22-28
Прекрасное разнообразие | Доминик Смит | страница 31 | LoveRead.ec
Страница
— У меня есть одно важное преимущество перед вами всеми. Для меня не важно, как выглядит женщина и сколько ей лет. Вообще же слепым жизнь кажется гораздо проще. Какой у меня самый страшный ночной кошмар? Сбой дыхания и потные ладони.
Но иногда на Тоби накатывала музыка, и тогда он прекращал болтать и забывал обо всем на свете, погружаясь в какое-нибудь интермеццо. Он тихо напевал своим золотисто-красноватым голосом целые концерты и арии, тщательно соблюдая ритм и паузы, превосходно интонируя. Тоби вбирал и выпускал воздух так, словно играл на фаготе, но при этом гудел только чуть-чуть громче шепота. Я же лежал, откинувшись на подушку, и смотрел, как передо мной развертывается целая цветовая симфония.
Еще мы говорили о наших семьях. Я рассказал о том, как мои родители безуспешно пытались отыскать во мне таланты. Пожаловался, что мой отец, прекрасно разбираясь в джазе, не может поддержать самый простой разговор о бейсболе или о кинофильме, если только это не самая тупая комедия. В ответ Тоби рассказал о своей семье. Он вырос в Нью-Йорке, в семье музыкантов: отец — дирижер, а мать играет на гобое.
— Мы жили к западу от Центрального парка, в одном из этих огромных домов с видом на Гудзон.
Мы оба лежали в кроватях; я смотрел в окно.
— Я никогда не был в Нью-Йорке, — сказал я.
— Учился я дома. Родители считали, что мне будет скучно в обычной школе. Они ставили мне пластинки и покупали ноты, напечатанные азбукой Брайля. Их выпускает один парень в Чикаго.
Тоби повернулся на бок, положил руку под голову и продолжал:
— Когда я был совсем маленький, меня часто водили в Центральный парк, и я там играл с собаками. Еще мы устраивали пикники, и отец всегда брал на них маленький транзистор. У нас всегда играла музыка, даже в ванной.
— Значит, ты для этого родился.
— Разумеется, — кивнул он. — И вот однажды отец взял меня на концерт. Он дирижировал в Карнеги-холле. Он посадил меня прямо на сцену, рядом со скрипками. Мне было лет шесть, не больше, но я уже играл Моцарта, легкие вещи. Я не видел, как он дирижировал, но чувствовал по музыке. Он поднимал локти вот так, словно они были у него привязаны на веревках, и все движения делал одними запястьями.
— А ты сам когда-нибудь играл перед большой аудиторией?
— Нет. У меня боязнь сцены. Меня начинает разрывать на куски, если собирается больше трех слушателей.
— А откуда ты знаешь, сколько их собирается?
— Я знаю, понял! По чиханью, по кашлю, да просто по тому, как они дышат. Они все ждут от меня чего-то необычного, а меня от этого рвет на куски.
Тоби замолчал, а потом стал тихо напевать какую-то арию. Зашевелился в своем углу Оуэн.
— Это будет вторник… — пробормотал он.
— У каждого свои фокусы, — сказал Тоби. — У календарных психов есть формулы, благодаря которым они все запоминают. Оуэн, наверное, эти формулы и во сне видит. Всякий нормальный парень в его возрасте уже видел бы сны о девках. А у него встает, когда он думает о високосных годах.
— А у тебя какой фокус? — спросил я.
— Есть приемы, которые помогают мне запоминать музыку. Я слышу главную ноту в аккорде и воображаю ее в виде прямой линии. Все остальные ноты либо выше, либо ниже этой линии, и их можно представить точками.
— Разумно.
— А еще мой фокус состоит в том, что я не очень всем этим заморачиваюсь. Это и есть главный секрет. — Тоби глубоко вдохнул, словно собираясь снова запеть, а потом сказал: — И никто не знает, зачем мы всё это делаем.
Я начал заниматься в классе — мрачной комнате, где, кроме меня, сидели Тереза, Тоби, Кэл и Дик. У Оуэна был отдельный учитель, приезжавший к нему несколько раз в неделю. Мы следовали программе средних школ штата Айова. На уроках математики близнецы Сондерсы принимались валять дурака, пока остальные боролись с алгеброй и геометрией для старших классов. Я все время таращился на Терезу, и Тоби тоже то и дело поворачивался в ее сторону. По ночам мы вспоминали ее слова и пытались понять их скрытый смысл. Терезе было шестнадцать лет, она расцветала с каждым днем, а кроме того, она была для нас загадкой. Тоби она представлялась в виде сочетания запаха жвачки с вишневым вкусом и шампуня на травах, с хрипловатым ироничным голоском, часто обращавшимся к нему с шутками. А я видел девочку с острыми локтями, которая должна была вот-вот превратиться в женщину. Мне казалось, что это произойдет в какой-нибудь один день. Джинсы становились ей тесноваты, на груди, под футболкой и армейской курткой, явно что-то топорщилось. Случалось, на прогулке или шагая по коридору, Тереза вдруг как будто вспоминала о своем распускающемся теле и внезапно складывала на груди свои длинные тонкие руки. Это была поза неприступности, или, еще лучше, поза, которую египтяне изображали на саркофагах.
Наш с Тоби покой был нарушен. Мы раздобыли где-то номер журнала «Чик фест». Когда Оуэн заснул, я включил фонарик и принялся листать его, рассказывая Тоби о позах, которые видел. Мне вспомнились времена, когда мы с Максом и Беном проводили время, таращась на грудастых женщин на расфокусированных фотографиях с плохо выставленным светом и какими-то неразличимыми предметами на заднем плане. Нам, мальчишкам, эти фотографии казались верхом совершенства. Теперь Макс и Бен учились в выпускном классе висконсинской школы и, надо думать, уже давным-давно потеряли невинность.
Я вдруг припомнил выученные ранее куски из «Анатомии» Грея:
внешние половые органы у женщин — это холм венеры, большие и малые половые губы, клитор, меатотом и влагалище
— Ну так вот, эта блондинка… — продолжал я тем временем рассказывать Тоби.
— Какая блондинка? С разведенными ногами?
— Нет, вторая.
— Ага.
— Она задрала свои ноги на эту старую кровать, но сама при этом лежит на полу на ковре…
— А ковер какой? Персидский? Турецкий? Главное — детали.
— Откуда я знаю? Наверное, персидский, — ответил я.
— Конечно персидский. А одежда на ней есть?
— Кое-что есть.
— Что именно?
— Ну, эта штука с кружевами. Трусы.
— Трусики, — поправил меня Тоби. — У женщин это называется трусики.
— Ладно. И еще сиськи у нее вот так сжаты.
— То есть она их сжимает?
— Ну да.
Тоби вздохнул:
— Я такие фотографии никогда не увижу. Но зато я сиськи щупал.
— У кого?
— У одной из моих нянек. Как-то раз я просто попросил ее дать потрогать. Просто попросил, как снотворное на ночь.
— Ну ты даешь!
— Я сказал ей: я ведь никогда не увижу женских сисек. И тогда она говорит: «На потрогай». Сама предложила.
— Ну!
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 32
Страница
— Она наклонилась над моей кроватью, а я сунул руку ей под рубашку. Сначала это было как потрогать лицо — ну, ты знаешь, слепые это часто делают. А потом я сжал их, а она сразу застеснялась.
— Ты маньяк! — сказал я, не очень веря в то, что он рассказывает.
— Я думаю, мне надо выбросить девчонок из головы, — сказал Тоби. — Я уже решил, что так и сделаю.
Мы помолчали.
— А мои родители, наверное, больше не занимаются сексом, — сказал я. — По-моему, маме это дело кажется отвратительным.
— Ну да! Все это делают.
— Не все.
— Если Тереза недавно была в душе, я это чувствую по запаху. Тогда от нее пахнет шиповником, — сказал Тоби.
— Да брось ты врать!
— Я тебе говорю: шампунь с шиповником.
Я привстал и выключил свет.
Вскоре после этого разговора мы подслушали, как Тереза беседует с доктором Гиллманом. По пятницам они проводили сеанс диагностики. Мы отследили, когда и где это обычно происходит, и за десять минут до начала их встречи потихоньку пробрались в кабинет Гиллмана на втором этаже. Там стоял большой стол из красного дерева, заваленный книгами и папками с бумагами, от которых пахло, как в старой церкви. Кабинет Гиллмана был похож на кабинет моего отца — нигде не видно ни малейшей попытки навести порядок. Мы спрятались в большом стенном шкафу, среди старых пальто и пиджаков, — я приметил это место во время наших встреч с Гиллманом.
Наконец вошли Тереза и доктор. Они сели за стол, а потом кто-то из них снял телефонную трубку и набрал номер. Это был междугородний вызов, начинавшийся с 308, — я распознавал кнопки тонального набора по окраске их звуков.
— Будьте добры доктора Шэвима, — произнес Гиллман и через несколько секунд продолжил: — Доброе утро, Шон! Как дела? Ну, что ты припас для нас сегодня?
Я слышал, как скрипит кожаное кресло, в котором сидела Тереза. Гиллман несколько раз сказал «ага», а потом обратился к ней:
— Тереза, поговори, пожалуйста, с миссис Чарнецки. Ей восемьдесят лет, и она жалуется на боль в горле. Ей стало трудно говорить. Анализов еще не делали.
— Хорошо, — ответила Тереза.
Было слышно, как Гиллман прошелся взад-вперед по кабинету.
— Алло! — раздался голос Терезы. — Здравствуйте, как поживаете, мэм?
Наступило молчание. Потом Тереза, по-видимому, прикрыла трубку рукой, потому что обратилась к доктору:
— Она ничего не говорит, только дышит.
— Может быть, нервничает, — предположил Гиллман. — Ты уже можешь что-то сказать про ее горло?
— Миссис Чарнецки? Алло! Да. Кто я? Ну, я просто девушка… В школу? Ну, не то чтобы я хожу в обычную школу… — Тереза вздохнула. — Ага, у вас наверняка чудесная собачка. Нет, у меня нет. Ничего. Моя бабушка живет в доме престарелых в Небраске. Мы с ней иногда пишем друг другу письма.
Тереза продолжала так болтать еще несколько минут. Она описала собаку своей бабушки, гончую по кличке Скаут. Потом рассказала, как холодно бывает зимой в ее родном Чикаго. Попрощавшись, она передала трубку Гиллману, а тот сказал доктору Шэвиму, что скоро перезвонит.
— Ну что, Тереза? Как ты? Что-нибудь поняла? — спросил Гиллман. — Обычно ты хотя бы спрашиваешь, как пациент себя чувствует.
— В данном случае можно не спрашивать, — сказала Тереза. — У нее это не только в горле, но уже и во рту. Выглядит как пятно, сразу за языком.
— И что это? — медленно произнес Гиллман.
— Рак горла.
Я чувствовал, как Тоби, прятавшийся рядом со мной, пытается сдержать дыхание, чтобы не выдать себя. Стоя между пальто и пиджаками, мы прослушали еще несколько подобных телефонных переговоров. Сначала поговорили с пациентом доктора Уинтропа, мужчиной по имени Родни. Гиллман расспросил его, где лучше погода и женщины — в Филадельфии или в Техасе, а потом передал трубку Терезе. Она всегда разговаривала с пациентами бесстрастно, даже когда спрашивала, что у них болит и боятся ли они засыпать, и не проявляла эмоций, когда они принимались жаловаться. Поговорив, она коротко сообщала Гиллману что-нибудь вроде: «У нее опухоль в голове» или «Я вижу черное облачко у него в легком». После этого Гиллман перезванивал доктору и превращал эту информацию в медицинский совет: «Сделайте томографию» или «Рассмотрите возможность пневмонии, немедленно сделайте флюорографию».
Значит, вот чем занималась тут Тереза: выслушивала по телефону больных и определяла опухоли в костях и почках. Откуда же у нее такой дар? Это было похоже на колдовство. Она могла видеть на расстоянии утолщения тканей и тромбы в артериях.
Примерно через час они вышли из кабинета. Я открыл дверцу стенного шкафа, мы незаметно выскользнули в коридор и спустились вниз. Тоби отправился в музыкальную комнату поиграть Бартока, а я пошел смотреть телевизор. Проходя через холл, я увидел, что там вышагивает Гиллман. Он напевал «Мчи меня к Луне» Фрэнка Синатры.
23
Некоторое время Гиллман позволял моей памяти свободно плавать по мелководью, огибая островки телепрограмм, разных справочников и даже газетных объявлений. Я запоминал любые детали, независимо от степени их важности. У меня была страсть к ненужным подробностям. Даже в мои сны проникали разные пустяки. Например, мне снилось, что я мчусь на велосипеде по туннелю Линейного ускорителя или что целую девчонку, лежа в постели моих родителей, — и вдруг возникал какой-то горшок с фуксией, или загорались строчки из «Договора народов», [45] или появлялась формула химической реакции, в результате которой получалась серная кислота. Братья Сондерсы жили в мире, заполненном цифрами, а ко мне со всех сторон кидались случайные слова — решительные, как наемные убийцы. Наконец Гиллман заявил, что пора развивать контексты и интерпретации.
— Иногда мне хочется просто послушать тишину, — сказал я доктору.
Мы сидели у него в кабинете.
— Какую именно тишину? — спросил он, глядя на меня исподлобья.
— Звук не-памяти.
— Может быть, забывания?
— Не знаю. А в чем разница?
— Забывание — это когда воспоминания сами ускользают от тебя. Не-память — это когда ты их отфильтровываешь.
— Вот оно что!
— Мне кажется, что пора заняться применением твоего дара.
И он рассказал историю некоего человека по фамилии Пуллен, [46] жившего в Эрлсвудском сумасшедшем доме, — одного из первых талантливых аутистов, чье существование документально подтверждается. Это был англичанин, обладавший даром рисовальщика и строителя моделей. В частности, он построил точную модель парохода «Грейт Истерн», [47] со всеми медными деталями, гребными колесами и прочим. Для этой модели он изготовил несколько тысяч деревянных гвоздиков, которыми снасти крепились к мачтам. Я сразу вспомнил Поупа Нельсона.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 33
Страница
Гиллман рассказывал, постоянно переводя взгляд с окон на книжные полки в кабинете и обратно:
— И вот однажды, уже в старости, Пуллен влюбился. Он познакомился с этой женщиной случайно, на одной из своих выставок. Она была его поклонницей. У таких людей есть одна слабость — тщеславие. Если их не хвалить, их талант быстро угасает. В общем, он захотел покинуть приют и жениться на ней. Что она сама при этом думала — один бог знает. Он, конечно, был гений, но вряд ли смог бы самостоятельно заказать себе еду в ресторане. Пуллен потребовал, чтобы его освободили, и отказался что-либо делать до тех пор, пока его требование не удовлетворят. Тогда главный врач придумал такой план. Он раздобыл настоящую адмиральскую форму — с золотым шитьем и белыми перчатками, как полагается. Собрали комиссию и объявили Пуллену, что он свободен и может идти куда хочет. А потом сказали: «Нам очень жаль, что вы нас покидаете, нам будет не хватать вашей службы, а если вы останетесь, мы дадим вам важный чин в королевском флоте».
— То есть его обманули, — заметил я.
— Они присвоили ему звание почетного адмирала, и он согласился остаться. Думаю, таким способом они спасли ему жизнь. Его брак вряд ли продлился бы больше месяца, а затем его, скорее всего, ждал бы кататонический синдром. Что касается адмиральской формы, то он носил ее, не снимая, до самой смерти.
Я откинулся в кожаном кресле и спросил:
— А какое отношение это имеет к памяти?
— Дар требует уважительного к себе отношения, — ответил доктор. — Разве такие комедии, как «Семейка Брэди» [48]или «Остров Гиллигана», [49] достойны того, чтобы их заучивать наизусть? И даже если ты запоминаешь справочники, ты делаешь это совершенно бестолково. Ты можешь перечислить все кости скелета человека, но зачем тебе это знание? Тебе негде его применить.
— А что, информация обязательно должна быть полезна? — спросил я. — А музыка тоже должна быть полезна?
— Дело не в этом. Мы с твоим отцом думаем, что тебе пора сделать паузу в просмотре телепрограмм и сосредоточиться на целенаправленном усвоении информации.
самые популярные программы за всю историю телевидения / m. a. s. h. [50] / даллас [51] / корни [52] часть viii / супербоул[53] xvi
Снаружи на подоконнике сидела птица-кардинал и клевала зерна, специально оставленные там Гиллманом. Я поглядел в окно и увидел, что внизу, на тщательно постриженной лужайке, близнецы Сондерсы играют в летающую тарелочку. Кэл носился с такой радостью, словно только что воскрес из мертвых, размахивал руками и подпрыгивал на каждом шагу. Я представил свою жизнь без телевизора, и меня охватила тоска. Телевидение было нитью, которая связывала меня с остальным миром, и его образы иногда казались мне более реальными, чем мои собственные мысли.
любимые телепрограммы американцев / шоу билла косби [54] / другой мир [55] / розанна [56] / 60 минут [57] / чирс [58] / она написала убийство [59] / золотой…
— Значит, вы говорите… — начал я.
— Что пора учиться тому, как можно применять свои знания.
— А что, если они бесполезны?
— Нет ничего бесполезного, Натан. Синестезия послужит восстановлению функций твоего головного мозга. Это будет чудо возвращения. — И он протянул мне большой учебник под названием «Мировая история». — К завтрашнему дню постарайся выучить главу про сельское хозяйство.
Я прикинул, сколько весит эта книга: она была никак не тоньше Библии.
— Ты должен запомнить всю книгу. Только вообрази: ты будешь знать все основные факты мировой истории! Разве это не здорово? — С этими словами доктор улыбнулся так, что стало понятно: аудиенция окончена.
Я спустился по лестнице с тяжелой книгой в руках. Войдя в комнату, я бросился на кровать и положил себе на живот подушку. Книга с тяжелым звуком шлепнулась на ковер. Я поглядел на нее, уже чувствуя, что сдамся и примусь ее читать. В информации был своего рода соблазн: на каждой странице меня ждали подобные водяным знакам незабываемые цвета и формы.
Человек-охотник, древние царства и ирригация. Об изобретении денег рассказывалось в главе под называнием «Ранние отношения между людьми». Книга в семьсот страниц начиналась с доисторических времен и возникновения языка, а кончалась «холодной войной». Приступая к чтению, я вовсе не вдохновлялся словами доктора Гиллмана о том, что по этой книге можно узнать всю мировую историю. Для меня это было просто собрание дат и имен, такое же как биржевые сводки. Правда, мое внимание то и дело привлекала стилистика отдельных пассажей: «Прямолинейные историки прошлого соизволили ввести понятие сельскохозяйственной революции» или «История — это ненадежная и переменчивая наука, которой занимаются по преимуществу те, кто хотел бы сакрализировать прошлое».
По утрам я читал в постели, подложив под книгу подушки. События в интерпретации автора походили на мелодраму, он рассказывал законченные истории с внезапными поворотами и неожиданными развязками: ледяные мосты соединяли континенты, появление каменных рубил приводило к освоению огня и переселениям племен, чай и кофе меняли жизнь Европы, потому что прогоняли сон у рабочих на английских фабриках XIX века. Пробираясь сквозь пучину слов, я узнавал о путешествиях и памятниках, о моряках, вглядывавшихся в горизонт в поисках неизвестных ранее берегов, об открытии новых путей для доставки пряностей, о том, как пираты протаскивали провинившихся под килем корабля, о викингах, обожавших медовые напитки, о святых местах, о подпорках, держащих стены кафедральных соборов, о минаретах и куполах мечетей, о бумагопрядильных фабриках, о низких домиках с соломенными крышами, обитатели которых любили глинтвейн, о полях ячменя и плевел, о святилищах язычников и о страхе Божием. Однако лично для меня история была всего лишь психоделическим видением, состоящим из быстро сменяющихся неоновых полос, привкуса ржавого железа и аммиачных запахов.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 34
Страница
Я рассматривал портрет автора на спинке обложки — мистер Томсон Уивелл сидел в библиотеке: огромная копна волос, напоминающая парик, брови изогнуты, как боевые луки, на лице выражение ученого недовольства, как будто муть истории его раздражала. Я вдруг понял: весь этот огромный том написан не столько затем, чтобы интерпретировать факты мировой истории, сколько для того, чтобы выразить взгляды автора на государственность и прогресс. Это была история не мира, а одного человека. Внутри головы мистера Уивелла одни народы побеждали другие, интеллект брал верх над животными инстинктами и все происходило по единому космическому плану, который направляла высшая воля, явно предпочитавшая белую расу всем остальным. Похоже, я понял задумку Гиллмана: доктор хотел заставить меня перестать воспринимать слова как неоспоримые факты. Однако при встрече он ничего об этом не говорил. Он просто интересовался: «Как поживает мистер Уивелл?» — словно Томсон был одним из «гостей» института, ненормальным с пристрастием к запоминанию разных дат.
24
Тереза почти все время проводила одна. Иногда она отправлялась гулять в поле и даже каталась верхом, взяв лошадь на соседней ферме. Каждую пятницу она разговаривала по телефону с больными. Весной иногда купалась в речке за домом. Потом сидела с мокрыми волосами, завернувшись в полотенце, под платанами и курила «Мальборо», а я, расположившись на лужайке со своим историческим томом, поглядывал на нее издали.
Как-то раз я уселся почти у самого ручья, и, возвращаясь с купания в дом, она немного поговорила со мной. В этот день я почувствовал, что скоро пойдет дождь, купаться она не станет, и потому смотрел на нее без своей обычной осторожности. Она промчалась мимо меня, босая, со сложенными на груди руками, а потом вдруг остановилась и спросила:
— Ты что, следишь за мной?
— Конечно слежу.
— Если ты будешь меня преследовать, я скажу доктору Гиллману.
— Нет. Я не преследую. Я просто… смотрю.
Она поправила полотенце у себя на талии. По предплечью у нее стекала струйка воды.
— Тебе надо начать курить, — сказала она. — А то ты не знаешь, куда девать руки.
— Ага.
— Я могу тебя научить. После ужина я хожу курить в амбар.
Она пошла к дому. Когда Тереза проходила мимо лужайки, где Кэл, Дик, Оуэн и Арлен кидали тарелочку, они не обратили на нее никакого внимания. Может быть, их таланты лишали их возможности видеть красоту? Интересно, когда они глядели на картины Рембрандта или Моне, неужели они не видели этого рассеянного бледного света, этих теряющихся в дымке холмов? Похоже, никто в институте, кроме слепого Тоби с его фантазиями, и не подозревал, что Тереза прекрасна. Должно быть, они замечали худые руки и ноги, но не видели, как в ее глазах вспыхивают зеленые искорки, как она поправляет свои угольно-черные волосы и как тогда открывается тонкая бледная шея. Они не понимали, какие у нее чувственные красные губы — такие, будто она только что пришла с прогулки по морозу.
В тот же день, когда сгустилась темнота, я получил в старом амбаре свой первый урок курения. Амбар оказался действительно старым: на вид ему было не меньше ста лет. Он был сложен из огромных, грубо отесанных бревен, соединенных на концах «ласточкиным хвостом». На втором этаже находился сеновал, где всегда дежурил кот. Тереза ждала меня у входа, из кармана у нее высовывалась пачка «Мальборо», в руках она держала фонарик. Когда мы вошли внутрь, в нос ударил запах люцерны и сушеной кукурузы. Она отвела меня в уголок, где у нее было устроено из тюков соломы что-то вроде иглу. Сюда она забиралась каждый вечер, чтобы покурить, пока «гости» института поедали в столовой пирог с персиковым вареньем, а братья Сондерсы соревновались в решении уравнений и записывали счет римскими цифрами.
Тереза залезла внутрь, села по-индейски и жестом предложила мне протиснуться в соломенный домик.
— Никому не придет в голову искать меня здесь, — сказала она.
Я тоже залез внутрь, и она достала сигареты. Стены здесь были в три тюка высотой, а крыша оказалась наполовину открытой: я слышал, как по соломе шуршат кошачьи шаги.
— Ты же можешь тут пожар устроить, — сказал я.
Она вытащила из пачки помятую сигарету и закурила, потом сняла сандалии. Я посмотрел на ее ноги с тонкими щиколотками.
скелет ступни состоит из трех частей предплюсны плюсны и фаланг предплюсна состоит из семи костей
— Есть вещи похуже, чем заживо сгореть, — сказала Тереза, затягиваясь.
— Например?
— Утонуть. Или рак кишечника. Или удушье.
Она стряхнула пепел на грязный пол, а потом протянула сигарету мне. Я сунул ее в угол рта и сделал вдох. Дым оказался не таким едким, как я боялся. Я почувствовал его в животе, а потом коротко и сухо кашлянул.
— Представь свои легкие в виде воздушных шаров, — сказала Тереза. — Вот они медленно наполняются дымом… Можешь покрутить головой, это помогает поначалу. Я, когда в первый раз затянулась, тут же сблевала.
— Похоже, меня тоже сейчас стошнит…
— Хочешь выпить? — спросила она вдруг.
— Х-хочу.
— Мой старший брат снабжает меня потихоньку, когда приезжает сюда с родителями.
Она достала маленькую металлическую фляжку — хромированную, напоминающую те плоские фляжки, которые приносили с собой участники телевизионных шоу, отправляющиеся в путешествие. Тереза открутила крышку, сделала большой глоток и передала мне. В ответ я протянул ей сигарету. Жидкость во фляжке оказалась горьковатой и бесцветной — это был джин. Тереза легла на солому, не выпуская изо рта сигареты.
— Я тебе нравлюсь? — спросила она.
некоторые наиболее известные кораблекрушения 1850–1854 годов пароход марч сити из глазго / британский пароход пропал в северной атлантике 480 жертв / 1854 год утонул американский пароход арктика
Я не смог ответить. Огонек сигареты мерцал в темноте, дым скрывал от меня нижнюю часть ее лица. Мне казалось, что из амбара откачали воздух, — остался один только дым. Легкие мои сжались, как у астматика.
— Я к этому привыкла, — продолжала она. — К тому, что нравлюсь мальчикам. Меня это не волнует.
Слово «мальчики» было кисло-красным. Она вернула мне сигарету. Я постарался вести себя спокойно и с достоинством: сжал сигарету между большим и указательным пальцем, как бродяга в фильме про Великую депрессию. Выпустил дым, стараясь не отворачиваться. На глазах выступили слезы. Тереза рассмеялась, глядя на меня.
— А почему ты нравишься мальчикам? — спросил я.
— А ты сам не знаешь?
— Нет.
— Может, дело в сиськах? Они у меня стали такие чувствительные и так болят, что я иногда думаю — лучше бы их не было.
ураганы тайфуны снежные и другие бури / 11–14 марта 1888 года восточные штаты количество жертв 400 / август — сентябрь 1900 года город галвестон техас ураган количество жертв 6000
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 35
Страница
Моей спине, шее и лицу стало невыносимо жарко. Слава богу, сгущались сумерки. Я вспомнил няньку Тоби, которая позволила ему потрогать свои груди. Я теперь понимал, что она сделала это больше из жалости, чем из-за похоти. Раньше я воображал ее со светло-рыжими волосами и с губами, накрашенными яркой помадой, а теперь мне стало казаться, что это была женщина в возрасте, без пяти минут бабушка, и что она могла носить шляпку. У такой не могло быть сисек, только грудь.Только совсем простые женщины могут предлагать себя так открыто.
— А я думаю, дело в твоих волосах, — сказал я.
— Чушь.
— Что?
— Ты насмотрелся фильмов. В жизни парни думают всегда только об одной вещи.
— Нет, о двух: о глазах и о волосах.
— Ну нельзя же быть таким наивным! — воскликнула она.
— Ладно, а ты о чем думаешь?
Я уже с трудом выговаривал слова. Никотин и джин сделали свое дело. Мне ужасно хотелось поцеловать ее бледную тонкую шею.
— Ни о чем.
— Нет, тебя должно что-то занимать. Пациенты, например.
— Они становятся пациентами, только когда им поставят диагноз. Это я делаю их пациентами, потому что вижу их болезни. Гиллман говорит, у меня Божий дар.
— Гиллман много чего говорит.
— Он большой эгоист.
— Почему?
— Он хочет, чтобы его окружали гении. Потому мы и живем тут.
— Ну, он умный человек, — сказал я и вдруг понял, что произнес эти слова с отцовской интонацией: именно так, бесстрастно, он обычно возражал собеседнику. Я посмотрел на Терезу, скрытую завесой «Мальборо», и добавил: — Он сделает нас всех знаменитостями.
Я был пьян.
— Ага, точно. Я даже думаю устроиться в цирк. Люди с камнями в желчном пузыре или с отвисшими яйцами будут платить мне по пять долларов за диагноз. Я прославлюсь.
— У тебя выдающийся дар, — произнес я голосом диктора Национального общественного радио.
Она приложилась к фляжке, а потом сделала несколько затяжек подряд. Мы все время обменивались фляжкой и сигаретой. Я наконец-то понял, зачем люди пьют. Вспомнилось, как на собрании маминого «Леварта» один довольно угрюмый человек, выпив три стакана вина, принялся вдруг отплясывать джигу.
Когда мы возвращались в главное здание, сумерки уже сгустились настолько, что я чувствовал их плотность. Последние отсветы солнца мелькнули и погасли на кукурузном поле, словно его кто-то безуспешно попытался поджечь. Я остановился полюбоваться этой картинкой и вдруг услышал вздох. Думая, что это Тереза, я обернулся, но она уже скрылась в доме. Вздох был мой собственный.
Я вернулся в комнату и забрался в постель.
— Где ты был? — спросил Тоби.
— В амбаре с Терезой.
— Ага, значит, ты потрогал ее за сиськи? Ну и как?
— Я, кажется, пьян.
Тоби немного помолчал, а потом повернулся на бок и спросил:
— И что при этом чувствуешь?
— Чувствую, что не боюсь сказать то, что думаю.
— Это может быть опасно, — заметил Тоби.
Целый месяц мы с Терезой ходили в амбар курить и нить джин. Иногда мы забирались на сеновал и выманивали кота, прятавшегося от нас на потолочных балках. Для этого Тереза приносила с собой молоко в бутылке из-под кока-колы. Кот постепенно привык к нам, стал спускаться и даже пил прямо с ладони Терезы. Я назвал его Альбертом в честь Эйнштейна и придумывал шуточки, над которыми, вероятно, мог посмеяться только мой отец: о том, что Альберт может поймать любую мышь во Вселенной и что он рассматривает этих грызунов как сгустки энергии. Выпив, я становился в чем-то похожим на отца, по крайней мере острил так же неудачно. Тереза, впрочем, иногда смеялась над этими шутками. Но в основном она занималась тем, что учила меня курить, не кашляя, и четко произносить слова, невзирая на опьянение.
Мы часто разговаривали о своих родителях. Тереза выросла в Чикаго. Отец — полицейский, мать — домохозяйка. Мама, по словам Терезы, у нее очень смелая, занимается благотворительностью в самых опасных районах, а однажды прошла через весь город во время волнений, даже не заметив их.
— Она была первой, кого я увидела изнутри, — сказала Тереза.
— В каком смысле?
— Я увидела свою младшую сестренку у нее в животе. Мама пекла оладьи на кухне, а я вдруг вижу: у нее в животе что-то вроде грецкого ореха.
— И ты ее спросила, что там?
— Ага.
— А как?
— Ну просто: «Мама, а что это за штука у тебя в животе?» Мне ведь было всего пять лет. А она и сама не знала, что беременна.
— А когда мне исполнилось пять лет, родители ждали, что я окажусь вундеркиндом.
— А ты не оказался?
— Нет. Я был всего лишь чуть выше среднего уровня.
— Но теперь-то все иначе?
— Ну… Я оказался здесь, потому что с моим мозгом что-то случилось после аварии.
— Значит, теперь Гиллман подключит тебя к розетке и ты будешь помнить все, что ему нужно?
— Ты иногда бываешь очень злой. Наверное, и сама об этом знаешь.
— А ты попробуй целыми днями рассматривать всякую грязь в человеческих телах и остаться добреньким.
— Понятно.
Она выпустила одно за другим три замечательных кольца дыма, и они секунду повисели над нами, прежде чем раствориться.
— А что ты видишь, когда разговариваешь с людьми? То, что у них внутри?
— Нет, на рентген это не похоже. Но иногда у меня мелькают какие-то образы. Например, желудок выглядит как старый футбольный мяч. Я вижу только тот орган, который беспокоит человека.
— А мой желудок ты можешь увидеть? Может, с ним что-то не так?
— Ага, — кивнула она. — Несварение. Тебе, наверное, очень хочется пукнуть. Спасибо, что не делаешь этого.
Я почувствовал смущение, несмотря на весь выпитый джин; это было что-то вроде телеграммы от трезвости. Каждый раз, когда Тереза говорила что-нибудь неприятное — о том, что у меня потные ладони, или о том, что у меня развивается кашель курильщика, — мне хотелось ее поцеловать. Но я не делал этого, а возвращался к себе в комнату и потом долго отвечал на расспросы Тоби.
25
Как-то раз мы с Терезой пошли погулять в поле за главным корпусом института. Я засунул пачку «Мальборо» в закатанный рукав рубашки, как делали деревенские хулиганы. У меня был фонарик, и я освещал путь. Вдруг Тереза взяла меня за руку и направилась к мастерской Роджера — тому дому, где он изготавливал свои модели. Этот старый дом был когда-то главным зданием фермы. Его недавно покрасили, но выглядел он все-таки заброшенным: оконные рамы, целое столетие выдерживавшие дожди и снегопады, перекосились и распухли, деревянная обшивка во многих местах открепилась, с карнизов свисала паутина, на одной из стен расплылось пятно плесени.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 36
Страница
Мы вытерли ноги о лежавший на крыльце коврик с надписью «Добро пожаловать!». Тереза толкнула дверь, взяла у меня фонарик и сказала:
— Не будем включать свет, а то еще увидят.
Она вошла в темное помещение. Луч фонарика высветил письменный стол и дверь в другую комнату. Я прикрыл за собой дверь и двинулся за Терезой. Было новолуние, и отсветы окон еле-еле виднелись на выкрашенных темной краской стенах. Следя за лучом фонарика, я прикидывал, что здесь поменяли, когда делали мастерскую. Стены покрашены в черный цвет, с потолочных балок свисают лампы вроде театральных софитов, в большой комнате, чтобы сделать помещение просторнее, снесена часть стены, поставлены верстаки с закрепленными на них тисками.
Тереза вытащила у меня из-за рукава сигареты и закурила. В мастерской пахло клеем и опилками, на половицах виднелись следы пролитой краски. Я тоже закурил — мы уже не делились одной сигаретой — и заметил, что мой ритм курения не совпадает с Терезиным: она сразу, не отвлекаясь на разговоры, втягивала чуть ли не полсигареты, а я задумчиво попыхивал, пробуя дым на вкус.
Мы прошли в дальнюю часть большой комнаты. За снесенной стеной раньше была кухня фермерского дома, которая теперь превратилась в студию Роджера. Тереза посветила фонариком, и мы увидели стенной шкаф со снятыми дверцами. На его полках теснились пузырьки с клеем и баночки с красками.
А на старом кухонном столе располагалась модель города — восемь кварталов. Это был фантастический город, созданный воображением Роджера: кафедральный собор стоял на одном перекрестке с Эмпайр-стейт-билдингом, бейсбольное поле примыкало к венецианской часовне. Здесь смешались воедино готика, арт-деко и модерн.
— Господи помилуй! — прошептал я.
Я стал высвечивать фонариком разные части модели. Купол базилики был сделан из меди и олова, причем металлические поверхности соединялись без всяких швов. Окна имели рамы толщиной в спичку, а карнизы увенчивались мифическими животными: химерами и грифонами. Здесь были дома с окнами величиной с почтовую марку и застекленные крыши, напоминавшие крошечные кубики льда. Еще я увидел светофоры, знаки «Стоп» и уличные фонари. Балконы с решетками из кованого железа, баки для воды. Повсюду блестели медные детали, на стенах можно было разглядеть тщательно прорисованную каменную кладку. Внутри увенчанного шпилем небоскреба виднелся миниатюрный лифт. Еще тут были скамейки в парке, автобусная остановка, квартира в пентхаусе с садом на крыше. С помощью засушенных цветов и глины Роджер ухитрился сделать даже крошечные горшки с растениями. Каменный ангел с распахнутыми крыльями сидел в нише высоко над городом.
— Вот как Роджер видит мир, — сказала Тереза.
Она присела так, что ее глаза оказались вровень с главной улицей. Подбородок уперся в конец внезапно обрывающегося тротуара: город был построен словно на краю пропасти.
— Смотри! — позвала меня Тереза.
Она пустила струю дыма в окно типичного нью-йоркского особняка, облицованного песчаником. Дым исчез внутри, а потом стал выходить через щели и подниматься вверх через трубу. Тереза провела рукой над домом, разгоняя его. Рука выглядела огромной и зловещей, как Годзилла, — казалось, она сейчас порушит хрупкие крыши. Я подошел поближе и тоже опустился на колени, чтобы увидеть улицу на уровне глаз. Все было как в жизни, вплоть до дорожных знаков и указателей с надписями вроде «Река» или «Опал-стрит». Буковки были очень четко выведены на тонких металлических пластинках. Я обнаружил, что здание городской электростанции Роджер сложил из множества крохотных кирпичиков.
Тереза была совсем рядом, ее локоть касался моего. Я уже собрался рассказать что-нибудь занимательное — например, представить картину горящего города, когда все это превратится в многоэтажный ад и люди, спасаясь от пламени, будут толпиться на крышах и выпрыгивать из окон, — как вдруг она наклонилась и поцеловала меня. Ее теплый рот прижался к моему. Потом она прижала мою голову к себе двумя руками. Мы стояли на коленях и целовались, не в силах оторваться друг от друга. Я приобнял ее и хотел поцеловать ее скулы, а потом запястья: так делали герои фильмов, на которых приходилось ориентироваться столь неопытному любовнику, как я. Но внезапно все стало получаться само собой, без всяких усилий с моей стороны. Я слышал, как пульсирует моя кровь.
кровь есть скорее матовая чем прозрачная жидкость пурпурного или ярко-красного цвета если она выливается из артерий
Через какое-то время мы как будто опомнились и сели на пол. Тереза сняла свои сандалии, и у меня снова застучало в висках: по этому жесту я решил, что у нее уже было что-то с другими мальчиками. Она сидела, скрестив босые ноги.
— Сядь рядом! — приказала она.
Я боялся взглянуть на нее, потому что можно было все испортить: заметить какой-нибудь недостаток в ее лице, веснушки или асимметрию линии рта. Я смотрел на бейсбольный стадион на модели города. Он был воспроизведен во всех подробностях, с киосками и скамейками на трибунах. Крохотное табло показывало счет: «Нью-Йорк янкиз» — «Чикаго кабс» 9:7.
температура крови обычно составляет сто градусов по фаренгейту
Я сел так близко от нее, что наши колени соприкоснулись. Она взяла мою руку и прижала к себе. Запястьем я почувствовал пластиковую дужку ее бюстгальтера. Я потом сказал Тоби, что для меня это была «граница познанного мира». На несколько мгновений я как бы забылся: стал думать об отце, об Уите, вообще о мужчинах. Ну почему никто не рассказал мне об этом? Ведь каждый, без сомнения, испытывает в жизни такие минуты полного блаженства. Уит, наверное, был абсолютно счастлив, когда крутился в невесомости в своем космическом корабле, а отец — когда смотрел на частицы в электронный микроскоп, как астроном на звезды. Люди живут ради таких моментов. Еще я думал о близнецах-математиках и о Тоби. Вот у них таких моментов, наверное, не будет. Вундеркинды и гении, влюбившись или поддавшись похоти, как бы сдаются враждебному миру, как осажденные крепости.
— Мне про это никто не рассказывал, — сказал я вслух.
Тереза велела мне замолчать и погасила фонарик.
26
Мы стали часто бывать в мастерской. Иногда приходилось ждать до самой ночи, пока Роджер не закончит возиться со своими моделями. Как только он возвращался в главное здание, пахнущий клеем и совсем сонный, мы тут же бросались через лужайку в мастерскую. Там мы целовались, лежа на куске парусины под священным городом Роджера — местом, где можно было купить хот-дог во время чемпионата по бейсболу, а потом перейти через улицу и преклонить колени под сводами кафедрального собора.
Как-то раз Тереза, когда я только что запустил руку ей под рубашку, вдруг сказала:
— Я, наверное, не доживу до сорока лет.
— Что ты такое говоришь? Это что, предвидение?
— Нет, просто замечание. Или предупреждение. Не важно. Ты лучше спроси меня, почему я не доживу.
— Ну, почему?
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 37
Страница
— Нет, спроси без «ну».
— Почему?
— А потому что у меня нет хобби, которым можно заняться в старости.
— У тебя еще куча времени. А кроме того, сорок лет — это не старость.
— Ну да, середина жизни, — усмехнулась она.
— И ничего смешного. Средний срок жизни у женщин сейчас — семьдесят шесть лет, — проинформировал я.
— Ну еще бы ты этого не знал!
— А у твоих родителей есть какие-нибудь хобби? — спросил я и тут же пожалел, что затеял этот разговор. Я ведь пришел сюда на романтическое свидание.
— Не-а.
— Совсем нет?
— Ну, если можно назвать словом «хобби» споры по нескольку дней подряд, тогда есть, — ответила она. — Помню, мы как-то поехали в отпуск и они ровно сорок восемь часов спорили о расходе бензина в арендованной машине. Они могут спорить о чем угодно: о гостиницах, об аэропортах, о ситуации на дороге. Если они когда-нибудь разведутся, то, наверное, из-за того, что один из них забудет получить квитанцию в гостинице.
— Значит, у них большой запас жизненных сил, — сказал я, вытаскивая сигарету.
— Ну а у твоих родителей есть хобби?
— Да. Мама любит готовить блюда разных стран, убирать в доме и планировать поездки в экзотические места.
— Типичные хобби среднего класса.
— Кроме того, она состоит в клубе путешественников. Они там разговаривают про Европу или Африку, как будто это картинки в путеводителе. А мой отец преподает в университете, он физик. Еще он варит свое собственное пиво и все время рассматривает свои ногти.
Мы, не сговариваясь, взглянули в окно.
— Я не хотела бы умереть во сне, — сказала Тереза. — Очень надеюсь, что этого не случится. А ты как бы хотел уйти?
Она знала про мою аварию, но я почему-то никогда не говорил ей, что пережил клиническую смерть. Рассказать об этом значило для меня допустить собеседника совсем близко к себе.
— Давай я догадаюсь, — предложила она. — Разбиться при прыжке с парашютом?
Я покачал головой.
— Погибнуть в авиакатастрофе?
— Нет.
Она покрутила сигаретой, словно призывая меня поторопиться.
— На самом деле я уже один раз умер, — сказал я. — Во время аварии. Ненадолго.
Ее рука с сигаретой замерла. Повисла пауза. Я рассматривал маленький мегаполис, пешеходов на тротуаре.
— Я был мертв очень недолго, — сказал я.
— Ничего себе! — выдохнула она.
— Клинически мертв, — сказал я, на этот раз уже не без хвастовства.
— Ну, это все равно смерть.
— Я мало что запомнил.
Она поглядела на парусину, на которой мы лежали, и спросила:
— Чувства?
— Не понял.
— Там были чувства? Мне приходилось беседовать с пациентами, которые тоже пережили клиническую смерть, и они говорят…
— Что?
— Одна женщина сказала так: это как будто ты снимаешь с себя мокрый купальник в золотом туннеле.
— Ну нет, это не так.
— А как? — Тереза сделала глубокий вдох и на выдохе попросила: — Ну расскажи! Пожалуйста!
— Я слышал звук, похожий на радиопомехи. И у меня было такое чувство, будто я поднимаюсь из теплой воды. Вот и все.
Она удивленно подняла брови:
— И все?
— Все. Еще теперь, когда я вспоминаю смерть, у меня во рту остается странный привкус, как будто туда положили старый цент.
— А откуда ты знаешь, какой вкус у старого цента? Ты, наверное, в детстве вечно тащил в рот всякую гадость?
— Ну… Просто знаю откуда-то. У меня это часто бывает: вспоминаю разные вещи и тут же возникают вкусовые ощущения, очень странные. Вот, например, слово «печенье» имеет вкус сырого картофеля.
— Значит, ты все чувствуешь на вкус?
— Ну да.
— А у меня какой вкус?
Она сидела чуть поодаль, расстояние между нами было не меньше метра.
— Не могу вспомнить. Напомни мне, пожалуйста.
— Внимание, эксперимент! — объявила она, склоняясь ко мне. — Испытание вкусовых рецепторов.
— Точно!
Мы сдвинулись синхронно, как две половинки разводного моста, и поцеловались, не вставая с колен и чуть не потеряв равновесия.
— Вкус хлеба и апельсинов, — заключил я.
Она села обратно на парусину.
— Хм. Я действительно каждый день съедаю за ланчем сэндвич и апельсин, как и положено хорошей девочке из меннонитской семьи. — Она помолчала, а потом спросила: — А хочешь знать, какой у тебя вкус?
— Ну, какой?
— Вкус слюны.
— Спасибо.
— Нет, ты подумай: как это люди могут терпеть вкус чужой слюны у себя во рту? Разве это не удивительно?
— Я не знаю.
— Все наше тело — это река из множества разных жидкостей.
— Тебе виднее.
— Вот у этих братьев-математиков во рту сухо, — сказала она. — Поцеловать Кэла Сондерса — все равно что поцеловать мел.
— Верю тебе на слово.
Мы посидели какое-то время молча. Потом в главном здании раздался удар колокола. Это был сигнал тушить свет.
27
Раз в году, в марте, в Институте Брук-Миллза по развитию таланта устраивали день открытых дверей. Во время этого мероприятия «гости» института давали своего рода концерт. Присутствовали их родители, ученые и несколько корреспондентов местных газет. Цель состояла в том, чтобы продемонстрировать достижения программы, но на практике все оборачивалось только нервотрепкой для ее участников. Тоби подолгу репетировал и возвращался в нашу комнату уже поздно ночью, вымотанный и отрешенный, весь погруженный в музыку. Дик и Кэл подали документы на получение патента на свое изобретение и теперь готовились к пресс-конференции. Хотя на самом деле подготовка сводилась к тому, что они постоянно спорили и играли в нарды. Роджер снова поселился в институте, чтобы устроить выставку из некоторых своих моделей. Мне Гиллман вручил новую книгу по истории и попросил воспроизвести из нее отдельные фрагменты. Что касается Терезы, то она объявила бойкот всей этой затее, назвав ее цирком.
Я учил книгу, но чем ближе подходил заветный день, тем меньше мне это нравилось.
— Хочу смотреть телевизор! — прямо заявил я Гиллману во время очередной беседы.
— Ничего, это пройдет, — ответил он. — Ты не вполне владеешь той информацией, которую запоминаешь. У тебя отсутствует избирательность. И, кроме того, ты не можешь ничего забыть. — Он подвинул кресло поближе ко мне и сказал доверительным голосом: — Твои родители и Уит получили приглашение на день открытых дверей. Если они увидят новую грань твоего таланта, это их очень обрадует. Я бы хотел, чтобы ты знал к завтрашнему дню имена наиболее известных поэтов эпохи романтизма и смог прочитать что-нибудь из их сочинений.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 38
Страница
Я представил своих родителей на этом шоу талантов и сразу же подумал о той злосчастной викторине в седьмом классе. Вспомнился и вулкан, и лицо отца, когда я подарил первенство Дариусу Каплански. Отец смотрел на это с таким выражением, как будто его только что предали. И я сам не знал, хочу ли я теперь увидеть, как на этом лице появится выражение надежды, когда я начну перечислять сражения Первой мировой войны или декламировать любовные сонеты романтиков.
За неделю до дня открытых дверей отец вместе с Уитом поздно ночью выехали на машине ко мне в институт. Мама позвонила, чтобы предупредить меня:
— Твой отец хочет поговорить с тобой о каком-то физическом эксперименте. Он считает, что этот эксперимент объясняет твою память.
— Но уже поздно, — сказал я.
— Ты ему это скажи. Он уже вообще не спит. Он говорит, что Микеланджело, когда писал Сикстинскую капеллу, спал по десять минут три раза в день. Так и сказал, представляешь?
Она говорила громко, с пафосом, что раньше ей было несвойственно. Вообще за то время, что я отсутствовал дома, странности моих родителей явно усилились. Отец допоздна засиживался в университете: читал журналы по психиатрии и физике и ужинал оставшимися от обеда кусками холодной пиццы. А мама продолжала хлопотать по дому и читать записки путешественников об индонезийских бунгало и тайских шелковичных червях.
— Хорошо, я буду с ним осторожен, — сказал я.
— Послушай, Натан…
— Да, мама.
— Ты можешь вернуться домой в любой момент, когда захочешь. Я уже поговорила об этом с твоим отцом. Но ты сам должен попробовать его убедить.
Иногда мне недоставало рядом родителей, но, вообще-то, я был доволен, что живу на некотором расстоянии от них.
Телефон висел на стене в коридоре, недалеко от комнаты Терезы. Я посмотрел на дверь. Ее, как и раньше, украшал коллаж с изображением разнообразных несчастий.
Я помолчал, а потом сказал в трубку:
— Мам, мне спать пора. Спасибо, что предупредила.
После этого я медленно повесил трубку.
Перед самым завтраком возле института показался наш «олдсмобиль». Уит сидел за рулем, а отец читал книгу на переднем сиденье. Уит вылез из машины и потянулся. Я вышел поздороваться. Мне не хотелось, чтобы они отправились в столовую завтракать вместе со всеми.
— Привет, сынок! — сказал отец.
— Как дела, Моцарт? — Уит сжал меня за плечи и потряс. — Ну что, вовремя мы добрались? Самое время перекусить, а?
— Давайте лучше погуляем, — предложил я. — А потом можно съездить куда-нибудь поискать кафе, где пекут хорошие оладьи.
— А что, неплохая мысль, — согласился отец. — Мне как раз надо с тобой кое-что обсудить.
Я шел между ними, направляясь через поле к нашей речке.
— А вот коров я не люблю, — говорил Уит. — Они как астероиды.
— Коровы совсем не похожи на астероиды, — угрюмо буркнул я.
Мне не нравилось, что они приехали, а кроме того, роль Уита при отце все больше напоминала мне положение лакея.
— Если бы ты хоть раз увидел крутящуюся на орбите глыбу расплавленного звездного топлива, ты бы понял, что я имею в виду, — сказал астронавт.
— Уит дело говорит, — заметил отец.
Эти двое своим видом напоминали долго прожившую вместе супружескую пару. Отец нуждался в ком-то вроде тренера — бывалом человеке, который направлял бы его в практической жизни. А Уиту было приятно находиться рядом с обладателем неземного ума, в беседах с которым он словно бы возносился в космос.
Мы по-прежнему шли по полю шеренгой, перепрыгивая через канавы. Уит сорвал по пути стебель кукурузы. Дойдя до речки, мы уселись на усыпанном гравием берегу. Отец взял пару камешков, взвесил их на руке и сказал:
— Самые лучшие идеи в последнее время приходят ко мне во время приступов головной боли.
— Я знаю, — ответил я. — Мне мама звонила. Она говорит, что ты совсем не спишь.
— Не спит, — подтвердил Уит тоном личного тренера. — Ест только мысленные стимуляторы, а спит урывками, минут по двадцать.
— Ну и что ты хотел со мной обсудить? — спросил я отца.
Он прокашлялся, взял маленький кусочек кварца и, глядя на него, начал:
— В физике есть такой эксперимент: теорема Белла, очень известная. В сущности, он говорит о том, что наши сознания не отделены друг от друга, что они — часть бесконечного поля. Не знаю, почему это раньше не приходило мне в голову. Итак, смотри. Пусть у нас есть титановая коробка. Внутри — вакуум. С одной стороны коробки можно вводить внутрь датчик. Сначала ты взвешиваешь пустую коробку, с вакуумом.
— И важно, что это особенная коробка, — вмешался Уит. — Такая, что можно определить самые микрические изменения ее массы. — И он показал на речку, словно по ней плыла эта титановая коробка.
— Итак, ты по весу определяешь, что в коробке ничего нет, вакуум. Понимаешь?
— Ну да, — отозвался я.
Отец посмотрел на кусочек кварца, который держал в руке:
— Дальше экспериментатор помещает в вакуум датчик, фиксирующий электроны, и снова измеряет вес. Все, что может отметить датчик, — это присутствие электрона. И когда датчик оказывается там, масса внутри коробки меняется.
— Разумеется, меняется, — сказал я. — Датчик-то что-то весит?
— В том-то и дело, что нет! Ты вычитаешь вес датчика, и тем не менее масса оказывается больше, чем у пустой коробки. Что же там оказывается? — спросил он.
Отец уставился на речку. Она была полноводной и бурой после недавно прошедших дождей.
— Сдаюсь.
— Электрон, конечно! — воскликнул отец.
— Ну и что? — подбодрил я его.
— А если ты поместишь туда датчик, который фиксирует протоны, то вакуум создаст протон.
— Слушай, ну какое отношение все это имеет к моей памяти и синестезии?
— А вот послушай. — Отец даже слегка задыхался от волнения. — Единое Поле создает частицу внутри титановой коробки в зависимости от намерений экспериментатора. Они выявляются в зависимости от того, какой датчик он туда вводит. Датчик — это как бы вопрос, который задает экспериментатор. Или как твоя память. Информация проявляется в тот момент, когда ты пытаешься ее вспомнить. Ты извлекаешь ее из ниоткуда. — Он развел руки, и кусочек кварца упал на землю.
Отец, видимо, думал, что я буду ахать, но у меня едва хватало терпения слушать его задыхающийся голос.
— Ты ехал сюда всю ночь, чтобы рассказать мне только это? Я запоминаю вещи, потому что слова и звуки представляются мне чем-то вроде фейерверков. Я не извлекаю их ниоткуда: они взрываются в воздухе.
— Это описание не входит в противоречие с моей теорией, — ответил отец.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 39
Страница
Уит выглядел сконфуженным. Сущность парадокса, о котором говорил отец, он понимал, но не мог взять в толк, какое это имеет отношение к моей способности воспроизвести наизусть телефонную книгу большого города.
— Мы приехали, потому что захотели прокатиться, — заметил Уит.
— Хочу подкинуть эту идею Гиллману, — объявил отец. — Что, если синестезия — это что-то вроде датчика в вакууме? Думаю, он заинтересуется.
— Папа, лучше не надо, — сказал я, поднимаясь. — Он только посмеется.
Я живо представил себе картинку, как отец втолковывает доктору свою «идею»: дело происходит в столовой и в руке у отца большая бутылка бренди. За краеугольными камнями науки — гипотезой, рассуждением и доказательством — часто скрывается банальность или мошенничество. Они обсудят мой случай, исходя только из фактов, и Гиллман будет слушать и кивать, подтверждая правильность слов отца. Они заключат что-то вроде договора о научном сотрудничестве, и доктор будет иногда вносить в отцовские рассуждения свои поправки. Я повернулся и пошел к дому. Кто-то шел за мной по полю, и, судя по походке, это был Уит.
— Слушай, ты обидел отца, — сказал он, догнав меня. — Он себе места не находит, так ему хочется решить эту загадку с твоей памятью.
— Он всю жизнь думает о том, чего не существует! