Прекрасное разнообразие

После этой викторины меня больше не посылали в летние лагеря для молодых дарований, и я стал проводить больше времени с Максом и Беном. Мы катались на велосипедах, вырезали перочинными ножами деревянные фигурки и пускали во время ливня теннисные мячики по водосточным канавам. Никто из нас — полуподростков-полуюношей — еще не имел дел с девчонками. Мы совершали подвиги на близлежащем карьере или в пруду за нашим домом. Макс, очкастый, загорелый и босой, — наш вожак; Бен, приземистый и коренастый, но с тонким голосом, — у него на подхвате, он часто служил мишенью для наших шуток. Ну а я — их публика, слушатель и наблюдатель. Я не унаследовал отцовского аналитического ума, но у меня была его отстраненность от происходящего; иногда я чувствовал, что как будто послан к людям для того, чтобы наблюдать за их поступками и запоминать их.

— В атаку, Нат! — кричал мне Макс. — Мы возьмем эту крепость и обрушим эти скалы на Бена!

Был летний день, мы играли в карьере. Я рассматривал песчаник и кусочки кварца, хрустевшие у нас под ногами, и никак не разделял энтузиазма Макса.

— Давай лучше что-нибудь построим, — предложил я. — Каменный храм, например.

Макс презрительно скривился:

— Там сидит человек, мы должны взять его в плен.

Он показал на каменную насыпь, за которой прятался Бен. Словно услышав его слова, враг издал протяжный вой, однако из-за укрытия не высунулся.

В отличие от Макса, для меня камни были не просто оружием. Как ни неприятно в этом сознаваться, я все еще интересовался тем, откуда они появились: какие геологические процессы — разлитие лавы или что-то другое — породили эти скалы?

Макс вышел из укрытия, принес свои извинения Бену и прошел мимо меня с тем презрительным выражением лица, которое предназначалось только для предателей и двойных агентов. Он нуждался в помощи, а я не оправдал его надежд.

В это же время моя мама, всегда интересовавшаяся зарубежной культурой и особенно одеждой, вступила в клуб, называвшийся «Леварт», [22] и вскоре его возглавила. Члены клуба ходили друг к другу в гости и, сидя в гостиных, обсуждали дальние страны. Кроме того, они готовили экзотическую еду, индийскую, тайскую или греческую, собирали иностранные вещички ручной работы и строили планы совместных путешествий. Я мог теперь застать дома таинственную полутьму, запах кориандра и душистого базилика, а также дюжину домохозяек, сидевших в нашем «зале» с бокалами вина в руках. Они были бы уместнее где-нибудь на пляже, в шезлонгах под тентами, за чтением пикантных романов. Как-то раз я подслушал, как мама говорит им во время «полинезийского» ужина:

— Представьте, каково это — носить юбку из цветков гибискуса!

Сама она в этот момент сидела на диване в юбке из простой шотландки, положив ногу на ногу. Щеки ее разгорелись от вина, а в ушах поблескивали нефритовые сережки. Гостьи улыбались и кивали, и маме их присутствие было явно приятно: она ведь столько времени провела взаперти со своим равнодушным к соблазнам мира мужем и странным сыном и только теперь нашла занятие лично для себя, пусть это и была всего лишь болтовня с соседками или весьма умеренные скандалы, когда кто-нибудь из их родственников заявлялся в экзотической одежде дикаря, сверкая голой грудью.

Отец тем временем проводил время в компании Чарльза Мингуса и за решением непонятных простым смертным физических задач. По утрам он уезжал в колледж раньше, чем я просыпался. Мы ужинали вместе, но по большей части молчали, не зная, что друг другу сказать. Многие годы мы говорили о предстоящих мне олимпиадах по физике и образовательных программах по математике и теперь не могли найти новых тем. Отец отводил взгляд, смотрел то на коврик, то в окно на деревья сада. Однажды вечером после продолжительного молчания мама сказала:

— Сэмюэль, ты не мог бы сделать хотя бы небольшое усилие, чтобы вернуться на эту планету? Ну неужели тебе так сложно спросить, как мы провели день, или немного поболтать о погоде?

Отец оторвал взгляд от пола и улыбнулся нам кроткой улыбкой.

— Привет! — сказал он. — Как дела?

— Поздно уже, — вздохнула в ответ мать. — Попробуем в следующий раз. — Она вручила мне блюдо с каччиаторе [23] и добавила: — Натан, пожалуйста, положи отцу побольше!

Его как бы наказывали и поощряли едой. Я взял в руки глазированное блюдо. На рисунке, выполненном синим марокканским кобальтом, были изображены маленькие острова в форме цыплят на фоне сапфировых берегов. Даже не поглядев на отца, я переложил в его тарелку несколько кусков курицы и полил их соусом. Он сидел с печальным лицом и держал наготове вилку и нож.

— Вы относитесь ко мне как к ребенку, — буркнул он нам.

Мама, как раз приносившая из кухни следующее блюдо, ответила:

— А почему мы к тебе так относимся, ты подумал?

Мы с отцом продолжили ужин в молчании.

Мои родители поженились через три месяца после знакомства. Во время учебы в колледже в Мэдисоне и по его окончании мама ходила на свидания с дантистами, бизнесменами, адвокатами — в основном мужчинами гораздо старше ее, которые любили рыбалку и платили алименты бывшим женам. Я думаю, что она переносила на них чувства, предназначавшиеся ее отсутствовавшему отцу. Их имена и фамилии звучали странно: что-то вроде Брюстер Макинтош или Джимми Баттеруорф. Она, несомненно, собиралась выйти замуж и нарожать кучу детей. Кроме того, она мечтала пожить за границей, например поступив на дипломатическую службу. Но затем умерла тетя Беула, и маме достался дом. У нее не хватило духу продать его или сдать в аренду, и потому она вернулась в родной город. Вскоре после этого на вечеринке, которую устраивала жена одного из профессоров, она встретила моего будущего отца. Он только что окончил аспирантуру в Стэнфорде и устроился в местный университет ассистентом по кафедре физики.
Прекрасное разнообразие | Доминик Смит | страница 14 | LoveRead.ec

Страница

— Он стоял в стороне от всех, совершенно один, и держал в руках тарелку с картофельным пюре, — рассказывала мне мама. — В те годы его борода выглядела почти что стильно — это называлось «борода в стиле Ван Дейка». Он был во всем черном и выглядел как поэт откуда-нибудь из Страны Басков. Он долго на меня смотрел, а потом набрался храбрости и подошел. На всей вечеринке только мы двое не были связаны узами брака.

— Ну и о чем он тебя спросил? — поинтересовался я. — Можешь ли ты решить квадратное уравнение?

— Ты не поверишь, но он спросил, не хочу ли я сходить послушать современный джаз? Он вел себя очень робко, но мне это нравилось. Говорил тихо и при этом тщательно подбирал слова. А слушал он меня так, что мне казалось — я могу рассказать ему про себя все на свете.

