Прекрасное разнообразие

Прекрасное разнообразие | Доминик Смит | страница 21 | LoveRead.ec

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 21

Страница

— Все в мире смешивается и затуманивается.

— Ладно, пусть будет так, — ответил я.

Эту фразу я теперь твердил всегда, когда люди хотели от меня какого-нибудь ответа. Она стала просто реакцией на внешние раздражители.

— Поупа с нами больше нет. Во время аварии могли случиться самые разные вещи, а случилось то, что он погиб. Мы похоронили его неподалеку от его дома, у озера. Он сам так хотел. Что делать, все там будем.

Я медленно наклонил голову, и отец продолжал:

— Я должен был тебе это сказать. Он был моим отцом, а твоим дедом. — Тут он пожал плечами как бы в недоумении и добавил: — Твоя мать считает, что я бесчувственный. Ну что ж, женщинам свойственно говорить такие вещи. Но на самом деле это не так. Я его любил — по-своему, конечно, и мне его теперь не хватает.

— Мне тоже, — тихо сказал я.

Не услышав в моем голосе осуждения в свой адрес, отец ободрился и продолжил:

— Дед был очень порядочный человек. Пил он, правда, многовато. Не умел прощать обиды. Я всегда чувствовал, что мы с ним разные во всем. Он совершенно не понимал, чем я занимаюсь. Помню, в детстве он покупал мне модели самолетов — бомбардировщиков времен войны. Такие сборные модели, набор деталей, которые надо самому собрать. Опускаешь палочку с ваткой в клей, промазываешь поверхности и соединяешь. — Отец стал показывать, как это делается. — Я собирал модели, а потом относил их на задний двор и ронял на них кирпичи. Это было гораздо интереснее: смотреть, что с ними получается, когда они ломаются. Мне хотелось понять, почему вещи деформируются под воздействием тяжести так, а не иначе.

Он увидел, что я задыхаюсь от быстрой ходьбы, и замедлил шаг. Мы развернулись и направились обратно к больнице.

— Поуп это увидел и решил, что я неблагодарный и делаю все ему назло. Даже когда я получил докторскую степень по физике, он продолжал считать, что я просто хулиган, хотя и большого ума.

Я вспомнил, как дед молился, опустившись на колени в своей церкви, и как потом за обедом попросил принести ванильное мороженое одновременно с основным блюдом. Но я никак не мог вспомнить его в машине рядом с собой. Вот он ест сэндвич, вот рассматривает безделушки в той старой аптеке, но как выглядело его лицо за секунду до смерти? То, что я не мог этого представить, меня страшно огорчало. Поуп был единственный человек из всех родных, который как бы соединял меня с обычной жизнью. И вот теперь его не стало.

Мы приближались ко входу в больницу. Там стояли два человека, и, приглядевшись, я различил в сумерках Уита и маму. Она держала в руках мой красный чемоданчик, а Уит — коробку из-под обуви, в которой хранилась ракета. Лечащий врач вышел пожать мне на прощание руку. По пути к парковке я обернулся и помахал ему рукой. Мы подошли к «олдсмобилю». Отец открыл дверцу. Лязг металлической ручки показался мне очень резким. Мама положила чемодан в багажник. Отец помог мне забраться на заднее сиденье, рядом с Уитом. Дверца закрылась, лязгнув металлом о металл и резко толкнув воздух внутрь машины. Отец повернул ключ зажигания.

— Мне плохо, — сказал я.

Я чувствовал, как в горле и животе становится невыносимо горячо, будто туда вливали кипяток. Двигатель уже работал, включился и вентилятор над приборной доской — его кружение было болезненно-желтым. Я смотрел на циферблаты, на белую стрелку спидометра и чувствовал, что надо немедленно выйти из машины.

— Мы домчимся до Висконсина так быстро, что ты и не заметишь, — весело сказала мама.

Внутри все горело. Я пнул спинку отцовского сиденья и откинул голову на подголовник.

— Ты можешь сказать, что именно с тобой происходит? — спросил отец.

Во рту был странный привкус. Уит приобнял меня за плечи и крепко сжал мой подбородок, словно удерживал эпилептика, чтобы тот не откусил себе язык.

— Выпусти его! — скомандовала мама.

— Ладно, — ответил Уит. — Вылезай, босс!

Он отстегнул мой ремень, потянул меня к себе и выволок наружу. Оказавшись на воле, я тут же вскочил на ноги и дернул в сторону леса — спасаться. Воздух был свежим и бодрящим. Тело чувствовало себя словно заново родившимся. В голове вспыхивали случайные образы — то широкая дорога, то стариковское запястье. Задыхаясь, я продирался сквозь кусты и огибал поваленные деревья. За мной кто-то гнался, но я не оборачивался. Осматривая впереди подлесок и начинавшуюся за ним чащу, я искал, где бы спрятаться. Опавшая листва под ногами трещала, как битое стекло, во рту был привкус крови. Я осознал наконец, что прикусил себе язык, остановился и сплюнул красным. Впереди возились люди в комбинезонах, они сжигали сухостой. Очищенные от веток стволы были сложены колодцем, и голубоватый огонь под ними разгорался слабо и медленно.

Кто-то схватил меня сзади за шею — небольно, хотя захват был крепким, чувствовалось, что меня держит человек, видевший нашу Землю из космоса. Он отпустил меня, и я упал на землю, задыхаясь.

— Делай глубокие вдохи, — посоветовал Уит. — Сейчас пройдет, не бойся.

Он стоял надо мной, а я лежал, уткнувшись лицом в землю и вдыхая запах прели. Кинолента в моей голове пополнилась новыми образами: вот Поуп Нельсон в последний раз отпивает пиво из банки; вот лесовоз уже навис над нашим пикапом; вот сильная кисть Поупа сжимает пивную банку. Подошли отец и мама, совершенно ошеломленные. Мама сняла свой свитер и обернула его вокруг меня. Потом велела отцу сходить за доктором. Я сел, осматриваясь. Отец спешил к больничному зданию. Сначала он быстро шел, потом побежал. Вельветовый пиджак оказался прекрасным камуфляжем, и временами фигуру отца было невозможно различить среди деревьев. «Интересно, видел ли я когда-нибудь, как он бегает?» — спросил я сам себя.

Немного погодя он вернулся с врачом. Все склонились надо мной, и зеркальце на лбу доктора на секунду ослепило меня.

— Натан, ты меня слышишь? — спросил он.

— Тут все дело в машине, — сказал отец, все еще задыхаясь.

Поупа Нельсона подбросило вверх, и он отпустил руль. Я смотрел на него. Он всплеснул руками, а потом они стали заходить ему за спину. Грузовик врезался в нашу машину под углом, и наибольшие повреждения получила задняя часть пикапа. Я видел, как Поуп взлетает, держа руки за спиной, как заключенный в наручниках. Лобовое стекло не просто разбилось, а взорвалось, разлетевшись на миллионы осколков света. Это было последнее, что я видел перед смертью. Последнее впечатление в прежней жизни: слепящее сияние перед прыжком в темноту.

15

Они дали мне успокоительных таблеток и все-таки отвезли на машине в Висконсин. Проснулся я уже в детской больнице Святого Михаила, в палате, где, кроме меня, находились еще трое ребят. До дому было всего двадцать миль, и родители отправились туда поспать. Я очнулся посреди ночи. Слышалось ровное дыхание больных и гудение вентиляторов на потолке. Из коридора виднелся слабый свет и доносились звуки телевизора. В последние недели я вдоволь насмотрелся передач вроде игры «Верная цена» [28] и сериалов вроде «Чипс» [29] и «Любовная лодка». [30] У нас в доме никогда не было телевизора, и теперь я смотрел все подряд как завороженный. Я забывался не только от слов, но и от неонового света экрана. Отец терпеть не мог телевидения. «Просто фотоны носятся туда-сюда в вакуумной трубке…» — говорил он. Но пока я был в больнице, он разрешал мне смотреть все, что я хочу. Видимо, с его точки зрения, больным и выздоравливающим, в силу присущего им некоторого отупения, простительно заниматься всякой чепухой.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 22

Страница

Я вышел в коридор размять ноги, одеревеневшие от долгого сна. На мне снова была пижама: пока я спал под воздействием валиума, кто-то переодел меня. Детская больница в Висконсине показалась мне симпатичнее мичиганской. На стенах висели репродукции с видами альпийских озер, туманных морских берегов и занесенных снегом хижин. Стены были выкрашены не белой, а небесно-голубой краской. На столах у дежурных сестер стояли лампы в виде Микки-Маусов. И пахло здесь не так противно: лимоном и лавандовым мылом, а не аммиаком и операционной.

