1-2
В один осенний день, в одном из домов города, который мы с тобой уже достаточно разобрали, читатель, компания из трёх человек играла в карты. Все они сидели в комнате, являющейся одновременно и кухней, и гостиной. Посередине находился круглый небольшой стол, рассчитанный на четырёх человек, стулья, на которых те сидели, несколько тумб, вешалка с верхней одеждой, небольшой диван, столик и лампа, освещающая эту комнату. Если бы не разные книги, множество журналов, газет, подделок и прочих мелких деталей, то такая просторная комната выглядела бы ужасно скучно и пусто. Окно было немного приоткрыто, и с улицы доносился тихий лай собак какого-то старика, немного начал моросить дождь. Если говорить коротко — это был один из тех уютных вечеров, которыми люди греют себе душу.
На одном стуле, с чашкой в руках сидел молодой человек — Леон Мартин, который держал в свободной руке две заветные карты и своими задумчивыми серыми глазами наблюдал за игрой. Его свежее приятное лицо, нос с лёгкой горбинкой и красная полоска губ делали его весьма симпатичным молодым человеком (я бы даже не побоялась слова «красивый»), а живым и уверенным взглядом, который менялся всё на более отрешённый, тот хотел, как видно, прожечь скатерть. Ему нельзя было дать больше двадцати — двадцати пяти. Он был завёрнут в чёрный тёплый плащ, а его вьющиеся светлые волосы стали похожи на настоящее птичье гнездо. Напротив него, закинув нога на ногу, сидела молодая особа того же возраста. Эту легкомысленную, но упрямую и романтичную (что всегда присуще людям её возраста) натуру, звали Тея Росс. Девушка была дочерью военного, её семья постаралась пустить как можно больше своих корней во все районы города — кстати, весьма и весьма успешно. Тея была чем-то средним между «некрасивой» и «можно смотреть», едва могла умножать в столбик, читала только газеты, старалась понравиться всем подряд, любила пошутить (часто говоря, некстати) и просто невообразимо, невероятно любила всех, с кем была близка по духу. Её небольшие тёмные глаза, тонкий рот, заострённый нос и длинные, тёмные брови, которых доходили почти до самых висков, всегда казались Лео чем-то необычным и притягивающим. И хотя она была маленького роста, какая-то неловкая в движениях, немного худее, чем надо, абсолютно все замечали две вещи: её, как смоль, волосы, доходившее до лопаток и аккуратные тонкие пальцы. К слову, она была чудесной и совершенно простой в своём общении с остальными: рядом с ней люди расслаблялись и отдавали ей себя на попечение, доверяли и рассказывали всё, что рассказывать не стоит. Сейчас, понимая, что вот-вот продует, она была похожа на обиженного ребёнка. Третьим в этой компании был Рио Новелл, который первым выбыл, и чей интерес к игре был утерян, а сам он, замёрзший от холода, закутался в огромное одеяло и давно заснул в сидячем положении, уткнув своё, ещё, по правде, детское лицо в мягкую ткань и видя уже десятый сон. В молчании прошло еще некоторое время, и затем на весь дом разнёсся дикий вопль:
— Ты опять выиграл! Я уже устала! — Тея бросила в раздражении карты на стол.
После этого Лео как-бы очнулся, а младшего аж передёрнуло, и оба уставились на недовольную девушку. Мартин улыбнулся, и, будучи в приподнятом настроении от своего успеха, повторил то же движение и откинулся на спинку стула, скрестив и вытянув ноги.
— Я же говорил тебе, что ты проиграешь. Тебе везёт только по пятницам.
— Сегодня и есть пятница!
— Ну, значит, не везёт никогда!
И оба посмотрели друг на друга: Тея — с притворным презрением, он — едва сдерживая смех, а после разразились хохотом. Далее, наконец успокоившись, они вдвоём начали шутить обо всём, что было им только разрешено и о чём те сами хотели. На самом деле г-жа Росс не имела никого ближе, кроме как самого Лео. Её привязанность к нему, порывы нежности (в которых она заключала его в объятия и клялась вечно быть рядом) были обычным делом — так та выражала свою бескорыстную любовь и показывала свою мягкосердечность. Это было полностью взаимно. Молодой человек души в ней не чаял, она стала его стержнем и заставляла двигаться дальше, быть сильным душой и умом, в конце концов достойным человеком. Они были «большими детьми» — и сами это признавали.
— Когда я вас вижу, я не могу описать что чувствую, — сказала, разнежившись Тея и посмотрела сначала на одного, а затем второго. — Я люблю вас и за каждого могла бы не думая отдать всё, что имею.
Ещё немного посидев, она встала и сказала, что уже поздно, потом долго уговаривала Лео её не провожать, но своё недовольство встретила сердитым взглядом, который прекрасно поняла и смирилась. Взяв того под руку, и чмокнув в щёку на прощание сонного Рио, та наконец ушла.
После их ухода, сидя с одеялом, парень начал ждать и размышлять о чём угодно, лишь бы занять себя мыслями. Внезапно он вспомнил, как две недели назад потерял свой зонт и ему сделалось так обидно и досадно, что он нахмурился и выругался себе под нос. Немного покопавшись в себе, он случайно отметил одну вещь, которая показалась ему важной — он относился к некоторым вещам и даже людям очень равнодушно. Он не нравился сам себе, делал всё новые выводы о своём характере, затем находил какие-то свои привычки очень эгоистичными и неправильными. Вскочив в бешенстве, Рио начал мерить шаги от ванной до входной двери.
Вообще он погружался в себя всё больше и больше. Что он любит? Читать, ездить верхом, разговаривать по душам, гулять с Теей вечером и… всё? А! Ещё он любит Лео! При этой мысли он резко остановился и его лицо стало пунцовым. Наконец, чтобы вообще облениться, он начал думать именно о нём. Рио вспоминал его привычки: то, как «господин Мартин» любил пообсуждать с кем-нибудь из его коллег вопросы медицины, посидеть с газетой в руках, забросив ноги на табурет, а затем, вычитав какую-нибудь статью про очередное открытие, вслух комментировать это. Рано утром тот вставал и, умываясь, напевал какую-то песню себе под нос, звал второго на завтрак, пил свой кофе, а затем быстро собирался и уходил. Нередко Рио заставал его задумчивым, погружённым в свои мысли: он был серьёзным, грустным и спокойным. И тогда в голове у него всплывало множество мыслей: о чём он думал? О ком?
Рио стал замечать, что Тея заглядывает к ним уж очень часто. Нет, он был рад этому — он любил её настоящей братской любовью. Но что заставляло её сидеть у них целыми днями? Что заставляло звать к себе? Резко в голове у него пронеслась мысль, заставляющая в судороге сжаться горло.
Наконец, вернувшись, Лео стал перебирать свои книги, одновременно протирая их и складывая обратно на полку. Он делал это раз в месяц — так он был предан своим воспоминаниям. Всё это время Новелл следил за ним глазами и молчал.
— Ты любишь Тею? — спросил он, весь в ознобе.
— Люблю, — отозвался тот, стоя к нему спиной и занимаясь любимым делом.
— Очень?
— Конечно!
— Я так и знал. А думаешь ты всё время о том, как бы позвать её замуж, верно?
На секунду повисла тишина, а затем Мартин развернулся к нему на пятках и сделал вопросительный знак головой. Рио посмотрел на него таким взглядом, будто бы мог выбросить в окно. Молодого человека осенило, и он усмехнулся.
— Две недели назад кто-то признался мне в любви и получил взаимность. Разве нет?
Рио кусал себе губы, смотрел в его глаза и понимал, что тот раздражает его как никогда. Это была дикая ревность, которая впервые (!) в жизни посетила его сердце, и которую он не мог никак подавить. Потом ему сделалось невероятно грустно, он почувствовал себя одиноким и брошенным. Второй это прекрасно уловил.
— Ты действительно думаешь, что я её люблю?
— Тогда как ещё это объяснить?
— Что именно?
— Вы столько лет знакомы, она часто приходит к нам, и вы разговариваете по несколько часов! Именно так люди себя и ведут, когда любят.
— По-твоему это любовь? — с ненаигранным удивлением спросил он. — Да, непременно — это тоже! Но она дружеская, построенная на доверии и взаимопомощи, понимаешь? С ней я вырос, она мне как сестра: мы жили в одном доме, воспитывались одними людьми — это так. А ты… — Лео посмотрел на него с особой нежностью — в последнее время он всегда смотрел на него именно так, — ты — другое. Тобой я дышу. Это что-то такое, что я не могу описать. Такого слова, похоже, нет. Я бы назвал это не любовью… знаешь, когда люди женятся, заводят семью, а потом кто-нибудь из них уходит на сторону, даже бывает оба… это не то. Может быть, душевность? Не смотри на меня так, сейчас я объяснюсь. Душевность в плане того, что я полностью отдаю себя тебе, уважаю твои взгляды, хоть и часто с ними не соглашаюсь, и…
— Разделяю твою грусть, так? — перебил Рио. — Предан тебе и всегда откровенничаю?
— Именно! Ещё пытаюсь быть с тобой заботливым, горжусь тобой, и тем, чего ты добиваешься. Душевность сейчас — то же самое что и искренность, но я так не думаю.
— А! Тоесть именно душевность ты бы назвал любовью?
— Да. Я бы переименовал эти два чувства. Я понял это совсем недавно. Просто я как будто чувствую тебя даже на расстоянии.
Наступила пауза. Внезапно Лео стало страшно. Ему показалось, что такой правдой он всё разрушил. Если его слова и такая искренность задели или оскорбили его? Всё же — они не мужчина и женщина. И внезапно ему представилась картина, где Рио говорит ему о том, какой он отвратительный или что-нибудь подобное. Ему стало душно. Новелл тем временем хранил молчание.
— Прости, я обидел тебя?
— Хм… нет. Просто я понял, что последнее, что я хочу видеть перед смертью — это твоё лицо.
Буквально через две недели весь город взревел от убийства адвоката Пуджа. Его нашли застреленным у себя в кабинете, лежащим на полу, с открытым ртом и застывшим от ужаса лицом. Нашла его служанка (по совместительству — любовница), которая, как сама сказала, пришла спросить, не нужно ли ему чего-нибудь. По её же словам выстрела она не слышала, а в дом никто не приходил. Странные обстоятельства этого происшествия заставили пасть все обвинения на несчастную молодую девушку, со слезами на глазах заявившую, что она ни в чём не виновна. Чуть позже, будучи под стражей, она перерезала себе горло осколком от стеклянного стакана.
Детей перестали выпускать одних на улицу, а поодиночке никто не гулял. Это событие настолько потрясло обычную суету, что теперь по улицам ходила полиция, искали убийцу — это было труднее всего, так как каждый признавал, что Пуджа никто не любил, его терпеть не могли, он у многих вымогал деньги, вообще был ещё тем «сукиным сыном», и под подозрением находились чуть ли не десятки людей. Что было делать? Никто не знал, проводилось тщательнейшее расследование. Установили калибр пули, затем начали проверять каждого из двадцати трёх человек, у кого соответствовало оружие. Число сократилось до пяти — и у каждого были свои мотивы.
***
— Господин Миллер, действительно ли вы думаете, что этого гадкого человека убил кто-то из клиентов? Я готова поспорить с вами лично, что к этому причастна служанка. А причина ясна и так — ей надоели его издевательства! Мы ведь знаем, что он с ней делал! Господи… Кенни! Сядь уже и не мозоль мне глаза, умоляю! Давай вместе подумаем.
Итак, после этих слов офицер полиции — Кенни Миллер, чьё озадаченное лицо было мрачнее туч, повернулось к Элизе, сидевшей на его кресле и хмуро глядя в его зрачки. Они были давними друзьями. Офицеру можно было спокойно дать лет за тридцать, внешностью он походил на настоящего американца, а его нравы скорее основывались на принципах, чем на собственных взглядах. Он был достаточно образован, разбирался как нельзя лучше в своей работе, был человеком правильным, но не имел семьи. Женщины всегда уходили от него — раздражала их как раз та самая «правильность» и уступчивость во всех отношениях. Он носил чёрные усы, его волосы были всегда причёсаны назад, густые брови часто сходились из-за недовольств или задумчивости, а синие глаза смотрели на мир с некой осторожностью, но невероятной добротой. Людей он, конечно, обожал.
А сейчас, раздражённый тупиком в деле, он навёрстывал круги по комнате в участке, поглаживая свой подбородок указательным пальцем. Он всегда звал Элизабет и советовался с ней — она была его совестью. Обладая нестандартным умом, она помогала ему во всём, в чём находила смысл и что интересовало её саму. В его глазах девушка стала настоящей ходячей подсказкой. Часто она выдвигала такие идеи, которые никогда не приходили ему в голову, но которые в конце концов становились завершающими и помогали дойти до финала. Он обратился к ней и сейчас. Им подали чай.
— И всё же, — сказала та, обмахиваясь какой-то папкой, — я остановлюсь на этом. В один прекрасный день, когда он снова приставал к ней, она не выдержала, взяла пистолет и пристрелила его.
— Откуда у неё был пистолет?
— Откуда-нибудь! В конце концов она взяла его у самого Пуджа. Тебе мало того, что она покончила с собой?
— Это слишком просто! Разве она не знала, что потом её посадят?
— Ты говоришь так — будто не знаешь женщин. Тогда я скажу тебе сама. Ничто и никто так не жесток в этом мире — как мы. Когда женщина любит — она способна быть нежной и заботливой, она посвятит тебе всю свою жизнь, она подарит тебе лучшие годы, загубит себя для тебя, но при одном условии — если ты будешь любить её и уважать. Иначе, если ты её обидел или сделал то, что оскорбило её честь, то станешь самым несчастным человеком на свете. Сначала она перестанет с тобой разговаривать, а молчание — самое ужасное оружие, ты должен сам это понимать. Пока она молчит и игнорирует тебя — в душе у неё будет творится настоящий хаос, зная все твои слабые места…, а она будет их знать, потому что все мужчины так глупы, чтобы не скрыть то, что делает их в чьих-то глазах уязвимыми, особенно — в глазах женщины. Она надавит на тебя, заставит почувствовать себя жалким и беспомощным, Кенни. Ужасно! И даже если она и вправду любит тебя, то никогда не станет выдавать свои страхи — на всякий случай. На случай, если ты сделаешь что-то непростительное. К чему я это? В нашем случае то же самое. Обычная психология, если задуматься!
Миллер, пораженный холодом и спокойствием, с которым та говорит об этом, невольно усмехнулся.
— Ты неправа. Из-за того, что он так обращался с ней, она не могла убить его. Не все женщины такие, как ты говоришь. И кстати, что сильнее в ущерб собственной гордости — быть униженной или взять на себя кровь человека? Разве не убийство самая низшая точка, до которой можно дойти?
Невольно на её лице, на мгновение, проскочила злоба, а затем сменилась на равнодушие. Внезапно он стал для Элизы раздражительным.
— Скажи мне, — между тем продолжал он, обращаясь к ней, — разве бы ты пошла на убийство в такой же ситуации?
— Да, Кенни. Пошла бы. Я бы заставила этого человека умирать долго и мучительно. В укор ему же. Ну, хватит!
Она встала и ушла. А он ещё долго думал над её словами.