Мама сложила руки на коленях и улыбнулась. Я попытался представить своих родителей, флиртующих в комнате, где толпятся люди в твидовых пиджаках. Потом — как они сидят в прокуренном мэдисонском клубе, где-нибудь в подвале, и слушают сложный, с перебоями ритма, джаз. Интересно, о чем они говорили? Неужели мой отец мог когда-то показаться ей очаровательным? Теперь, спустя пятнадцать лет говорить им оказалось почти не о чем. Их общение состояло из длинных драматических пауз и скрытой враждебности, стертой, как постоянно полируемая бронза.

После той злосчастной викторины отец долго не мог прийти в себя, хотя и пытался по-своему справиться с депрессией. Он стал регулярно уезжать в командировки на Стэнфордский ускоритель: там он работал над каким-то совместным проектом. Иногда он возвращался оттуда с видом проигравшегося азартного игрока: руки засунуты глубоко в карманы, красные глаза опущены вниз. Он рассказывал о каких-то бесконечных данных, о неудавшихся столкновениях, о конкурентах-ученых, которые добились больших успехов. Я помню, как после таких возвращений он заходил ко мне в спальню (мама отказывала этой комнате в более благородном названии из-за постоянного беспорядка) и останавливался, глядя на меня невидящими глазами. О чем он думал? О вызывающих синее свечение столкновениях электронов? О медной трубе, доходившей до разлома Сан-Андреас? Я притворялся спящим, а он все стоял посреди комнаты. Я не могу сказать точно, о чем он думал, но, скорее всего, он приходил ко мне за утешением. После всех этих неудачных столкновений элементарных частиц он хотел удостовериться в том, что его сын по-прежнему мирно дышит и в мире, где правят движение и сила гравитации, царит гармония.

В это время отец подружился с Уитом Шупаком — коллегой по кафедре, недавно разведенным, увлекающимся, как и отец, производством домашних напитков. Именно Уит подсказал отцу столь памятный мне рецепт «пищи для ума». А в прошлом он был настоящим астронавтом: майором ВВС, который в начале 1970-х годов провел два месяца на околоземной орбите. Поговаривали, что, пока он там крутился, у него что-то соскочило в голове и он приземлился совсем другим человеком. Мои родители его как бы усыновили: Уит болтался у нас в доме с утра до вечера, оставался на ужин и несколько раз в неделю ночевал в гостевой комнате.

По-видимому, моего отца очень занимало то обстоятельство, что Уит видел нашу маленькую голубую планету со стороны. Пустота и темнота космоса, огромные расстояния — эти вещи интересовали отца, и астронавт в них разбирался. Что касается мамы, то Уит был в восторге от того, как она готовит, а кроме того, он мог починить в доме что угодно. Он становился просто счастлив, когда ему поручали какую-нибудь давно назревшую работу: срубить засохшие деревья в саду, убрать с балок дома осиные гнезда, покрыть лаком садовую мебель. Как-то раз я спросил у мамы, почему Уит у нас постоянно околачивается, и она ответила:

— После возвращения из космоса Уит все время искал себе команду. Он из тех людей, которые не могут оставаться в одиночестве.

Это был здоровенный мужчина с квадратной челюстью, рыжей шевелюрой и походкой, как у рестлера. Единственная экскурсия в космос оказалась для него тем же, что для несостоявшейся рок-звезды единственный записанный в молодости хит. Если мы устраивали вечеринку в доме или жарили барбекю во дворе, то среди гостей всегда можно было увидеть Уита, ухватившего за пуговицу кого-нибудь из мужей маминых приятельниц по «Леварту» и втирающего ему про силы, действующие при старте ракеты, или про вид на Землю из космоса. Он иллюстрировал свои рассказы движениями вилки, показывая угол подъема. В неполадках, случившихся с его головой, он винил космическую пыль:

— С тех пор я стал другим человеком. Это кружение даром не проходит.

И он поворачивался вокруг своей оси с поднятыми руками, словно показывал в медленном движении какое-то танцевальное па.

Выйдя в сад, Уит обычно срывал яблоки прямо с яблони и тут же поедал их. Однажды, укусив красное яблоко сорта «макинтош», он стал рассказывать про свою бывшую жену: она бросила его или, точнее, ее увел другой астронавт — Чип Спейтс, побывавший на Луне.

— А я удачно избавился от старого багажа, — заключил Уит.

В этот момент мы втроем — я, отец и Уит — направлялись к ручью. Позади нас, на лужайке перед домом, расположились за деревянными столами двадцать членов клуба «Леварт», поедая приготовленную на вертеле свинину с бататом. Мы с отцом по-прежнему дичились друг друга.

— Когда я был на орбите, — рассказывал Уит, — они дали нам с собой такие тюбики с яблочным джемом. Я, когда его ел, всегда мечтал о настоящих яблоках — огромных таких, сорта «бабушка Смит».

Я к тому времени уже успел прослушать все истории Уита, касавшиеся предполетной подготовки и его шести недель на орбите: и о большой центрифуге — «колесе», на котором Уит крутился в военно-морской Лаборатории ускорения, и о еде на орбите, которую он называл «ужином для телевидения», и о снах в невесомости, и об адском холоде Луны.

Там, в тишине космоса, когда под ним проплывали земные континенты, Уит стал писать стихи. К сожалению, они унаследовали черту, портящую и его речь: малапропизм. Уит постоянно путал похожие слова и выражения. Он мог сказать «настающий мужчина» или «абонент в бассейн». Расспрашивая меня о школе, он интересовался, пишут ли теперь «диктаты». Единственное его стихотворение, которое я прочитал, называлось «Космические рецепты». Оно начиналось строчками: «На орбите нет ножей столовских, / Тут сосут пюре по-стариковски…» Это был небесный плач по земной кухне. Моей маме нравилось это стихотворение.

Мы с отцом и Уитом отошли уже довольно далеко от столов, за которыми сидели гости.

— Космос, Натан, — это великий учитель, — вещал Уит. — Лучшие уроки я получил там, наверху. Одиночество. Звезды вместо друзей. Не всякий пожелает такой воскресной прогулки.

— А я бы полетел, — сказал вдруг отец, засовывая руки в карманы.

— Я бы тоже хотел туда вернуться. Но НАСА стало, как фирма Ллойда из Лондона, — воплощением консерватизма. Всего боится. На Луну летали — не боялись, мать ити.

Уит употреблял только два ругательства: «мать ити» и «ёперный театр».

— А вы фотографировали там? — спросил

— Немного. Но вот в этой ячее, — он приложил руку к голове, — хранится множество картин.

Члены клуба «Леварт» тем временем затянули какую-то народную гавайскую песню, а двое из них нацепили солнцезащитные очки и принялись отплясывать, не выпуская из рук бокалов с тропическим пуншем. Уит посмотрел на них и сказал:

— Ёперный театр!

— Иногда мне кажется, что клуб «Леварт» — это просто прикрытие для пьянства, — заметил отец.

— Ну-ну, не надо так резко, Сэмюэль, — ответил Уит. — Этим людям совершенно необходимы экзотические боги и пикантная пища. Это всякому понятно.

Мы прошли по берегу ручья к возвышавшемуся поодаль крутому склону холма. Взобравшись на него, мы сели на траву у обрыва и стали смотреть на закат. Края облаков, недавно выглядевшие оловянными, были теперь шафрановыми и пурпурными.

— Солнце село, — сказал я.

Отец и Уит переглянулись, а потом отец сказал:

— Мы не пользуемся такими терминами.

Уит вздохнул.

— Какими терминами? — спросил я.

— «Вставать» и «садиться». Когда Уит висел там, в космосе, и наблюдал вращение нашей планеты, он понял простую вещь: Солнце не садится и не встает.

— Это я знаю, — сказал я.

— Да! — подхватил Уит. — Правильнее говорить, что садится и встает Земля. Это тоже не совсем точно, но гораздо умственнее.

Я вытер яблоко, которое принес с собой, и хотел было его укусить, но Уит вдруг протянул руку и отобрал его у меня. Он зажал его пальцами сверху и снизу и стал вращать.

— Иногда тела вращаются столько так, что ты этого просто не замечаешь. А иногда с орбиты Земля кажется старым шаром от боулинга, который медленно катится по направлению к тебе.

Мы помолчали. Свет заходящего солнца вспыхнул в последний раз, а потом стал быстро идти на убыль.

— «Земля села» — это звучит странно, — заметил я.

— Не все странное ложно, — ответил отец, обращаясь к наступающей тьме.

— Я думал, что Солнце там будет выглядеть желтым, как у нас, — продолжал Уит, — а ничего подобного. Оно белое с просинью и абсолютно круглое. Больше всего оно напоминало мне дуговую лампу — у нас были такие на мысе Канаверал. И такое яркое, что без фильтра нельзя смотреть.

— Ну и как же выглядит там закат Земли? — спросил я.

— Ага! Смотри, он начинает врубаться! — кивнул Уит, обращаясь к отцу. — А вот как. Впервые я это видел над Индейским океаном. Вдруг вижу: Солнце стало как будто поплоще. По Земле побежала темная тень, и бежала она до тех пор, пока не потемнела вся та половина, которая была повернута ко мне. Вся, кроме кольца света на горизонте. Но Земля-то продолжала вращаться! И тут смотрю — ёперный театр! — солнечный свет из белого превратился в оранжевый! Потом стал красным, пурпурным, и вдруг — голубым! У меня кровь застыла в жилках. Это был какой-то бриллиантовый взрыв. Я без шуток ожидал, что сейчас прилетят ангелы.

— Вы не могли бы вернуть мне яблоко? — спросил я.

— Без вопросов! — Уит протянул его мне.

Мы сидели на краю холма до самой ночи, пока над нашими головами не появилась Полярная звезда. Уит рассказывал о семействах частично заряженных частиц:

— Сначала они ведут себя тихо. Осторожно выбираются на дорожку, а потом вдруг как рванут — и ломят к финишу быстрее электронов.

— Да, иногда они подкрадываются незаметно, — подтвердил отец. — Частично заряженные! Ты можешь это себе представить? Все равно что растущая половина яблока.

Они оба замолчали, видимо обдумывая вероятность появления такого яблока. Далеко внизу, в саду, члены клуба «Леварт» зажигали фонарики. Оттуда едва доносились звуки экзотической музыки.

11

Шел 1984 год. Это был год, когда два астронавта впервые в истории совершили выход в открытый космос непристегнутыми и когда два физика получили Нобелевскую премию за открытие новых, так называемых полевых элементарных частиц W и Z. Для отца эти частицы были чем-то вроде вещественных доказательств, представленных в суде: само их существование прямо противоречило той теории, которую он разрабатывал.

— Я встречался с этими ребятами на конференциях, — рассказывал он. — Один голландец, а другой итальянец. Один раз я даже поделился с ними данными, полученными на Ускорителе.

Разговор происходил на следующий день после объявления нобелевских лауреатов. Голос отца звучал спокойно, но тогда я думал, что он преувеличивает значение своей работы. Однако оказалось, что нет: когда я впоследствии листал научные журналы того времени, имя Сэмюэля Нельсона действительно упоминалось в статьях, посвященных экспериментам, за которые была вручена премия.

В том же году отец раскрыл мне тайны половой жизни. Это случилось после того, как мама обнаружила у меня под кроватью журнал под названием «Рибальд» и потребовала от отца, чтобы он со мной поговорил. Журнал был открыт на странице с картинкой, на которой мужчина и женщина занимались «взаимным оральным удовлетворением», как назвала это мама. Она позвала нас с отцом и предъявила нам журнал, взяв его двумя пальцами:

— Сэмюэль, он прятал это под кроватью!

Я был сведен к грамматическому третьему лицу.

Отец держал в руках номер журнала «Сайентифик америкэн»: мама оторвала отца от работы. Она протянула «Рибальд» отцу. Он взял его и с некоторым испугом поглядел на фотографию с «удовлетворением». Мать прищелкнула языком и объявила:

— Сэмюэль, тебе необходимо с ним поговорить как отцу с сыном!

После этого она покинула помещение, прикрыв за собой дверь. Я ожидал, что отец будет нервничать, однако он спокойно положил свой журнал на комод, а потом уселся на мою кровать. Порножурнал он держал обеими руками, словно тот весил не меньше толстого телефонного справочника. Я сел в кресло напротив него. Он полистал страницы, но на лице его не отразилось ничего, кроме легкого любопытства.

— Они, похоже, питают пристрастие к черно-белым парам, — заметил он.

— Это точно, — подтвердил я.

— Пубертатный возраст — это время, когда начинают просыпаться нейротрансмиттеры. Ты знаешь, как Уит называет секс?

— Как?

— «Время вау». Он говорит, что никогда не перестает думать о сексе.

— А ты его как называешь?

— Я? Не знаю. Не думал… — Он помолчал, а потом спросил, указывая на журнал: — Тебя эти вещи интересуют?

— Ну… немного.

Отец развернул «Рибальд» и показал мне картинку: мужчина с волосами, завязанными в «конский хвост», совершал половой акт с женщиной, опиравшейся о дерево.

— У тебя есть по этому какие-нибудь вопросы?

— Да вроде нет.

— Тогда спрячь журнал так, чтобы его не нашла мама. Лучше всего в гараже. Она туда никогда не заходит.

Он встал с кровати, забрал свой журнал и направился прямиком в кабинет — читать о новых разработках полистиролов и слушать «Гигантские шаги» Джона Колтрейна. [24] То, как обыденно он говорил о сексе, разрушило в моих глазах всю мистическую ауру этого занятия. Даже мамино пуританское негодование от присутствия в ее доме порнографии больше соответствовало моему юношескому интересу к сексу.

Мы втроем — Бен, Макс и я — забирались в наш гараж и там, среди поломанных газонокосилок, пожарных насосов, аппаратов для приготовления пива в домашних условиях и старых стульчаков, подолгу перелистывали пожелтевшие и потертые страницы порножурналов. Зимой, выдыхая пар, или «драконье пламя», мы обсуждали позы на картинках, подвергая сомнению их возможность: разве может женщина так выгнуть ногу? Разве может член быть такого размера и так согнуться? Мы рисовали на бетонном полу человечков в разных позах, доказывая свою правоту. Мы выдвигали предположения о том, как совокупляются различные пары, в том числе наши родители и домашние животные.

Вскоре после этого Бен и Макс дезертировали: они завели себе подружек. Хуже того, Уит Шупак, главный ремонтник в нашем доме, пригрозил очистить гараж. Мысль о том, что наша коллекция может послужить его «времени вау», мне не понравилась, и потому я сжег журналы в лесу за садом. Я смотрел, как они горели, и чувствовал, что в моей жизни наступает новая эпоха.

12

Отец, как и обещала мама, приехал ко мне в больницу с Уитом. У отца был вид человека, который не понимает, куда попал: он с ужасом смотрел на больничные каталки и людей с забинтованными головами. А когда он вошел в мою палату, то его бледное, да еще и освещенное лампами дневного света лицо показалось мне чуть ли не мертвым. Он молча переводил взгляд с меня на светящиеся лампочки приборов у кровати.

— Привет, маленький индеец! — поприветствовал меня Уит, встав в изножье кровати.

Голос у него был светлый, пунктирный, с оранжевым оттенком.

Отец похлопал маму по плечу и подошел к кровати, подозрительно разглядывая капельницу. Я же смотрел на переплетение волос в его бороде: седые и черные нити, ведущие ко рту.

— Привет, сынок! — сказал он. — Синтия, чего ради тут стоят все эти приборы? Ему не хватает кислорода?

— Постарайся говорить о чем-то хорошем, — попросила его мама. — Говори о чем-нибудь… вообще.

— Отлично, — тут же подчинился отец. — Поговорим об общих вопросах. Натан, тебе, наверное, будет интересно узнать, что Стэнфордский линейный ускоритель… Ты слышишь меня? Синтия, что там капает?

— Просто глюкоза, витамины. Врачи говорят, что он понимает речь, несмотря на шок.

— Эй, парень, я привез тебе подарок! — окликнул меня Уит.

Он вынул маленький сверток и осторожно поставил его на поднос, лежавший у меня на коленях. Я смотрел на золотую фольгу и тщательно подвернутые уголки.

— Разверни! — сказал Уит.

— Он, похоже, не может, — вмешался отец.

— Чепуха! — отрезала мама. Она взяла мои руки и положила их на золотой сверток. — Натан, хочешь порвать эту фольгу и увидеть, что там внутри?

Я кивнул. Уит и отец заулыбались, а мама в сильном волнении приложила руку к горлу. Это был первый знак, что я понимаю их. Мама положила мои руки рядом со свертком и сняла фольгу. Я попытался подвинуть сверток к себе. Пальцы не слушались. Как будто между кожей и суставами образовалась пустота. Наконец я почувствовал, что у меня в руках картонная коробка размером с обувную, и поднял крышку. Внутри лежал вытянутый кусок пластика, прикрепленный к чему-то вроде мотора.

— Сделано с модели, — сказал Уит. — Это точная копия той ракеты, на которой я летал.

— Чудесно! — воскликнула мама.

— Первая ступень еще не отошла, — добавил Уит. — Ракета выглядит как в момент отрывания от Земли.

— А, космический корабль? Отлично! — одобрил отец.

В этот момент все, не исключая и меня самого, совсем забыли, что мне уже целых семнадцать лет.

Уит забрал у меня из рук ракету, изобразил старт и принялся описывать круги вокруг кровати, показывая, как она летает. Ракета то возносилась к потолку, то проносилась мимо моей подушки и резко устремлялась к полу. В конце концов она приземлилась на моем животе. Я засмеялся.

— Натан, ты понимаешь, кто мы такие? — спросил вдруг отец.

— Не торопи события! — цыкнула на него мама.

— Погоди немного, и он справится! — выразил уверенность Уит.

— Ну, я просто хочу удостовериться… — сказал отец.

Он наклонился поближе ко мне, так что я почувствовал тепло и запах из его рта, и попробовал заглянуть мне в глаза. Я смотрел за окно и видел белку, скакавшую с ветки на ветку дерева.

— Натан, посмотри на меня минуточку, — попросил отец. — Ты знаешь, кто я такой? Я твой отец. Я учил тебя алгебре и геометрии на нашей кухне начиная с семи лет. Ты помнишь, как нарисовать параболу? Если помнишь, кивни.

— Сэмюэль, перестань, пожалуйста! — сказала мама.

Отец ухватился за спинку кровати обеими руками. Я показал рукой за окно: мне хотелось, чтобы они увидели то же, что я.

— Смотри-ка, белка! — воскликнул Уит. — Привет, подружка! А толстая какая, а?

— Мы для него чужие люди, — сказал отец. — Вот так, растишь сына, учишь его всему, что знаешь…

— Он слышит тебя, — предупредила мама.

— …и в конце концов выясняется: все зря, потому что время все уничтожает. Мой сын жив, но после аварии у него другое сознание. Вот вам аргумент против доброго Бога. Пожалуйста, вот он, любуйтесь! Нет, я никогда этого не пойму…

— Замолчи немедленно! — потребовала мама.

— Сэм, пойдем-ка лучше выпьем кофейку, — вмешался Уит.

— Прошу прощения, — сказал отец. — Сам не знаю, зачем я все это наговорил. Натан, я правда не знаю. Я обещал себе, что буду говорить только о хорошем. Ну, например, о пикниках. Или вот — о статье, которую я прочитал: пишут, горячие ванны продлевают жизнь. Погодите, сейчас я пойду налью себе кофе, а потом вернусь и скажу что-нибудь такое… по общим вопросам. Чтобы просто поболтать.

Он вышел в коридор. Уит последовал за ним. Прежде чем дверь закрылась, я успел услышать голос отца:

— Этого не должно было случиться…

13

Но это случилось. Тем летом мама решила отправиться в поездку по Греции вместе со своими подругами по «Леварту», а отец, Уит и я поехали погостить к моему дедушке, Поупу Нельсону, жившему на Верхнем полуострове штата Мичиган. Мы договорились сначала отвезти маму в аэропорт, а потом двинуться на машине на север. За рулем «олдсмобиля» был Уит: он любил исполнять роль пилота и потому нацепил настоящие авиационные солнцезащитные очки. Отец сидел рядом с ним и читал научный журнал. Мы с мамой устроились сзади.

— Я позвоню, как только прилечу в Афины, — говорила мама.

— А что, в Греции есть телефоны? — спросил Уит.

— Очень смешно, — отозвалась мама. — Греки, между прочим, придумали демократию и медицину.

— Однако ракету на Луну они, насколько я знаю, не запустили, — парировал Уит.

Он опустил стекло и высунулся, чтобы оценить плотность движения.

— Все будет в порядке, — сказал отец, откладывая журнал. — Мы поживем у Поупа три недели и вернемся как раз вовремя, чтобы успеть подобрать тебя в аэропорту.

— Я почему-то нервничаю, — сказала мама.

— Когда будешь взлетать, жуй жвачку, — посоветовал Уит.

— Слушай, что он говорит, — кивнул отец, поворачиваясь к маме.

Мы остановились у входа в аэропорт. Отец вытащил из багажника мамины вещи и встал на тротуаре с сумками в обеих руках. Родители попрощались. Мама стряхнула перхоть с плеча отцовского пиджака. Я отвернулся, но их разговор все равно услышал.

— Могли бы вместе поехать, — сказала мама.

— Да что я буду делать в Греции?

— Отдыхать на пляже.

— Загорелого физика никто не будет принимать всерьез.

Я обернулся и увидел, что мама улыбается.

— Смотри, чтобы Натан правильно питался. Натан, слышишь? Одному богу известно, что там твой отец будет держать в холодильнике.

— Пока, Синтия! — Он дотронулся до рукава ее кардигана.

— Я позвоню.

— Да, пожалуйста, обязательно позвони нам.

Отец отдал ей сумки, обнял ее за плечи, и они не спеша поцеловались. Уит завел двигатель, высунул руку в окно и похлопал по борту машины, как по крупу лошади. Я увидел группу членов клуба «Леварт», человек десять, в широких шляпах и рубашках с закатанными рукавами. Они стояли у входа на регистрацию.

Когда я сел в машину, мама придержала дверцу и сказала:

— Веди себя там хорошо.

— Да что там может случиться, в Мичигане? — пожал я плечами. — Может, Поуп построит такую модель корабля, что нас всех арестуют?

— Не давай папе ссориться с дедушкой.

— Постараюсь. Да и Уит не даст им разогреться.

Сидевший за рулем Уит улыбнулся и утвердительно кивнул.

Мама поцеловала меня в лоб и захлопнула дверцу машины. Потом помахала Уиту, он коротко просигналил в ответ, и она направилась к своим попутчикам. Нервная женщина из клуба, часто бывавшая у нас в доме, раздавала участникам поездки украшенные печатью «Леварта» папки с какими-то дополнительными документами. На фоне бледно-голубого неба резко выделялся силуэт пальмы.

Поуп Нельсон был вдовцом. Он жил в старом кирпичном доме на берегу озера Мичиган. Это был типичный деревенский житель — упрямый, всегда стоявший на своем; если он шел по оживленной улице, то никогда не уступал дорогу встречным пешеходам. Походка его больше походила на строевой шаг. Дважды в неделю он обедал в кафе со своим приятелем — начальником местной пожарной команды. По вечерам, придя домой, Поуп выворачивал карманы и складывал всю мелочь в стоявшую на телевизоре банку с завинчивающейся крышкой. Звоном этих монет завершался его день.

То, что мой отец был сыном этого человека, удивляло меня неимоверно. Отец — худой, костлявый и высокого роста. Поуп — приземистый старик с коротко подстриженными волосами, красным носом и пузом, которое выпирало из державшихся на подтяжках джинсов. Отец варил свои собственные, особенные сорта портеров и янтарных элей. Поуп хлестал «Миллер» и «Будвайзер». Отец не верил в Бога. Поуп был скорее религиозен, ну по крайней мере, он боялся Божьего гнева. Казалось, что у сына нет ничего общего с отцом, и оставалось только диву даваться, как у бывшего морского офицера, который легко находил общий язык с работниками бензозаправок и заигрывал с симпатичными продавщицами в универмаге, мог вырасти такой неловкий и замкнутый сын-ученый.

У моего отца было еще трое братьев, все старше его. Они жили в Калифорнии и Нью-Джерси, и я встречал их всего несколько раз на семейных встречах и свадьбах. Они походили на лесорубов: мне запомнились грубые шутки и крепкие рукопожатия. Жены их отличались полнотой и отменным здоровьем. Один брат работал биржевым маклером, второй был летчиком, третий — полицейским. Моего отца они звали Сэмми. Я думаю, что постоянная бравада старших братьев и Поупа заставила моего отца в детстве замкнуться в себе. Он рос тихим, скрытным ребенком и к тому же страдал астмой. Бабушка, насколько я знаю, была очень верующей, но при этом имела ясный и живой ум. Когда она умерла, мой отец еще только учился в начальной школе. После ее смерти в доме вдруг не оказалось ни женщины, ни хоть одного рассудительного человека. Я живо представлял себе отца — худенького мальчика, который сидит, запершись у себя в комнате, и колдует над химическими приборами и увеличительными стеклами. И это в доме, где из приборов хранились только удочки с искусственной мухой вместо наживки да гоночные лыжи.

Было бы куда естественнее, если бы сыном Поупа оказался Уит. Нетрудно догадаться, что бывший летчик с первого взгляда понравился бывшему моряку. Помимо военного прошлого, их объединяла страсть к рыбалке и недоверие к федеральному правительству. Поуп пригласил Уита в свою подвальную мастерскую, где он строил точную модель крейсера «Массачусетс» в масштабе 1: 350. Кроме того, в мастерской располагалась большая коллекция моделей старых и новых военных кораблей. Я наблюдал за ними сверху, с лестничной площадки: эти здоровенные мужчины вели себя как дети. Они рассматривали орудийные башенки и миниатюрные заклепки, засовывали пальцы в люки и ложились на пол, чтобы поглядеть в крошечные прицелы. Их громкие голоса, смех и сигарный дым разносились по всему дому. В прихожей я наткнулся на отца. Он остановился и посмотрел на меня. Из подвала послышался взрыв добродушного хохота.

— Ты не хочешь сыграть в шахматы? — спросил меня отец.

Голос у него был немного напряженный. Мне показалось, он обиделся на то, что его не пригласили в подвал посмотреть на модели кораблей.

— Давай! — кивнул я, хотя на самом деле мне больше хотелось включить телевизор.

— Отлично. Ты там пока расставь фигуры, а я принесу нам по порции мороженого.

Я пошел в гостиную, а отец еще на какое-то время задержался в прихожей, прислушиваясь к тому, что происходило в подвале.

Мы рыбачили вчетвером на небольшом озере, находившемся сразу за участком Поупа Нельсона. Как ни странно, но в самом озере Мичиган дед рыбу никогда не ловил.

— Слишком похоже на океан, — пояснял он.

Поуп служил во флоте двадцать лет. Теперь у него были две маленькие моторные лодки, и мы отправлялись на них удить рыбу, по два человека в каждой. В первый день я рыбачил вместе с Поупом. Мы вышли сразу после восхода солнца. Дед молчал, глядя на поднимающееся солнце, пока не пришлось щуриться от яркого света. Поставив одну ногу на коробку с инструментами, он внимательно разглядывал водную поверхность.

— Твой отец не верит в Бога, — сказал он вдруг. — Знаешь об этом?

Поуп уже давно прекратил обсуждать вопросы веры напрямую с моим отцом; теперь он, видимо, решил действовать через меня. Однажды, в пылу горячей дискуссии, отец назвал римского папу жуликом. В ответ Поуп швырнул в него половником.