Я прошел мимо стола, за которым дремала молоденькая медсестра. Коридор заканчивался небольшой комнаткой, где стоял на подставке цветной телевизор, а перед ним располагались два ряда пластиковых стульев.

Я включил телевизор, сел на стул, поджав под себя ноги, и стал смотреть. Сначала я увидел человека, водившего указкой по карте штата Висконсин. С запада на восток по ней двигалась облачная масса, которую прорезали красные стрелки.

— Завтра утром ожидаются порывистые ветры, — говорил человек, — а после полудня возможны ливни. Не забудьте положить зонтик в багажник.

Слово «порывистые» было белым и скучным, как восковой шар. Я смотрел на то, как шевелятся губы синоптика, и чувствовал, что мог бы заметить малейшее несоответствие между их движением и звуками.

Прошло несколько дней. Я установил, что медсестра на ближайшем к моей палате посту засыпает каждую ночь. В десять тушили свет, я ждал еще час, а потом тихонько выскальзывал в коридор. Обычно я смотрел новости и прогноз погоды, однако иногда добавлял к ним еще старый вестерн или комедию — не важно какие. Музыкальная заставка к викторине «Опасность!» [31] казалась мне последовательностью голубых дисков. Алекс из комедии «Семейные связи» [32]говорил какими-то платиновыми волнами. Голос Билла Косби [33] превращался в ряд ярко-синих шаров. Когда я переключал каналы, цветные фигуры и звуки накладывались друг на друга. Документальные фильмы превращались в рекламные ролики и ковбойские драмы, детективные шоу переходили в кулинарные передачи и гангстерские фильмы. Переключение каналов, как квантовая физика в сочетании с джазом, изменяло природу времени. В момент переключения с одного канала на другой передачи смешивались друг с другом. Голоса мелких рэкетиров в фетровых шляпах пятном накладывались на какую-нибудь викторину, и создавалось впечатление, что эти бандиты пытаются обманным путем получить денежный приз или путевку на Бермуды. Телевидение есть не что иное, как сон в коме: лишенный логики, ирреальный, в котором поток образов зависит от введенных пациенту препаратов. Глядя на экран, я был готов и в самом деле поверить, что вся эта агрессия против моих органов чувств на самом деле представляет собой сон старика, которого везут куда-то на каталке. Он накачан разными растворами и находится под общим наркозом, и образы в его сознании каким-то образом просачиваются на голубой экран.

В дневное время я проходил различные испытания. Среди прочего меня заставляли читать журнал «Тайм», и я заметил странную вещь. Чтение очень напоминало процессы слушания или припоминания, но кое в чем от них отличалось. Слова и отдельные буквы имели строго определенную форму; все они жили своей жизнью. Так, слово «гореть» напоминало мужчину с усами и прямой осанкой. «Жалеть» было плоским и прямоугольным, чем-то вроде серого плавающего окна. «Безопасный» оказалось чем-то основательным, вроде каменного дома. Каждое из слов будто имело супруга в мире образов. Мне требовалось сосредоточиться, чтобы удержать в памяти цепочку слов, а не их россыпь и, преодолев их сопротивление, ухватить смысл целого. Иногда при чтении мне казалось, что я галлюцинирую. Я боялся вскоре обнаружить себя говорящим с большой красочной кляксой, парящей над моей кроватью.

Осенью я должен был пойти в последний класс, но меня никак не выписывали из детской больницы. Мама каждый день приходила во время обеда, приносила мне пирожки и штрудели и сидела со мной до вечера. Отец тоже навещал меня после лекций. Когда в школе начались занятия, он принес учебник математики, который взял у моего учителя.

— Это тебе пригодится, — сказал он, осторожно положив книгу на тумбочку у моей кровати. — Все ребята и учитель математики передают тебе привет.

— Спасибо, — ответил я. — Но в больнице я ее вряд ли открою. Надо подождать, когда выпишут.

— Спешить некуда, — сказала мама.

— Математика мало отличается от игры на пианино, — возразил отец. — Надо все время практиковаться, и тогда все станет получаться само собой.

— Ну, если человек хочет стать концертирующим пианистом или профессиональным математиком, это, наверное, так и есть, — ответила мама.

Отец только пожал плечами и обратился ко мне:

— Ты успел подать заявление в университет на будущий год?

— Нет, не успел, — ответил я.

В начале лета я думал о том, куда пойти, и перебрал массу мест — от Дартмутского колледжа и Массачусетского технологического института до университета штата Висконсин в Мэдисоне.

— Сэмюэль, он был в коме, — строго сказала мама.

— Я знаю, Синтия. Я в курсе.

Вскоре после этого разговора отец притащил свою старую логарифмическую линейку и оставил ее возле моей кровати. Наверное, он думал, что я схвачу ее и сразу примусь решать какую-нибудь инженерную задачу. Мне вспомнилось, как много лет назад мама оставляла свою скрипку в гостиной, надеясь, что я возьму ее и заиграю. После того как отец меня чуть не потерял, его отношение ко мне поменялось к лучшему: воскресла слабая надежда на то, что мой мозг подобен его собственному.

Мама водила меня гулять — отчасти для того, чтобы избавить от лекций на тему «Как хорошо выучить термодинамику еще до поступления в университет». Листья в том году очень рано стали красновато-бурыми и золотыми; они ровным ковром устилали лужайку перед больницей. В конце аллеи, по которой обычно возили больных в каталках, находились фонтан и солнечные часы. А позади главного здания протекала небольшая речка, с берегами, выстланными известняковыми плитами.

Мама носила индийские шарфы с орнаментом пэйсли [34] и надевала шерстяные варежки задолго до прихода зимы. Она была чувствительна к холоду: как только погода менялась, у нее начинали болеть суставы. Как-то раз мы шли с ней, и она взяла меня за руку, кажется впервые с десятилетнего возраста:

— Натан, мне кажется, что твой отец что-то задумал. Эта логарифмическая линейка — плохой знак. Ты ее лучше выброси.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 23

Страница

— Ну что поделаешь, такой уж он человек, — ответил я.

— Твой отец не замечает ничего вокруг, вот в чем дело. Он живет в своем собственном мире.

Этот разговор отложился в моем сознании. Вечером я смотрел телевизор и повсюду видел отца. Он представал то одетым в дерюгу отшельником, то монахом нищенствующего ордена, то конфуцианцем — мастером кун-фу, то сидящим в подполье анархистом, то деревенским пророком, проповедующим на фоне пещеры в Аппалачах. Еще он был провидцем из старого вестерна, который чуял, где лежит под землей золото; кающимся грешником в пустыне; Робинзоном, ожидающим, что мимо его необитаемого острова случайно пройдет корабль. Во всех этих образах он двигался как-то скованно, как будто носил ножные кандалы. Всякий раз у него было лицо очень одинокого человека: мертвый взгляд и неясные очертания рта и лба. Я начинал понимать, что имела в виду мама: отец в каком-то смысле не верил, что другие люди существуют.

Ночные просмотры телепрограмм продолжались. Врачи и сестры об этом знали, но им, похоже, было все равно. Я начал на память воспроизводить телепрограммы другим пациентам. В моей палате лежали три парня. Первого звали Вуди, и у него было сотрясение мозга после падения с лошади. Второму, Эндрю, сломали шею во время игры в футбол. Третий, Митч, был разбит параличом и недавно перенес операцию ног. Все они внимательно слушали, как я, скосив рот на сторону, изображаю бубнеж гангстеров или разливаюсь соловьем, подражая ведущим игровых шоу. Сам я при этом видел перед собой вспышки слов, причем, кроме цвета, они имели еще вкус и запах.

— Этот парень в бегах, и ему скоро яйца поджарят. Понял-нет? — говорил я бандитским голосом.

Тут кто-нибудь из ребят делал вид, что переключает канал, и я немедленно менял жанр:

— На помощника шерифа смотрите! На руки его смотрите, вам говорят!..

Клик.

— Температура будет падать, однако давление останется в норме. Если вы чувствуете себя неуютно, то, скорее всего, виновато ваше воображение…

Клик.

— …и потушить без масла. Пароварка — ваш лучший друг…

Клик.

— Что такое Тегусигальпа? Варианты ответа…

Если ребята просили, я мог играть так часами. Я точно воспроизводил интонации говорящих. Слова проносились сквозь мой мозг подобно тому, как спирали облаков проходят через всю Америку на канале «Погода».

Ближе к концу осени мой талант раскрыли врачи. Джейсон Кливз, практикант, куривший сигареты одну за другой, несколько раз смотрел телевизор вместе со мной. Про меня уже все знали, что я полуночник. Мы сидели на пластиковых стульях, положив ноги на маленькие кофейные столики, точнее, на кучу христианских журналов для молодежи, которые валялись на этих столиках. Начался фильм. Это был «Похититель тел» с Борисом Карлоффом. [35] Доктор Кливз хотел переключить телевизор на другой канал, но я схватил пульт дистанционного управления.

— Я это уже видел вчера, — сказал я. — Они, должно быть, повторяют.

— А что-нибудь другое ты не хочешь посмотреть?

— Погодите, дайте хоть несколько минут.

Он не стал возражать. Я наклонился вперед и впился глазами в экран.

Прошли титры, показали Эдинбургский замок, и фильм начался. Я сам поразился тому, насколько хорошо все помню. Было такое чувство, что я не кино смотрю, а воображаю все это в своей голове: вот костлявая лошадь стучит копытами на пустой улице, вот юный студент-медик сидит на заброшенном кладбище… Когда доктор Кливз собрался все-таки переключить канал, я начал воспроизводить вслух диалог на экране, произнося слова на полсекунды раньше актеров. При этом я очень точно передавал интонации и паузы. Это был диалог между миссис Макбридж и Дональдом Феттсом, когда они беседуют у свежей могилы, а маленький терьер лежит поодаль, словно охраняя ее.

— Он не отходит от могилы, — говорила миссис Макбридж. — С прошлой среды, когда мы похоронили моего мальчика.

Доктор Кливз убрал ноги с кофейного столика. Я заговорил в унисон с актерами — Мэри Гордон и Расселом Уэйдом, как бы подпевая им, и в моей речи слышался шотландский акцент, причем присущий только простому народу. Потом я изобразил голос Феттса. Получилось чуть потоньше и поискреннее: это был голос мальчика из бедной семьи, который отправился в большой город, чтобы выучиться на доктора.

— Что ты делаешь? — спросил Джейсон.

Я слышал его голос как будто издали — он доносился до меня вместе с запахом никотина от его пальцев. Он вскочил, куда-то убежал и тут же вернулся с сонной медсестрой. Они уселись и стали слушать, поглядывая то на меня, то на экран.

— Я учусь у доктора Макферлейна, — говорил Феттс. — Точнее, учился до сегодняшнего дня…

Слушали они почти час. Диалоги, которые я произносил, перекликались с тем, что шло на экране, иногда мой голос накладывался на голоса актеров. Я не отрывал взгляда от телевизора, словно завороженный идущим от него светом, затерявшись в мрачных комнатах, где доктор Макферлейн вскрывал трупы на мраморных столах. Если бы меня спросили, о чем этот фильм, я вряд ли бы ответил. Это было все равно что сфокусировать взгляд на пятнах грязи на оконном стекле и не видеть картину за окном. Пришли еще несколько медсестер и один практикант. Они стали молча слушать. Был уже час ночи, фильм близился к середине.

— Все потому, что ты побоялся предстать перед толпой… И до сих пор боишься…

Доктор Кливз вдруг выключил телевизор. Я как ни в чем не бывало продолжал диалог:

— Нет, я не боюсь. Говори! Кричи хоть на весь мир, но только помни…

— Натан! Пора спать!

Я уставился на темный экран, чувствуя, как за ним остывают лампы. Я ясно видел шотландский бар, в котором Макферлейн и Грей продолжали свой пьяный спор об экспериментах на трупах. Доктор Кливз взял меня за руку и помог подняться на ноги. Сестры разошлись по своим постам. Мы медленно дошли по коридору до моей палаты. Ребята уже спали. Их ботинки и тапочки были аккуратно расставлены возле кроватей. Я забрался под одеяло и заложил руки за голову.

— Тебе надо отдохнуть, — сказал доктор Кливз.

Он посидел еще немного у кровати, чтобы убедиться, что я собираюсь спать.

— А ты знаешь, чем заканчивается этот фильм? — спросил я.

— Нет.

— Лошадь обрывает постромки, и экипаж падает со скалы.

— Ну, это всего лишь кино.

— Я знаю.

— Постарайся заснуть, — сказал он и вышел в коридор.

Я закрыл глаза. Белая лошадь жалобно ржала. Экипаж падал в море.

16

После моего «телевизионного» шоу меня подвергли огромному количеству тестов и проверок памяти. Из соседней больницы был срочно вызван доктор Лански, лысый невропатолог с седой эспаньолкой. Он заставлял меня запоминать многие вещи: страницы из телефонной книги, ресторанные меню, таблицы с результатами бейсбольных матчей. Я каждый раз воспроизводил информацию один к одному, независимо от того, как она поступала — читал ли я что-то или прослушивал. Доктор перепроверил рентгенограмму и томографию и подтвердил, что на них не видно явных следов повреждений, полученных во время аварии.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 24

Страница

Однако теперь я мог запомнить тридцать страниц телефонной книги — все имена, фамилии, номера и адреса. Мне нужен был только человек, который даст толчок: скажет первую фразу в кино или прочтет первую фамилию на странице, — а потом обрушивалась лавина образов.

Однажды доктор Лански простудился и начал читать мне таблицу с цифрами изменившимся голосом, низким и глуховатым. До этого я мог воспроизводить ряды случайных чисел, бессмысленных наборов слогов или слов в любой последовательности — вперед или назад. Требовалось только, чтобы между этими элементами была пауза в несколько секунд. Я мысленно выкладывал каждое слово или звуковой образ на улицу — ту улицу, на которой стоял наш дом, а потом мысленно проходил по этой улице и называл их. Я помещал предметы и людей на ступеньки крыльца, на крыши, в плавательные бассейны. Цифры было запоминать легче всего, потому что они представлялись мне людьми с определенными характерами: единица — высокий брутальный мужчина; четверка — женщина-бродяжка со сломанной рукой, подвязанной на бинтах; девятка — худой человек с большой головой.

Теперь же оказалось, что изменение голоса доктора изменило и эти образы: от нового тембра возникали пятна, которые затуманивали образы моих людей-цифр. Я не смог воспроизвести последние три цифры в продиктованной им последовательности.

— Может быть, хочешь денек отдохнуть? — спросил доктор Лански.

— Все дело в вашем голосе, — ответил я. — Обычно он серебряный и гладкий. А сегодня он какой-то коричневый и потертый. Он заслоняет от меня слова.

Он поглядел на меня, выпятив нижнюю губу, и спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Я же говорю: из-за вашего голоса мне не видно цифр.

Лански записал что-то в своей тетради, а потом сказал, что на сегодня я свободен и могу идти смотреть телевизор.

Отец настоял на том, чтобы ему показывали результаты всех моих тестов, и изучал их так же пристально, как данные о столкновении частиц на своем Ускорителе. Явно не доверяя врачам, он устроил мне свое собственное испытание памяти с помощью словаря Вебстера. Я бегал глазами по словарным статьям, а он внимательно следил за мной. Через несколько страниц он отобрал у меня книгу и положил ее на тумбочку.

— Ну, расскажи, что ты запомнил! — потребовал он.

— Все, что запомнил?

— Говори! — приказал он, прикрыв глаза.

Я начал со слова «aadvark» — трубкозуб, пушистое насекомоядное млекопитающее; далее следовал «aardwolf» — земляной волк, животное, похожее на гиену; затем глагол «acclimate» — акклиматизировать(ся), то есть привыкнуть к новым внешним влияниям и обстоятельствам. Отец, подперев подбородок рукой, следил за мной по словарю. Потом он поднял голову и спросил:

— Как это у тебя получается?

— Слова запоминают себя сами, — ответил я. — Они окружают меня и не отпускают.

— Видимо, изменились какие-то частоты, на которых функционирует твой мозг. Ты как будто подслушал Единое Поле. — Он помолчал, глядя в окно, и добавил: — Это аномалия, Натан. Но аномалии случаются, только когда что-то смешивается.

— Ну и что с этим делать?

— Надо исследовать. Надо ставить правильные вопросы.

Он сделал кислую гримасу, словно предчувствуя вкус ответов на эти вопросы.

— Ладно, я согласен.

— Очень хорошо. Будем задавать вопросы.

Во время следующей встречи доктор Лански дал мне ряд упражнений на распознавание тонов звуков. С помощью особого прибора — что-то вроде вилки с тонкими красными проволочками, приделанными к датчику, — он задавал тон определенной высоты. Потом звук менялся. После каждого опыта доктор спрашивал, что я чувствую. От различных звуков в моем сознании возникали разные образы: бронзовые круги, серебряные полосы, блистающая сталь или похожие на человеческие языки ленты земляного цвета. Многие из них имели также вкусы и запахи. Был один неоново-розовый звук, напоминавший по форме инверсионный след самолета, и от него во рту возникал вкус арбуза. Лански повторил испытания на следующей неделе, и в ответ на одни и те же раздражители появлялись одни и те же сенсорные реакции.

Родители и Уит наблюдали за моими испытаниями со смешанными чувствами: они не понимали, пугаться им или гордиться. И когда доктор Лански собрал нас всех в больничном зале заседаний для объявления результатов опытов, отец был готов ко всему. Он сидел справа от меня и держал наготове записную книжку в кожаной обложке. Слева сидела мама.

— Ну, как у него с серым веществом? — спросил отец.

Мама бросила на него уничтожающий взгляд, а я сжал от волнения руки.

— Случай весьма необычный, — сказал Лански.

Он, видимо, недавно пил какое-то лекарство от кашля: я чувствовал запах эвкалипта.

— И в чем он состоит? — спросил отец, отчеркивая поля на чистой странице записной книжки.

— Похоже, что у Натана развилась синестезия.

— Я в этом не разбираюсь, — сказал отец.

— Синестезия — это состояние, при котором границы между чувствами становятся проницаемыми. Иногда это называют также кросс-модальными ассоциациями. Самая распространенная форма — это так называемый цветной слух, когда звуки вызывают специфические визуальные эффекты. Однако случай Натана сложнее: ощущения у него смешаны и связаны. Например, когда он слышит слово «колокол», он не только видит ряд волнообразных пурпурных линий, но еще и чувствует горечь во рту. Некоторые слова дают ему также тактильные ощущения, «песок» или «бетон» например. Иногда к ним присоединяются также и запахи. Причем по отношению к каждому конкретному слову или звуку всякий раз возникает одно и то же ощущение.

— И все это — дефект функционирования мозга? — спросил отец, глядя на страницу записной книжки, так и оставшуюся чистой.

— Нет. Возможно, состояние синестезии естественно для человека: люди с синестезией улавливают некие свойства слов и звуков, а все остальные просто научились блокировать эти ощущения. Некоторые ученые утверждают, что у младенцев до четырех месяцев все чувства перемешаны: они слышат цвета и чувствуют на вкус формы. Но потом начинается дифференциация функций мозга. Что из этого нормально, на самом деле никто не знает.

— А вот у меня иногда от запаха бензина бегут по коже мураши, — вмешался Уит. — Это то же самое, да?

— Думаю, что нет, — ответил Лански. — Синестетические ассоциации более абстрактны. Например, слушая Баха, мы с вами можем представлять себе определенный пейзаж или сцену. А синестетик не видит таких четких картин. У него перед глазами мелькают цветные кляксы, спирали и решетки; он чувствует гладкие или шершавые поверхности, приятные или неприятные привкусы: соленый, сладкий, вкус металла. И все это происходит совершенно непроизвольно.

— И что, все это хорошо описано в научной литературе? — спросил отец.

— Да, хотя наши знания в этой области ограниченны. Но описано несколько широко известных случаев. Синестезией обладали Набоков, композитор Скрябин. Возможно, что она была и у Кандинского, и его картины — попытка выразить синестетический опыт.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 25

Страница

Мама положила ногу на ногу и расправила плиссированную юбку.

— А как это все происходит в случае Натана? — спросила она.

— Слова и звуки создают своего рода последовательность кадров в его сознании. Они настолько выразительны, что он не может их забыть. Мы не смогли определить пределы возможностей его памяти.

— Я не помню слов, у которых нет цвета и вкуса, — вмешался я.

— Твой мозг забывает, что слова — это всего лишь символы, — сказал отец.

— Существует классическая книга, описывающая подобный случай. Она называется «Ум мнемониста». [36] В ней описывается, как некто Ш., обладавший синестезией, развил в себе необыкновенные способности к запоминанию.

— Странно все это, — сказал Уит.

— По статистике примерно один американец из двадцати пяти тысяч оказывается синестетиком, хотя большинство из этих людей даже не знают такого слова. Они обычно показывают очень высокий результат в тесте Векслера, потому что у них хорошо развиты сенсорные ассоциации со словами и цифрами. Можно сказать, в сознании Натана происходит нечто подобное процессам в мозге человека, принявшего психоделические препараты, когда он слышит звуки или пытается читать. ЛСД и сенсорная депривация тоже могут порождать синестетические эффекты.

Отец черкнул что-то в свою записную книжку.

— А скоро Натана выпишут? — спросила мама.

— Это решает лечащий врач, однако я, со своей стороны, никаких возражений против выписки не имею. Натан вернулся к норме, хотя и к иной, чем прежде.

Слово «норма» пронеслось через весь кабинет. Это было что-то вроде молнии ртутного цвета. Вкуса оно не имело.

17

Холода в том году наступили рано. Окна в больнице покрылись морозными узорами, вид за ними казался мутным, неясным. Яркие цвета остались только в словах, проносившихся в моей голове. Эти слова, набранные шрифтом без засечек, геральдическими символами выделялись на бесцветном небе. Мои успехи в запоминании продолжались: я заучивал учебники по механике, старые журналы, фрагменты из Библии, таблицы с биржевыми сводками. В моем даре открылись новые стороны. Когда родители привозили меня в ресторан, находившийся где-нибудь неподалеку от больницы, я читал меню — и это мешало потом спокойно есть. Если, например, меню было написано неразборчивым почерком или плохо отпечатано, я не мог избавиться от чувства, что эту еду есть нельзя. Если официантка произносила слово «мороженое» в нос или проборматывала его без всякого выражения, то мороженое было лучше не заказывать — в моем воображении оно превращалось в горку пепла. Если я ел во время чтения, то вкус пищи мешал восприятию слов, уничтожая их смысл. Однажды мы сидели с Уитом и отцом в ресторане, и я спросил:

— А вы знаете, почему в ресторанах играет музыка?

— Ну, почему? — заулыбался Уит, предвкушая шутку.

— А потому что она меняет вкус. Вот вода в этих стаканах становится соленой.

Я поднял стакан аквамаринового цвета. Уит перестал жевать. Отец отпил из своего стакана, посмаковал воду, потом проглотил и сказал:

— Значит, твой мозг иначе воспринимает реальность. Для тебя музыка изменяет вкус вещей. Это удивительно! — Он улыбнулся своим собственным мыслям и повторил: — Удивительно… Послушал Телониуса Монка — и поменял вкус воды!

За несколько дней до того, как меня выписали из больницы, отец и Уит предприняли необычную поездку. Обзванивая исследовательские центры и психологические факультеты разных университетов, они вышли на психолога из университета штата Айова, известного своими работами как раз в области теории памяти. Этот ученый — звали его доктор Терренс Гиллман — занимался также и синестезией. Кроме того, он руководил неким учреждением, которое называлось Институт Брук-Миллза по развитию таланта и находилось в часе езды от Айова-Сити. Отец и Уит посетили этот институт и привезли оттуда рекламный буклет. На первой странице было написано: «Задача института — оказывать поддержку людям с особыми психологическими и интеллектуальными способностями в целях как научного исследования, так и помощи в оптимальном применении этих способностей». Ниже красовалась буколическая картинка: сельский пейзаж в штате Айова, старинный викторианский дом, мальчик, девочка и пожилой человек, расположившиеся на солнечной лужайке. Мальчик, примерно моего возраста, читал книгу, а старик и девочка, по-видимому, увлеклись спором. Я пролистал буклет и остановился на фотографии: сотня куриных яиц и в середине — одно-единственное голубое яйцо. Под картинкой было написано, что один человек из десяти тысяч оказывается носителем выдающегося интеллекта, а один из ста тысяч имеет особый дар, который наука не может полностью объяснить. Эти последние и были целевой группой института. Ученых интересовали любые таланты: вундеркинды, феноменально талантливые артисты, изобретатели, а также люди, обладающие экстрасенсорными психическими способностями. Кредо института состояло в том, что таких людей надо изучать и пестовать на благо общества. Исследовать их приезжали ученые со всего света, по большей части педагоги-методисты и нейропсихологи.

Родители и Уит стояли у моей больничной кровати.

— В общем, сам видишь: там всерьез занимаются мозгами, — сказал Уит.

Отец поддержал его:

— Нам там рассказывали о гениальном механике, который может делать модели зданий по фотографии, и о братьях-близнецах — они предложили новую формулу для процесса горения спирта. Еще там есть девочка, которая может поставить диагноз, просто поговорив с пациентом по телефону.

Мама, судя по выражению ее лица, отнеслась к затее настороженно.

— Им там все равно, насколько человек ненормальный, — продолжил Уит. — Если что-то в нем есть, значит, будут изучать. Вот помню, был у нас один псих на базе ВВС, мы его звали «ужевю»…

Отец прервал его:

— Главное, что они там занимаются серьезной наукой и думают об образовании. Решают сразу две задачи: как мозг создает наши умения и навыки и как поставить таланты на службу обществу. Мы поговорили о тебе с доктором Гиллманом, он очень заинтересовался и хотел бы, чтобы ты пожил некоторое время в институте. У него уже было несколько пациентов, у которых в результате травмы головы развилась синестезия. А у одного мальчика то же произошло после энцефалита.

— Ну и мы ответили: почему бы нет? — добавил Уит. — Давай попробуем!

Он снял бейсболку и пригладил свои рыжие волосы.

— А как быть со школой? — спросила мама. — Ему же последний год остался.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 26

Страница

Она, конечно, хотела бы, чтобы я вернулся в Висконсин. Там она заботилась бы обо мне как об инвалиде, и в доме все время стоял бы запах супа.

— У них там учат, как в обычной школе, — заверил ее отец. — Есть и учителя, и воспитатели — как в любом интернате.

— А что, если я не захочу? — спросил я.

Мама подошла ближе и взяла меня за руку.

— Тогда поедем домой, — сказала она. — Ты их не слушай. Уиту и твоему отцу на самом деле хотелось бы самим попасть в этот интернат.

— Это точно, — признался Уит. — Я вообще люблю Айову. Прерии… Романтичное место… Мне там всегда хочется встать пораньше и съесть завтрак побольше.

— Интересно, почему это так происходит? — заметил отец.

— А телевизор у них там есть? — спросил я.

Уит и отец переглянулись, пытаясь вспомнить, видели ли они там телевизор.

— Ну, в любом случае это легко устроить, — ответил отец. — Особенно для тебя.

— Ладно, я согласен, — сказал я. — Но только при условии, что там будет цветной телевизор.

Отец кивнул с довольным видом. Он только что потерял своего отца и чуть не потерял сына, но зато у него появился шанс стать родителем гения. Наверное, в этот момент он был ближе всего к вере в Бога. В этой палате, где в окна струился зимний свет, а стены были окрашены в синий цвет надежды, он сидел, положив руки на колени, и мечтал о том, как я выдам подряд тысячу слов и определений из словаря Вебстера.

18

Институт Брук-Миллза по развитию таланта занимал помещение старой фермы, на которой когда-то выращивали кукурузу и сою. Ферма располагалась в самой сердцевине долин штата Айова, в пяти милях от Сэлби, небольшого городка с колледжем, аптекой и публичной библиотекой. На ферме было два здания. Старое — простая, окрашенная в зеленый цвет деревянная коробка на бетонном основании — оказалось на задворках нового и использовалось теперь в качестве мастерской. А главное здание представляло собой большой дом в викторианском стиле. Бывший владелец фермы построил его после того, как разбогател, сдавая подсобные помещения железнодорожным компаниям. Высокие окна закрывались ставнями, крыша была покрыта черепицей. В доме имелся внутренний двор для прогулок, а над западным крылом возвышалась остроконечная башенка, которая придавала дому какой-то возвышенный вид: словно старый фермер, превратившись в богатого домовладельца, пожелал вознестись как можно выше над землей. Дом и участок достались институту, когда умерла юная дочь бывшего фермера, девушка с недюжинным музыкальным талантом. После этого хозяин решил переехать из Айовы во Флориду, а дом подарил институту.

В воскресенье отец и Уит повезли меня на новое место, а мама осталась в нашем доме в Висконсине руководить ремонтом сырого подвала. Думаю, она не поехала еще и потому, что не хотела участвовать в этом деле. Решили, что для начала я проведу в институте шесть недель, а там будет видно. Этого времени могло хватить ученым на то, чтобы разобраться с моей памятью и синестезией и дать рекомендации, как лучше развивать и применять мои способности. Поездка оказалась долгой и тяжелой. Я теперь боялся ездить в машине: звук заводящегося мотора тут же вызывал у меня ассоциацию с разбитым стеклом. Но в конце концов мы добрались до старой фермы, оставили «олдсмобиль» на парковке и по усыпанной гравием дорожке подошли к дому. Я огляделся. Небо было затянуто тучами. Только узкая полоска голых деревьев отделяла лужайку перед входом в здание от поля созревшей кукурузы.

Отец тащил мой чемодан, держа его перед собой обеими руками. Уит позвонил, и на крыльцо вышла женщина средних лет.

— Мы привезли к вам моего сына, — сказал отец.

— Натана Нельсона, — уточнил Уит.

— Заходите, пожалуйста, — пригласила нас женщина. — Меня зовут Верна Биллингс, и я занимаюсь устройством новых гостей.

Мне сразу понравилось слово «гость» — оно было белым, как мука, и звучало гораздо лучше, чем синевато-серое «пациент». Верна взяла у меня пальто и сказала:

— Значит, тебя зовут Натан? Как поживаешь?

Верна была бледная, худощавая, с ярко накрашенными губами.

— Вы приехали как раз к ужину, — сказала она нам и повела в дом.

Полы устилали мягкие ковры, на стенах висели старинные картины с изображением сельской жизни и поездов. Паровозы извергали клубы дыма, выскакивая из прорубленных в горах туннелей. Мужчины с обветренными лицами стояли возле тракторов «Джон Дир». [37] Все говорило о давно прошедшем времени. Я подумал, что маме бы здесь понравилось. В этом доме салонникак нельзя было назвать гостиной: тяжелые, цвета темного винограда портьеры, застекленные шкафчики, книжные полки от пола до потолка. От темных углов у меня возникало какое-то растрепанное и влажное ощущение. Это был дом со множеством укромных уголков.

Мы прошли через большой холл и оказались в столовой. За столом, на стульях с высокими спинками, сидело пять человек. Перед ними лежали белые салфетки, серебряные столовые приборы, посредине возвышалась ваза с гвоздиками. Когда мы вошли, «гости» сразу прекратили разговаривать и молча смотрели на нас.

— Позвольте вам представить, — сказала Верна, — Натана Нельсона, его отца и мистера…

— Мистер Уит Шупак, бывший астронавт, — помог ей Уит, снимая бейсболку.

— Спасибо. Познакомьтесь, пожалуйста, с нашими гостями. Это Роджер, он родом из Вермонта, занимается воспроизведением зданий.

Роджер, пожилой человек с пятидневной щетиной, кивнул мне.

— Дик и Кэл Сондерсы живут тут, в Айова-Сити, чуть дальше по этой дороге. Они изучают математические модели горения спирта.

Совершенно одинаковые блондины-двойняшки лет пятнадцати были одеты в рубашки из шотландки.

— Рады познакомиться, — сказал один из них.

— А это Тоби. Он у нас музыкальный гений.

Мальчик с черными, наполовину закрытыми глазами обернулся к нам всем телом и сказал:

— Добро пожаловать! Кстати, чтобы вы знали, я слепой. Но отсутствие возможности смотреть людям в глаза не влияет на мою самооценку.

Он улыбнулся собственной шутке и взял в руки вилку и нож.

— А это Тереза, наш медицинский интуит, — сказала Верна. — Она умеет распознавать болезни на ранних стадиях.

— И не на ранних, — сказала Тереза.

Это была симпатичная девушка моего возраста, с темными волосами и загадочной улыбкой.

— Еще у нас есть Оуэн, но он сегодня с нами не ужинает. Он занимается календарными вычислениями, — продолжила Верна.

Я понятия не имел, что значила ее последняя фраза, но не стал спрашивать, а только улыбнулся и кивнул.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 27

Страница

— Есть и другие гости, — сказала Верна, — но они появляются здесь только для обследований, когда к нам приезжают ученые.

Она посадила нас за дальним концом стола и сама села рядом. Один из Сондерсов смотрел на меня, не отрываясь, — видимо, пытался понять, какой у меня талант. Конечно, повышенное внимание ко всяким мелочам и способность к механическому запоминанию — это было мелковато по сравнению с переосмыслением процесса горения спирта. Отец отпил глоток воды и обвел комнату равнодушным взглядом.

— Доктор Гиллман сейчас придет. Он только что приехал из Айова-Сити и теперь в ближайшие дни будет здесь, — сказала Верна.

— Отлично, — ответил отец.

За столом повисла неловкая пауза. Роджер — тот старик, который делал модели соборов и небоскребов, — косился на меня прищуренным глазом, словно прицеливался. Я попытался улыбнуться Терезе, но увидел, что она уже смотрит не на меня, а в окно за моей спиной, — оно выходило прямо в поле.

Наконец пришел доктор Гиллман — человек лет шестидесяти, с редкими волосами и седыми бакенбардами, одетый в шерстяной свитер. Лицо у него было бледное, бумажного оттенка, глаза — как бы вылинявшие, и выглядел он устало и очень академично.

— Рад вас приветствовать, джентльмены, — сказал он и тут же спросил у отца: — Вы занимаетесь кварками, не так ли?

Отец и Уит встали из-за стола, чтобы пожать ему руку.

— А, помню-помню! Вы астронавт, — сказал он, глядя на сияющего Уита.

Доктор сел за стол и одним стремительным движением постелил себе на колени салфетку.

— А ты, стало быть, Натан, — сказал он мне. — Рад познакомиться.

Я пробормотал «здрасте». Доктор передал соседу корзинку с хлебом, взял бутылку и налил красного вина — сначала самому себе, а потом, не спрашивая разрешения, отцу и Уиту.

— Я надеюсь, Верна вам всех здесь представила? — спросил он.

— Да, спасибо, — ответил отец.

Гиллман отломил кусок хлеба и отправил его в рот. Женщина в белом фартуке принесла из кухни поднос с едой. Между нами и другими «гостями» осталось несколько пустых мест.

Уит наклонился к Гиллману и спросил:

— А что, они все гении?

Отец осторожно попробовал вино. При слове «гении» он внимательно посмотрел на Гиллмана.

— Это зависит от того, что вы называете гениальностью, — ответил доктор. — Гении — это те, кто способен обучаться интуитивно. Или те, кто верит в свои идеи, какими бы странными они ни казались. Эйнштейн, бывало, доказывал теоремы…

Он откусил кусок хлеба и замолчал, пережевывая. Впоследствии я убедился, что у него была дурная привычка делать паузы посредине фразы.

— …во сне или во время прогулки с собакой. И эти теоремы изменили нашу картину мира. Вот это и есть гениальность.

Он принялся аккуратно намазывать масло на кусочек хлеба. Один из Сондерсов поглядывал на наш конец стола, видимо пытаясь ухватить нить разговора.

— У Эйнштейна были все дома, — сказал Уит, рассматривая на свет стакан с вином. — Он психом не был.

— Вы что, хотите сказать, что Эйнштейн придумал теорию относительности во сне? — спросил отец.

— Течение времени зависит от скорости движения объекта. По мне, так это очень похоже на сновидение, — ответил доктор и положил хлеб себе на тарелку.

— А вы вообще учились физике? — осторожно спросил отец.

— Вначале Ньютон создал небо и землю, — ответил Гиллман, отхлебывая из бокала, — а также падающие объекты. Затем пришел Эйнштейн и научил нас тому, что значит свет. Свет и движение. В современной физике есть что-то от шаманства, вы не находите?

Гиллману явно нравился этот разговор. Он хихикнул — иначе этот звук назвать было нельзя — и потянул бокал ко рту. Отец, который совершенно не чувствовал иронии, искоса смотрел на него, пытаясь понять, что тот имеет в виду.

Уит засмеялся.

— Точно, шаманство! Ёперный театр! — сказал он и добавил, повернувшись к отцу: — Я думаю, этот парень разбирается в физике.

Только Уит мог назвать человека, который с виду был больше всего похож на Артура Рубинштейна, [38] парнем. Отец в замешательстве отвел глаза и стал переводить их с орнамента на скатерти на высокие окна столовой и обратно, как бы выбирая между материей и рефлексией. Гиллман почувствовал, что что-то не ладится, и решил обратиться ко мне:

— Меня очень заинтересовала твоя синестезия. Как у тебя с памятью?

— Неплохо, мне кажется, — ответил я.

— У нас тут недавно гостил молодой человек, который помнит наизусть всю Британскую энциклопедию.

— И что с ним стало потом? — тут же спросил отец. В его тоне все еще слышалось раздражение.

— Сейчас он сотрудничает с телевикториной. Помогает готовить вопросы.

Этот ответ явно разочаровал отца. Неужели я воскрес только для того, чтобы работать на телевидении в каком-нибудь шоу? Гиллман плеснул вина себе в бокал и посмотрел его на свет. Женщина в фартуке поставила перед ним бефстроганов, и он издал радостное восклицание.

— Вы знаете, доктор, — обратился к нему отец, — я хотел бы обсудить с вами одну вещь.

— Пожалуйста!

— У Натана настоящая страсть к телевидению. Он хотел бы смотреть его как можно больше, пока находится здесь. Честно говоря, сам я не вижу в этом большого смысла. По мне, это просто фотоны, мечущиеся в вакуумной трубке…

— А вот я люблю телевидение, — объявил Уит. — Всегда смотрю «Чирс» [39] и «Ночной суд». [40]

— Я рассматриваю телевидение как определенный вид информации, — произнес доктор почти пренебрежительным тоном. — Байты информации маскируются под развлечения. Но что касается Натана, то он может смотреть телевизор когда захочет.

— Ну вот видишь, — обрадовался Уит, — тебе тут не о чем беспокоиться. Сладостная жизнь, как говорят итальянцы!

Отец кивнул и принялся за еду. Я попробовал свой бефстроганов. Говядина имела именно тот вкус, который был заключен в слове «говядина»: плотный, бычий и соленый.

Я услышал, как один из братьев Сондерсов говорит другому:

— Ты тупица. Смотри. Пусть «К» — это ряд высказываний на языке «Л», а «М» — набор всех моделей, определимых в классе «Н» и состоящих из ограниченного числа объектов и определенного набора отношений…

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 28

Страница

Второй брат — он был чуть потолще — сначала слушал его, положив локти на стол, а потом прервал этот поток слов:

— Короче! Что все это значит, ты понял или нет, придурок?

Отец не обратил на разговор братьев никакого внимания. Он сжал мне плечо и сказал на ухо:

— Ну что, правда ведь есть в этом месте что-то, а?

Я попытался поймать взгляд Терезы, но она снова отвела глаза.

После ужина отец и Уит собрались уезжать, и я вышел на улицу попрощаться с ними. Мы шли по гравийной дорожке к «олдсмобилю». Отец бренчал мелочью, засунув руки в карманы, и то и дело оглядывался на дом.

— Твоей маме понравится это место, когда она приедет тебя навестить, — сказал он. — Она любит такие дома.

Мы подошли к машине. Уит сел за руль и завел двигатель.

— Хотел бы я тут пожить, — сказал он мне через открытое окно. — Кормят тут убойно.

Отец вытащил руки из карманов и протянул мне медный компас с крышкой, предназначенный специально для горных походов.

— Вот тебе подарок по случаю выздоровления, — сказал он и добавил, отводя взгляд: — Помни, Натан, ты здесь для того, чтобы найти самое важное в твоей жизни. Ты должен определиться, чем будешь заниматься. И институт — именно то место, где тебе могут помочь. Понимаешь?

— Посмотрим, — ответил я.

— Корабль к взлету готов, — отрапортовал Уит.

Отец хотел было сесть на переднее сиденье, но потом вдруг подошел ко мне и неловко обнял. Я тоже обнял его, не поднимая глаз. Надо сказать, последний раз мы с ним обнимались, когда я ходил в начальную школу. Он похлопал меня по спине. Я чувствовал, как его саржевое пальто царапает мне лицо. Отец все еще был на целую голову выше меня. Пахло от него заплесневелой кожей старых чемоданов, а также лекарственным шампунем. Я вдруг почувствовал себя одиноким, словно меня бросали совсем одного среди незнакомых людей. Впрочем, так оно и было.

— Мне тут как-то не очень… — начал я, но отца рядом уже не было.

Он сидел на переднем сиденье, отделенный от меня лобовым стеклом автомобиля. Уит тоже вылез и одарил меня медвежьим объятием, подняв при этом сантиметров на десять над землей.

— Мы будем следовать за твоими успехами, малыш, — пообещал он. — Ты возьмешь главный приз, я в тебя верю!

Сказав это, он сел обратно в машину. Отъезжая, он пару раз просигналил и помахал мне рукой. Когда машина выбралась на асфальт, отец открыл книгу и включил лампочку, при свете которой обычно читал в дороге. Крошечный светлячок в огромном темном «олдсмобиле» мелькнул пару раз между деревьями, а затем машина растворилась в вечерних сумерках.

19

В первую ночь на новом месте я не смог уснуть. После комы у меня остался страх, что, заснув, я могу не проснуться. Ноги и руки дрожали от усталости, но мозг продолжал работать на высоких оборотах. Чтобы расслабиться, я мысленно повторял статистические данные о средних месячных нормах осадков по стране. Меня поселили в комнате вместе со слепым музыкантом Тоби и Оуэном — тем аутистом, который все подсчитывал по календарю. Он мог сказать, на какой день недели придется Рождество в 3026 году, но не мог самостоятельно завязать шнурки на ботинках. В ту первую ночь Оуэн лег спать очень рано и вскоре принялся громко храпеть. При этом он судорожно сжимал простыни обеими руками. Тоби улегся, не сняв наушников, и из них доносились оперные арии. Я потушил свет и тоже лег в постель. Спустя некоторое время музыка прекратилась. Тоби сел в кровати и повернулся в мою сторону. Из коридора проникал слабый свет, и я различал широкий нос и высокий лоб Тоби. Его глаза все время двигались вправо-влево, словно он пытался разглядеть вид за окном, сидя в бешено мчащемся поезде. Тоби склонил голову набок и спросил:

— Так, значит, у тебя какая-то особенная память?

— Ага, — ответил я.

— И ты из-за нее сюда попал?

— Ну да. У меня слова и звуки остаются в голове. А ты давно здесь?

— Три месяца.

— Ну и как?

— Тут паршивое пианино. Они его из церкви притащили.

— А этот Оуэн, он что, умственно отсталый? — спросил я, показывая на третью кровать.

— Ну, у него не все дома. Тупой как бревно.

— Ясно.

— Но календарь он знает как свои пять пальцев. Кстати, смотри, чтобы он у тебя чего-нибудь не спер. У меня он спер ботинки.

— Спасибо, что предупредил.

Я посмотрел в окно на силуэт старого амбара и кукурузное поле за ним. Наверное, отец с Уитом едут теперь где-нибудь в районе Дубьюка. Может быть, они как раз сейчас сделали остановку и угощаются пончиками и кофе. И что я буду делать здесь целых шесть недель?

Тоби снова надел наушники и откинулся на подушку. В темноте послышались звуки труб и барабанов.

На следующее утро я проснулся рано, но Тоби уже не было в комнате. Его наушники лежали на идеально убранной кровати. Оуэн все еще спал. При дневном свете были хорошо видны его плоское лунообразное лицо и мокрые губы. Я оделся и вышел в холл, откуда доносились тихие звуки фортепиано.

Ориентируясь на эти звуки, я перешел в западное крыло, где обнаружил музыкальный класс. Не заходя в комнату, я стал слушать, как играет Тоби. Он вел мелодию правой рукой, и она напоминала перезвон церковных колоколов. Сквозь открытую дверь было видно, как он нагнулся над клавиатурой, едва не касаясь лицом белых клавиш, и чем быстрее играл, тем ближе к ним склонялся. Правой ногой Тоби с силой жал на медную педаль и при каждом нажатии издавал гудение, словно радовался тому, что наносит вред инструменту. Белый, белый, черный, белый, белый: я видел, как ноты вспыхивают в воздухе. Несколько высоких «до» подряд образовали дрожащую марганцевую линию. Мелодия спустилась ниже, спина Тоби стала выпрямляться — и тут он перескочил на октаву вниз и завершил все громким аккордом на басах.

Закончив, он перевел дыхание и пробежался пальцами по краю фортепиано, не касаясь клавиш. Зрачки его беспокойно задвигались.

— Кто здесь? — шепотом спросил он.

— Это я, Натан.

— Ты слышал, как я играл?

— Да. Кто это? В жизни ничего подобного не слышал.

— Это один русский композитор, его никто не знает. Настоящий огнемет, правда?

— Он очень синий, — сказал я.

Тоби пожал плечами и ничего не ответил.

— Ты давно играешь на пианино? — спросил я.

— С пяти лет. У меня абсолютный слух и память. Я могу воспроизвести любой отрывок после одного прослушивания.

Он приблизился ко мне. Глаза его по-прежнему блуждали.

— Пошли завтракать, — сказал он и вышел в коридор.

На ходу Тоби ощупывал правой рукой стену. Мы прошли мимо нескольких дверей. У одной из них он остановился и сказал:

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 29

Страница

— Тут живет Тереза.

— Это медицинский интуитив?

— Интуит. Она определяет желчные камни, аневризмы и прочую дрянь, просто поговорив с человеком.

— С ума сойти!

— В этом доме есть от чего сойти с ума.

Дверь Терезы была украшена вырезанными из журналов фигурками и фотографиями: черно-белые люди ныряли со скал и раскачивались на трапециях; пушечное ядро скатывалось вниз по склону холма. Еще висело объявление, сделанное из газетных букв: «ЕСЛИ ТЫ НОРМАЛЬНЫЙ, ПОСТУЧИ».

Мы постояли немного молча.

— Что там сейчас повешено? — спросил Тоби. — Она тут всего месяц, а говорят, уже десятый раз меняет эти украшения у себя на двери.

Я рассказал ему.

— Готов поспорить, что она мечтает о футболисте с крепкими зубами, — сказал Тоби. — Или о парне с фермы. Ей, должно быть, до чертиков надоели одаренные психи.

— Ты так думаешь?

Тоби потрогал аппликации на двери, а потом вдруг поднял глаза вверх.

— Черт! — сказал он.

— Что такое?

— Ты чувствуешь этот запах? Они снова сожгли тосты. Вот, казалось бы, полно особоодаренных, а пожарить тосты на завтрак никто не умеет.

И Тоби начал спускаться в холл, продолжая держаться одной рукой за стену.

20

В этом институте было что-то вгоняющее в тоску. В первую пару недель я жил в относительном мире с его «гостями», но тем не менее чувство одиночества никогда не покидало меня в комнатах с высокими потолками. Началась череда холодных ветреных дней, и темно-виноградные портьеры не спасали от холода. В углах пряталась темнота. Ни за ужином, ни после него почти не было разговоров. Повсюду отвратительно пахло старыми коврами.

Я проводил время по большей части в одиночестве. Правда, вначале меня принялись довольно интенсивно тестировать. Доктор Гиллман и его коллеги из университета Айовы запирали меня в специальной комнате в задней части дома и давали мне огромные задания на запоминание разных вещей. В течение нескольких дней я повторял слово в слово учебники и торговые каталоги. Они проверяли разные формы моей памяти. Когда я воспроизводил какой-нибудь текст, ко мне подсоединяли различную измерительную аппаратуру и фиксировали изменения пульса, какие-то мозговые волны, метаболизм и электромагнетическую активность кожи. Они объяснили мне, что синестезия порождается левым полушарием головного мозга и обычно сопровождается снижением кортикального метаболизма. Это означает, что движение крови в коре головного мозга оказывается слабее, чем в случае нормальной ментальной активности. По мнению докторов, моя синестезия гнездилась в лимбической доле мозга, а не в ответственной за логическое мышление коре. Доктор Гиллман объяснял моему отцу, что, судя по физическим показателям, мой мозг находит в синестезии возможность отдохнуть и когерентность мозговых волн оказывается очень высокой.

— Значит, он погрузился в квантовый суп поглубже, чем мы, — ответил на это отец.

После исследований мне разрешали до ужина смотреть телевизор. Комната, где он стоял, находилась на первом этаже. В ней особенно чувствовалась старинная атмосфера этого дома. Там были кружевные салфеточки, кушетки табачного цвета, лампы с огромными желтыми абажурами. Сам телевизионный приемник представлял собой цветной «Зенит» 1981 года выпуска, с сильно скругленными углами экрана. Он помещался в массивной деревянной коробке, на которой можно было, например, готовить коктейли. Не знаю, полагался ли к нему пульт управления: если он и существовал когда-то, то к описываемому моменту был давно потерян. Поэтому мне приходилось садиться поближе к телевизору, чтобы иметь возможность, не вставая, переключать каналы вручную. Но это все-таки был телевизор — волшебный прибор, позволявший мне погрузиться в реку образов, которые вспыхивали и исчезали на его экране. Иногда мне приходилось выключать звук, чтобы прервать слишком шумную тираду. Больше всего я любил включать канал «Погода» и наблюдать, как облачный фронт движется через континент: облака, летевшие над Средним Западом, странным образом успокаивали меня. В такие минуты мне казалось, что я сам не существую.

Ужинать я шел все еще под впечатлением телевизионных образов. Общие приемы пищи в институте всегда проходили в атмосфере напряженного молчания и сопровождались странными взглядами украдкой. Доктор Гиллман спускался к ужину редко — только если в институте присутствовали другие исследователи. Двойняшки-математики обычно игнорировали остальных, явно считая себя умнее всех. Они носили особенные хлопчатобумажные комбинезоны и белые носки, никогда не разговаривали по телефону и не обращали внимания на то, что могло бы их отвлечь или потревожить. Мне они напоминали два полушария головного мозга. Дик мог закончить начатую Кэлом фразу о траектории распыления горючего, а Кэл мог подсказать брату решение при помощи риторического вопроса. Что касается Роджера, то он все время проводил в мастерской со своими моделями зданий. Я не мог понять, умен он или глуп, поскольку он никогда ни с кем не разговаривал, разве что отвечал на прямо обращенные к нему вопросы. Тоби постоянно отпускал циничные реплики и саркастические замечания. Тереза охотно их выслушивала и иногда сама подшучивала над ним. Но разговориться с Терезой было трудно: она быстро обрывала диалог, словно боясь, что он скоро наскучит.

Я вырос в доме, где отец не обращал на меня никакого внимания, пока ему не приходило в голову устроить мне какой-нибудь очередной интеллектуальный трюк, а мама представляла себе семейную гармонию так, что все мы сидим за столом, едим тайскую рисовую лапшу с морепродуктами или играем в джин-рамми. [41] Однако, даже имея такой опыт одиночества и отчуждения, в этом институте я пребывал в постоянной растерянности. Какая-то часть моей души скучала по родителям — и этим я явно отличался от других «гостей». Они-то были рады, что избавились от скуки родного дома и предков-недоумков. В моем сознании сохранялся такой образ отца: он с гордостью вводит меня в число избранных, к которым принадлежит и сам. Я должен был найти «самое важное в своей жизни», и тогда все изменится: мы всегда будем собираться вместе за ужином, чтобы съесть вкусный стейк, мы всегда будем носить отлично сидящие блейзеры, а главное, отец примет меня в свой клуб гениев и начнет разговаривать как с равным о всякой всячине — о снах, которые ему снятся, о своем детстве, о симпатичных студентках, которым он преподает. А я научу его разбираться в бейсболе, и в один прекрасный день мы вместе отправимся в турпоход. Там мы заночуем в палатке под огромным звездным куполом, и тогда он расскажет мне, как в первый раз поцеловал девчонку. Он научит меня, как надо прятать презервативы и как приручить нелюдимого отца.

Я, конечно, понимал: независимо от того, какой способ применения я найду своему дару, подобным мечтам не суждено сбыться. Поэтому в первое время моего пребывания в институте я часто просыпался по ночам и, лежа в темноте на непривычной еще постели, прислушивался к чувству пустоты у себя в груди. Я пытался вспомнить сон, который только что видел, — сон об отце. Но он ускользал от меня. Я мог представить только его бороду, или его голос, зовущий меня с противоположного берега озера, или длинную тень на освещенной солнцем гравийной дорожке.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 30

Страница

21

Родители и Уит приезжали навестить меня каждые выходные. Мама, похоже, примирилась с необходимостью моего пребывания в институте. Они возили меня на каток в Де-Мойн или в городок Пелла, где мы ночевали в дешевом мотеле. Пока мы разъезжали по деревенским дорогам, отец испытывал мою память. Он привез мне новый материал для запоминания: «Анатомию» Грея [42] и учебник по прикладной метеорологии. Кроме того, я запоминал телевизионные шоу, «Мировой альманах» за 1986 год и «Книгу рекордов Гиннесса». Каждое утро я полностью запоминал свежий выпуск газеты «Де-Мойн реджистер», включая некрологи и объявления. Мой мозг был занят изучением метеорологических сводок, костей руки и половых предпочтений разведенных биржевых маклеров. Каждое слово, каждый факт имел свой собственный секрет и свою собственную напряженную жизнь. Иногда мне было приятно наблюдать ассоциации звуков и образов: они оказывались причудливыми и тонкими, как кольца дыма. Мир был разнообразным, случайным и прекрасным, как пара отличных, хотя и разных, ботинок, продающихся у кого-то на дворовой распродаже.

Во время наших поездок за руль иногда садилась мама или Уит, так как у отца случались головные боли или уставали глаза. Тогда он ехал на заднем сиденье рядом со мной, а за окном мелькали города и деревни штата Айова: Маршаллтаун, Гриннел, Дубьюк. Отец не терял времени даром, продолжая исследовать мой дар.

широта долгота и высота североамериканских городов / абилин техас: 32 27 05 99 43 51 1710 / акрон огайо: 41 05 00 81 30 44 874 / олбани нью-йорк: 42 39 01 73 45 01 20…

— Скажи, ты видишь слова и цифры? — спрашивал отец, глядя на проносящиеся мимо поля.

— В каком-то смысле — да.

— Что значит «в каком-то смысле»? — Он повернулся ко мне всем телом.

— У некоторых слов есть вкус и вес. А другие имеют запах и способны двигаться. Они как предметы.

— Предметы в действительности представляют собой сгустки потенциальной энергии.

— Наверное. Я не знаю.

Мама обернулась и спросила, видимо, чтобы прервать этот допрос:

— Может, где-нибудь поблизости перекусим?

Она старалась не оставлять меня наедине с отцом и как-то нас развлекать: мы ходили по ресторанам, посещали местные достопримечательности или универсальные магазины, где можно было поболтать о покупках.

Когда мы возвращались с этих прогулок в институт, отец и доктор Гиллман выпивали в столовой по рюмочке бренди, а потом Уит отвозил родителей назад в Висконсин. Доктор и отец, несомненно, уважали друг друга: они были людьми науки, оба занимались улавливанием неосязаемых сущностей, один — элементарных частиц, другой — источников гениальности. В столовой они подолгу сидели молча, как квакеры, которые ждут, что нечто важное подвигнет их заговорить. Потом обменивались репликами.

— Некоторые люди рождаются с феноменальными талантами. Эти таланты только ждут того, чтобы им помогли проявиться, — говорил Гиллман. — Все остальные рождаются только с надеждой…

— Таланты сами находят путь к нам — откликался отец, — как радиосигнал проходит через пустоту.

Мне кажется, в Гиллмане он нашел такого же близкого по духу человека, как некогда Уит — в его собственном отце, Поупе Нельсоне. Только сближала их не возможность построить модель военного корабля, а возможность создать гения.

22

Доктор Гиллман предложил мне остаться в институте, чтобы закончить учебный год и поучаствовать в углубленном исследовании памяти. Я должен был посещать класс, где ребята занимались по обычной школьной программе, и мог одновременно подать заявление о поступлении в университет на следующий год. Отцу этот план очень понравился, и я согласился жить в институте дальше. Я делил свое время между ежедневными испытаниями памяти, школьными занятиями и просмотром телепрограмм.

В следующие месяцы в институте сменилось много «гостей». Одни из них были несомненными гениями, другие — людьми с необычными способностями. Тут встречались изобретатели алгоритмов, авторы компьютерных программ сжатия данных, первооткрыватели антител и другие. Среди прочих выделялся средних лет мужчина по имени Арлен, довольно известный ясновидящий. Он приезжал в институт каждые две недели, чтобы поучаствовать в тех же экспериментах с паранормальными способностями, в которых была занята и Тереза. Этот Арлен, похоже, был пьяница. Во всяком случае, когда он появлялся за ужином, от него пахло солодовым виски. Рассказывали, что ФБР присылает ему купальники и зубные щетки пропавших детей и он помогает в поисках. Роджер теперь проводил в институте только пару дней в неделю, но тем не менее за ним сохранялась мастерская, набитая моделями разных зданий. Дик и Кэл Сондерсы съездили на конференцию в Неваду, где представили свою модель сжигания топлива, и вернулись оттуда в рубашках, купленных в казино Лас-Вегаса.

Я продолжал просиживать все вечера напротив старенького «Зенита», моего алтаря памяти. Специально задернув шторы, я наслаждался омывавшим меня хромовым светом телевизионного экрана. У всех ведущих игровых шоу были одинаковые голоса — бойкие, дымчатые и бравурные. Они напоминали комедийных дядюшек, которые, набравшись джина с тоником, раздают советы о таймшерах [43]и предсказывают победителей на скачках. Эти люди в костюмах от братьев Брукс [44]заводят аудиторию своими заранее подготовленными ехидными репликами и получают тайное удовольствие, когда тупица из Индианаполиса — учитель физкультуры или брокер из взаимного фонда — оказывается не в состоянии ответить на вопрос и вместо путевки на Багамы получает в качестве приза пылесос. Меня волновали обещания больших кушей, но еще сильнее завораживало предопределение: я пытался угадать, кому сегодня суждено выиграть, а кому проиграть.

После ужина мы с Тоби возвращались к себе в комнату и беседовали до поздней ночи. Он расспрашивал меня, как выглядят люди. Он этого совсем не знал, потому что никогда не трогал чужие лица. «Зачем мне знать, большие у них носы или нет и есть ли у них следы угрей на лице. Ты мне расскажи, какого цвета бывают глаза и какая у Верны ложбинка между грудями». Я рассказывал ему о манере Гиллмана смотреть на метр влево от человека, с которым он разговаривает, и о том, что у Верны нет на руке обручального кольца.

— А какой у нее размер бюста? — спрашивал Тоби, поднимая брови.

— Ты маньяк.

— Ну скажи!

— Средний. Но учти — она тебе в бабушки годится.

Страница