебель, чистые комнаты — все это вызывало в ней восторг. Она вообще была человеком, чье сердце не принимало ничего, кроме дорогих вещей и высокого статуса. Бедность казалась ей отвратительной. Поэтому, быстро окинув взглядом зал, она поневоле улыбнулась и её обдало тёплом после сырой прогулки по улицам.
— Слева мой кабинет, прошу.
Рабочее место «старого дьявола» — именно так называл Пуджа Мэтт, было уставлено различными наградами, дорогой посудой в стеклянный шкафах, благодарностями, статуэтками и прочей мелочью. Посередине комнаты стоял огромный рабочий стол из красного дерева, с множеством ящиков и выгравированной спереди надписью «R.w.b.k.». На столе были разбросаны документы, папки, какие-то письма и прочие отправления. Валялась ручка, рядом стояла пепельница, а за стол был задвинут такого же материала, ручной работы стул. Подлокотники заканчивались своеобразными резными узорами, спинка и сидение были дополнены красной, мягкой, на вид достаточно дорогой обивкой, а ножки плавно сгибались к низу. Для гостей стояли два красных кресла, именно на них и уселись Элиза и Мэтт. Сам хозяин сел за свой стол, и, сложив руки в замок, откинулся на спинку. Он сидел перед ними в новеньком фраке, с довольно самовлюбленным видом. Хотя у всех адвокатов такой вид — к такому заключению пришёл молодой человек.
— Я очень удивлён вашим визитом, мисс Харис. Если я действительно могу вам помочь, то это настоящая честь, клянусь. — начал тот. — Такой благородный человек как вы, в любом доме станет желанным.
Интересно, слышал ли он сам свой мерзкий писклявый голос? Девушка облегчённо вздохнула и улыбнулась. Он внушал ей отвращение, которое она давно научилась скрывать.
— Я растрогана вашими добрыми словами, вы очень любезны. У меня к вам дело скорее личного характера, господин Пудж. Мне нужно узнать об одном человеке и о его местожительстве на данный момент. Когда-то я была знакома с его семьёй, и мы были в довольно неплохих отношениях, но со временем я потеряла с ним связь.
Тот вскинул одну бровь и усмехнулся.
— Причем же тут я?
— Вы были лично с ним знакомы.
— Как его имя?
— Леон Мартин.
— Откуда же вы узнали, что я был с ним знаком?
— Несколько лет назад вы защищали его в суде, к которому был причастен и мой родственник.
Мужчина чуть нахмурился, наклонился вперёд и поставил локти на стол. Почесав нос подушечкой указательного пальца, тот как будто что-то вспомнил. Элиза повела головой.
— Вы не доверяете мне?
— К чему такие мысли, госпожа Харис? — он издал короткий смешок. — Просто я действительно не понимаю, зачем он вам нужен. Вы говорите, что к делу был причастен ваш близкий, которого убили — вы же про это?
— Именно так. Убитый был моим родным братом.
Пудж оторопел, его лицо приняло удивлённый вид. Та, выдержав паузу, продолжила.
— Я бы хотела лично встретиться с Леоном.
— У вас есть вопросы к тому делу?
— Можно сказать и так.
— Что ж… тогда я должен сказать вам, что если вы имеете к нему какие-то претензии, то это необоснованно. Вы ведь знаете, что случилось пять лет назад?
— Да.
— Господин Мартин — врач, более, чем образованный для своих лет. Если вы спросите у знакомых с ним людей какой на характер этот человек, то, будьте уверены, не получите ни одного плохого слова в его сторону, поверьте! Он очень доброжелателен, честен, бескорыстен и полностью отдаёт себя своей работе. Таких людей как он очень мало. Это тот случай, когда приятная внешность не закрывает собой лживый характер или что-то подобное, понимаете? Леон вышел и сердцем. И даже спустя столько времени, я до сих пор помню его достаточно отчётливо, чтобы судить.
Всё это время молчавший Мэтт захотел открыть рот, но смолк и перевёл взгляд на Элизу. Её лицо помрачнело только для него одного.
— Я знаю это. И я бы хотела извиниться перед ним за одну вещь, которую когда-то сказала.
— Что ж, тогда я напишу вам адрес, — с этими словами он свернул какой-то лист и быстро начёркал на нём то, что обещал.
— Вы не знаете, женат ли он?
— Он холост.
С той встречи прошло уже более месяца, а Элиза становилась всё грустнее и в конце концов поникла совсем. Она больше не смеялась над глупыми шутками Мэтта, не звала в дом гостей, вставала после обеда или не вставала с кровати вообще. Её лицо окрасилось в болезненный оттенок, а сама девушка лишь отмахивалась и говорила, чтобы её не беспокоили. Никто из друзей не знал причину её грусти и отрешения. Приходило множество писем, которые она вскрывала, но не читала. Но никто, кроме несчастного одинокого Мэтта не переживал за неё больше, чем он. По утрам молодой человек стоял у двери её комнаты и не находил себе места.
Мэттью Блэк был из разряда людей очень чувствительных и мягкотелых, податливых, даже в каком-то роде суеверных! Блэк обладал самой обычной внешностью, людей в нём ничего не привлекало, но ничего и не отталкивало. Он был блондином с квадратным лбом и хорошим овалом лица, прямым носом, доверчивыми карими глазами и немного глупой, но славной улыбкой, а происходил из семьи, где было четверо детей, но не было отца. Мать с лёгкостью отпустила его в другой город (хотя тому едва исполнилось восемнадцать), в котором Мэтт нашёл работу сначала носильщика, а затем того увидела Элиза и была поражена его профессиональным знанием английского, французского и даже латыни. Он был наслышан о её красоте, как и все восхищался умом и благовоспитанностью госпожи Харис. Каждый раз, увидев он её или услышав, в сердце Мэтта прокрадывалось какое-то глубокое, тёплое чувство, которое он долго не принимал, а затем смирился и страдал втайне ото всех. Находясь рядом с ней, он испытывал невообразимую боль, и его глаза нередко наполнялись слезами от того, что он не мог ей сказать то, что рвалось из него наружу. Он испытывал мучения, осознавая своё ничтожество и слабость. Он терпел все её упрёки и молчание, но с каждым разом будто дальше ступал в бездну — что так и было.
Но как же радовался этот покинутый и никому не нужный человек по имени Мэтт, когда вместе с такими ужасными вещами осознавал другое — он был для неё единственным, кому та могла доверять и рассказывать всё без опасения быть осуждённой или отвергнутой в своих мыслях. Он стал для неё настоящим другом, можно сказать даже братом, роднёй. Иногда она позволяла себе разговоры по душам и была с ним ласкова, выдавала все свои тайны и делилась мнением по поводу того или иного дела (чаще всего что-нибудь связанное с обществом в целом). Она берегла его, а тот любил Элизу всем своим жалким сердцем.
В очередной раз стоя у её двери, он не выдержал и постучался к ней, но ответа не получил. Зная, что та не спит, он вошёл на свой страх и риск. В комнате не было света вообще, и ещё долго его глаза привыкали к тьме. Через минуту он разобрал её сидящий силуэт на кресле. Она смотрела в окно, подперев лицо своей ладонью, одетая в ночную лёгкую рубашку. Он не видел её лица и не знал, злится ли она.
— Не хотите приказать что-нибудь?
— Нет. Я же просила не беспокоить меня.
Он чувствовал себя потерянным.
— Простите меня, если мои слова покажутся вам дерзкими, но я не могу больше молчать. Если бы вы рассказали мне что с вами, я бы сделал всё, что в моих силах чтобы помочь. Вы не спите уже два дня и всегда молчите. Вы в трауре по своему брату, хотя прошло уже много лет. Поймите — вы себя загубите. Не мучайте ни себя, ни меня. Мне грустно на это смотреть, вы ведь знаете! Что я могу для вас сделать, чтобы вы перестали грустить и рассказали всё о чём думаете и о чём жалеете? Вы несчастны — я это вижу, и у меня разрывается сердце. Почему сейчас, когда вам плохо, вы не можете рассказать мне это — как делали всегда?
— Ты пришёл пожалеть меня? — почти перебив, спросила она и повернула голову. — Ты хочешь сказать, что я должна оставаться равнодушной к такому несчастью, Мэтт? У человека не бывает никого ближе, кроме семьи. Когда кто-то умирает, какое право мы вообще имеем сохранять спокойствие? Генри был моим смыслом жизни и моей душой. Ради него я жила! Ты действительно считаешь, что я слишком холодна или неопытна, чтобы знать такие чувства, так?
— Я не это имел в виду. Я…
— Ну, раз тебе больше нечего сказать, ты можешь идти. Я слишком злюсь для разговора с тобой. Я не люблю беседовать в таком состоянии.
Она в правду не хотела обидеть или задеть его, а поэтому сделала своеобразный жест рукой, означавший, чтобы он ушёл. Её большие глаза были широко раскрыты и смотрели прямо на него. Говорила она как-то грубо, но сдержанно. Воспоминания Элизы о брате заставляли расплываться сердце, но горечь оставалась. Она пересиливала сама себя, благо — это лучше, чем получалось.