— Да, знаю, — ответил я. — Он верит в Единое Поле.

По словам отца, Единое Поле — это и есть реальность, где смешиваются все силы, где материя и энергия дали начало бытию. Гравитация, электричество и даже радиация были просто волнами этого вечно колышущегося Океана.

— Во что? — переспросил Поуп.

— В то, что все сделано из одного материала.

— Ну, это что в лоб, что по лбу. Как ни назови — атеизм там или безбожие, суть-то одна.

Поуп достал из кулера банку пива, открыл ее и сделал большой глоток.

— А ты во что веришь? — спросил он меня.

— Я… я пока что не решил, — ответил я, запинаясь.

— На одной ноге всю жизнь не простоишь, малыш, — заключил Поуп, выпуская изо рта большое облако табачного дыма.

Вечером мы удили рыбу в паре с отцом. Луна только начала восходить. Метрах в десяти от нас плыла вторая лодка, где сидели Поуп и Уит. Погода была ясная, я различал на берегу даже светлячков, носившихся среди зелени. Глядя на них, я вспоминал, как на День независимости поджег на заднем дворе две римские свечи. Тут совсем рядом послышался голос Уита:

— Вот что я тебе скажу: после Рузвельта у нас не было ни одного стоящего президента.

— А по мне, так Трумэн был неплох, — отозвался Поуп.

Я повернулся к отцу и сказал:

— Поуп спрашивал меня, верю ли я в Бога.

— Ну, значит, и за тебя взялся. Я все ждал, когда он начнет.

— Он меня каждый раз спрашивает, когда мы сюда приезжаем.

— И что ты отвечаешь?

— Что я еще не все для себя решил.

— Правильно, так и отвечай.

Я опустил руку в воду. Отец сказал:

— Поуп думает, что Бог — это бородатый старик с язвой желудка. У него там, наверху, есть счеты, и он отсчитывает на них наши грехи.

— А может, и вправду отсчитывает?

— Не вижу причины, по которой он должен об этом беспокоиться, даже если он существует, — отрезал отец.

Вторая лодка подплыла ближе.

— Вы там рыбу ловите или дурака валяете? — поинтересовался Поуп.

— Мы беседуем о Господе Всемогущем, — отозвался отец таким напыщенным и фальшивым тоном, что Поуп ухмыльнулся, — мне было видно это в полутьме.

Ответил он тем не менее вполне серьезно:

— Это хорошо. Я вот думаю: может, Натану съездить разок со мной в церковь, пока вы здесь?

— Пусть сам решает, — сказал отец, не глядя на него. — Он уже достаточно взрослый, чтобы самому принимать такие решения.

— Ну, ты ему уже наверняка так промыл мозги, что парень думает: сходить в церковь — это все равно что перейти на сторону врага. Никак не пойму, в кого ты такой упрямый?

— Он ходит в школу, которой руководят иезуиты, — ответил отец.

— Ага. А потом дома ты внушаешь ему, что в Писании все вранье.

— Я позволил себе всего несколько поправок, — сказал отец, поглаживая бороду.

— Ну, так как насчет церкви, Натан? — спросил Поуп. — Съездим в воскресенье? А потом можно в ресторан заехать.

— Отлично! — согласился я.

Я помнил, как Поуп рассказывал, что в его церковь ходят девчонки из католической школы.

— Ну что ж, пусть сходит, послушает, как священник бормочет на латыни, — сказал отец. — Кстати, носители этого языка завоевали и разграбили полмира. Пусть сходит.

Поуп Нельсон явно напрягся.

— На латыни давно не служат, — ответил он. — Может быть, только несколько фраз произнесут.

— Посмотрите-ка лучше на месяц, — сказал Уит. — Мы сейчас в тень заплывем.

— Ты никого на свете не уважаешь, — не обращая на него внимания, продолжал Поуп. — И сыну пример подаешь.

— Хватит, не ворчи! — ответил отец.

Лодки шли борт к борту. Тут я вдруг понял, что Поуп Нельсон совсем пьян. Он молча постоял, покачиваясь, на корме лодки, а потом вдруг швырнул в отца куском наживки. Вонючая склизкая дрянь попала прямо в бороду. Отец спокойно снял ее и выбросил за борт. Поуп находился всего в полутора метрах: он смотрел вызывающе, уперев руки в боки. На правом предплечье у него была татуировка — угорь, величиной с почтовую марку, и при лунном свете мне показалось, что этот угорь плывет вверх по руке. Отец вдруг взял весло и ударил Поупа по ногам. Удар был совсем легкий, но этого хватило, чтобы отправить пьяного за борт.

— Ах ты, говнюк! — заорал Поуп.

— Полундра! Человек за бортом! — провозгласил Уит.

Он протянул утопающему весло, но Поуп не стал за него хвататься. Он каким-то образом ухитрился удержать в руке банку с пивом. Уит и отец одновременно прыгнули в воду. Судя по тому, как интенсивно ругался Поуп, он не собирался тонуть:

— Проклятый сукин сын! Безбожный тощий сопляк!

Уит и отец подхватили его с двух сторон под руки и подтащили к борту лодки. Уит залез в нее первым и помог вскарабкаться старику.

Поуп принялся молча стаскивать и выжимать мокрую одежду. Потом он взялся за весла и направил лодку к берегу. Когда они достигли мелководья, Уит помахал нам на прощание.

— Не надо было этого делать, — сказал я отцу.

— Он самый иррациональный человек из всех, кого я знаю, — ответил тот.

В течение двух дней Поуп Нельсон и мой отец не разговаривали друг с другом.

Следующим вечером мы удили вдвоем с Уитом. Поуп уехал ужинать к знакомой, которая владела в соседней деревне складом кормов, а отец остался дома — читать и слушать «Историю Бенни Гудмена», [25]единственный джазовый альбом, нашедшийся у Поупа: старик предпочитал кантри и вестерн. Мы с Уитом долгое время не могли ничего поймать, а потом астронавт вдруг вытащил здоровенную каракатицу. Уит снял ее с крючка и бросил обратно в воду. Пока он насаживал новую наживку, я спросил его, что он думает о ссоре отца с Поупом.

— Безответно себя ведут, — покачал головой Уит.

— Когда они собираются вместе на День благодарения, мама всегда сажает их с разных сторон стола.

— Ну, ладно тебе. Папа твой — большой ученый. Никогда не видел, чтобы он так выходил из себя, — сказал Уит, меняя наживку. — А про Бога — это интересный вопрос. Вот был такой случай. Лечу себе и вдруг вижу прямо по курсу какую-то штуку типа огромной медузы. Я связываюсь с ЦУПом, спрашиваю: что это такое, мать ити? Они отвечают — не знаем. Представляешь? Здоровенная светлящаяся медуза в космосе. Люминесцентная, наверное. Корабль пропер сквозь нее без всякого шума. Видимо, она состояла из каких-то совсем мелких частичек.

— А при чем тут Бог?

— При чем тут Бог? Хороший вопрос. — Уит покрутил катушку, вытянув около метра лески. — Ты прикинь: каждые сутки я там видел четыре заката и четыре восхода Земли. Ну ёперный театр! Самые короткие дни в моей жизни. А чтобы полететь на самолете, не надо верить в гравитацию, правильно?

Я кивнул, хотя по-прежнему не понимал, к чему он клонит. Но Уит ни к чему не клонил. Он уже рассказывал о мысе Канаверал и о той комнате, в которой астронавты ждут приказа садиться в корабль.

— Там работала такая медсестричка по имени Долорес, так она разукрасила эту комнату. Как сейчас помню: комната S-204, в ангаре. Она решила, что все цвета там должны быть успокоительными: стены голубые, как яйца дрозда, занавески — как шампанское, а диваны — бежевые. Телевизор, радио, часы, все дела. А знаешь, что я там делал в течение сорока пяти минут?

— Что?

— Успел сделать три вещи. Во-первых, в последний раз побрился. Во-вторых, с большим чувством покакал. А в-третьих, помолился. Я молился так, как будто моя жизнь зависела от этой молитвы. В этой комнате время останавливается, и Бог слушает людей.

Тут Уит снова вытянул каракатицу. Мне показалось, что это та же самая каракатица, которую он отпустил несколько минут назад. Этот человек с таинственным «ёперным театром» в голове заставлял меня слушать его, открыв рот. И похоже, не только меня, даже морские твари к нему прислушивались.

Вечерело. Тени деревьев на прибрежном песке росли на глазах. Уит выбросил каракатицу в воду.

Мне исполнилось только семнадцать лет, и вопрос о Боге был мне, конечно, не по силам. Я не мог решить, являются ли байты информации и потоки фотонов частью благого Божественного плана устройства Вселенной, или же они часть какого-то злого заговора, или просто частички мира, в котором правят многообразие и случайность.

Собираясь в церковь, Поуп Нельсон нарядился в свои лучшие одежды: надел серый, немного потертый на локтях костюм и галстук с эмблемой военно-морского флота. На мне были джинсы и рубашка с короткими рукавами. Мы сели в его красный «форд»-пикап и покатили по грунтовой дороге, мимо поросших соснами холмов и заброшенных медных рудников. Часы показывали десять утра, но уже становилось жарко. На небе не было ни облачка. Поуп курил сигару, сидя за рулем, и я заметил, что на полу между передним и задним сиденьем стоит кулер, по-видимому с запасом пива. Помню, я удивился: неужели он пьет пиво прямо с утра? И еще подумал: отец наверняка не замечает, что Поуп водит машину пьяным. В последние годы пристрастие деда к спиртному становилось все заметнее.

Мы ехали с открытыми окнами, не разговаривая. При утреннем свете лицо у Поупа было такое бледное, словно он решился рассказать на исповеди о каких-то своих страшных грехах.

В городе мы припарковались за католической церковью Святого Игнатия. Построенное из песчаника здание выделялось большими окнами и невысокой колокольней. Мы оказались в числе первых посетителей. Внутреннее убранство церкви оказалось привычным: горели свечи, пахло ладаном, на витражах страдали мученики за веру и летали ангелы, а в углу неторопливо гудел орган, на котором играла старуха лет восьмидесяти. Мы опустили руки в чашу со святой водой, стоявшую при входе, и перекрестились. Я заметил, что Поуп поглядывал на меня, когда я совершал этот священный жест. Потом мы уселись на скамью вблизи алтаря.

— Это настоящая католическая церковь, — шепнул мне Поуп. — Без всяких фокусов, не то что некоторые тут в округе.

Я взял лежавший передо мной молитвенник. От него исходил запах старых газет. Я пролистал несколько страниц и увидел те же гимны и те же стихи, которые пели в школе: «Слава в вышних Богу», «Боже всемогущий» и так далее. Люди тем временем подходили, церковь была уже наполовину полна. Прошел в алтарь священник в полном облачении. Девочки из католической школы, увы, так и не появились — должно быть, разъехались по летним лагерям или клубам «Фор-Эйч». [26]Паства состояла в основном из пенсионеров и молодых супругов с хнычущими детьми. Священник, высокий человек с острым носом и ухоженными усами, говорил по-английски, но иногда вплетал в свою речь латинские слова. Я, кстати, наверняка понимал латынь лучше, чем Поуп, поскольку в школе нас заставляли изучать основы этого языка. A Deo lux nostra — свет наш приходит от Господа. Ad majorem Dei Gloriam — к вящей славе Божией, это девиз иезуитов. Выражение лица у Поупа было сосредоточенное. Он сидел очень прямо, глядя в одну точку: не моргая, смотрел, как священник осторожно поднимает хлеб и вино для причастия. Точно так же он смотрел на миниатюрные башенки и кусочки парусины на моделях кораблей у себя в подвале.

Когда священник призвал собравшихся помолиться коленопреклоненно, старик, кряхтя, опустился на свои пораженные артритом колени. Из рассказов Поупа я знал, что одно колено у него побаливает еще со времен службы, однако не от стояния на вахте, а из-за старшего офицера по прозвищу Танцор, который засветил ему битой по коленной чашечке, когда они во время увольнения на берег решили сыграть в бейсбол. Опускаясь на колени, Поуп зажмурился и сжал губы. Священник начал громко читать молитву. У Поупа выступил пот на лбу. Теперь я понимал, зачем он сюда ездит: это своего рода епитимия. Сам я бывал на исповеди в школе, на меня накладывали разные наказания, но всерьез я это не воспринимал. Прочитать двенадцать раз «Богородице Дево, радуйся» или «Отче наш» — это казалось мне не столько наказанием, сколько домашним заданием или поручением сходить за покупками. Теперь я видел, что для Поупа все обстоит иначе. Он был убежден, что Бог требует расплаты.

Когда служба кончилась, настроение деда сильно улучшилось. Он моментально обнаружил среди прихожан приятелей и принялся с прибаутками обсуждать супермодный «кадиллак», купленный пожилой парой. Потом взял меня за плечо и представил знакомым. Этим людям он, несомненно, нравился: они хохотали над его шутками и явно ждали, когда он с невозмутимым видом отпустит очередную хохму.

Затем Поуп отвез меня пообедать в аптеку Максвелла — учреждение, совмещавшее продажу лекарств с торговлей сэндвичами. Мы забрались на высокие хромированные стулья у барной стойки и заказали бутерброды с копченой говядиной и шоколадный шейк. На официантке была розовая блузка с бейджиком «Розали». Они с Поупом обсудили качество кухни в новом ресторане, только что открывшемся в городе. Потом дед принялся описывать Розали стейк, который он съел в лондонском пабе двадцать лет назад дождливым воскресным вечером: настоящий стейк, доведенный до самой правильной кондиции, — у него в середине оставалось пятнышко недожаренного мяса. Розали хихикала, слушая его, а потом сказала:

— У меня от твоих разговоров аппетит проснулся. Замолчи сейчас же!

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 20

Страница

А я тем временем думал: ну почему хотя бы один ген — допустим, ген коммуникабельности — не перешел от него к моему отцу? Пока они болтали, я пошел побродить по аптеке. На высоко укрепленной полке стояли старинные фармацевтические штучки: ступа и пестик, мензурка, стеклянные бутылки с ярлычками, на которых значились какие-то древние названия. У аптекаря было мрачное выражение лица, как и у многих людей в этом городке, — это были дети рабочих с медных рудников. Суровый аптекарь, сидевший на высоком стуле на фоне прямоугольного окна, напоминал судью в зале заседаний.

В углу продавались почтовые открытки с заранее написанными поздравлениями и соболезнованиями; они лежали рядом с кремом для обуви и лейкопластырем. Мне скоро надоело все это рассматривать, и тут, на мое счастье, Поуп Нельсон допил кофе. Мы вышли на улицу и забрались в пикап. Поуп опустил стекло со своей стороны и прикурил сигару. Потом он приказал мне застегнуть ремень, хотя сам этого делать не стал. Он вытащил из кулера банку пива и вскрыл ее.

— Ну что, не так уж это и страшно — сходить в церковь? — спросил он меня.

— Все было отлично, — ответил я.

— Пива не хочешь?

— А почему бы и нет? — отозвался я с неожиданной для меня самого смелостью.

Это было для меня непривычно, однако я спокойно взял банку и отпил из нее. Дед похлопал меня по плечу, как бы не сомневаясь в том, что я сумею поверить в Бога. Я вспомнил, как он морщился от боли, становясь на колени, и удивился его теперешнему беззаботному настроению. Может, эти еженедельные покаяния и делали его таким коммуникабельным человеком? Целый час смотреть в глаза распятому Христу, а потом как ни в чем не бывало кокетничать с официанткой, которая на двадцать пять лет тебя моложе, — разве это не удивительно?

«Форд» снова мчался на огромной скорости мимо медных рудников. Поуп тянул пиво, из радиоприемника разносилась песня Хэнка Уильямса «А у меня дырявое ведро». [27] В какой-то момент детали этой поездки стали очень хорошо запоминаться. Все вокруг словно замедлилось. Люди подстригали газоны у своих домов, в воздухе чувствовался запах свежескошенной травы. У дороги стоял перевернутый на седло красный велосипед, колеса его вращались. Немецкая овчарка проводила взглядом наш автомобиль, промчавшийся мимо нее по светлой дороге. Окна в машине были открыты, в ушах свистел ветер, и разносились теплые бодрые звуки песенки Хэнка Уильямса. Это был самый жаркий день лета. Поуп тем временем рассказывал мне о службе во флоте:

— Когда спишь в трюме корабля, это совсем другой сон, чем на суше.

Он отхлебнул пива из банки и вытер рот тыльной стороной ладони. На руках у него росли жесткие седые волосы.

— Когда я вышел в отставку, я никак не мог уснуть в обычной кровати. Тогда твоя бабушка купила пластинку, на которой был записан шум океанских волн, и ставила ее перед сном. А я спал на полу…

Впереди показался грузовик, еще едва заметный, поскольку дорога отсвечивала. Но я разглядел, что у него был прицеп с безбортовой платформой, на которой лежали бревна.

— …и я все время бегал купаться — как ребенок, ей-богу!

«Я видел рыб и видел крабов, танцующих бибоп-бибоп…» — орало радио.

Затем все заглушил скрип тормозов и рев двигателя.

На нас неслась решетка грузовика, украшенная рекламой: «БОРЕЦ ЗА СВОБОДУ».

Я помню, как дед заорал:

— Да что же это, Господи?

Он обращался непосредственно к Богу, обвиняя его в несправедливости.

Следующие несколько секунд оказались столь важными в моей жизни, что я постоянно к ним возвращаюсь, пытаясь прокрутить этот фильм на замедленной скорости. Детали мерцают в моем сознании, а потом прорываются в светлую область. Я слышу разрозненные звуки, аморфные и неясные, похожие на стоны утопающих при кораблекрушении. Удар по радиатору, сильный выброс пара, пикап резко наклоняется. Затем треск и звук тысяч осыпающихся осколков стекла. Поуп Нельсон, вылетающий из кабины через лобовое стекло, как пилот истребителя при катапультировании. Человеческая кровь, пиво, горячая жидкость из радиатора — дождь со всех сторон. Бардачок, держатели для пивных банок, рычаги и указатели с приборной панели — все в одной куче.

Я не знаю, что именно ударило меня по голове. Но я помню, как медленно опустил голову на грудь и почувствовал что-то холодное на затылке. Наступила ли уже в тот момент моя короткая смерть? Я как будто погружался в подземную реку. Если я был близок к смерти, то спрессовалось ли для меня время в одну секунду? Пятнадцать лет спустя я сижу здесь, в своей темной квартире, и смотрю, как некое семейство плещется в бассейне расположенного напротив мотеля. Дети визжат и кидаются в воду, а я думаю: неужели все мы носим при себе свою смерть как бы запакованной, с указанием точной даты и причины смерти? Может быть, все эти годы до катастрофы я носил в себе не скрытый дар или свет гениальности, а мерцание собственной смерти? Может быть, именно это и видели мои родители, когда заглядывали мне в глаза и замечали в моем взгляде что-то необычное.

14

После выхода из комы я стал воспринимать произнесенные слова и некоторые звуки в виде парящих в воздухе цветных фигур. Речь начала возвращаться ко мне уже через неделю, но первое время я никому не рассказывал об этом явлении. Сперва я произносил отдельные слова, потом стал проговаривать с запинкой отрывистые фразы и наконец смог говорить целыми предложениями. Отец воспринял это как знак того, что я полностью реабилитировался, и тут же сообщил мне, что Поупа Нельсона с нами больше нет. Надо было ехать домой в Висконсин: там для меня приготовили место в детской больнице для дополнительного обследования. Кома и тяжелая травма головы заставляли невропатологов относиться ко мне с особым вниманием.

Незадолго до отъезда отец в первый раз вывел меня на прогулку. Лето еще не кончилось, но день выдался по-осеннему прохладный. Больницу окружал лес. В воздухе чувствовался запах дыма: несколько человек в рабочих комбинезонах расчищали неподалеку участок, заросший кустарником и ежевикой. Мы прошли мимо мусоросжигательной печи, где аллея переходила в покрытую гравием узкую дорожку. Во мне переливались через край впечатления от внешнего мира: пение жаворонков, острый запах дыма, прохлада приближающегося вечера.

— Мы не способны точно измерять вещи, Натан, — говорил тем временем отец. — В противном случае можно было бы предсказывать будущее, исходя из знания о настоящем. Но мы только рассматриваем возможные варианты, не надеясь узнать результаты. Все как в тумане.

Голос отца оставлял у него за спиной след в виде светло-желтой линии.

— Нет, — сказал я, — не в тумане.

Он взглянул на меня, а потом обвел рукой все, что видел, словно желая охватить все сущее, от хлорофилла до озона, и сказал: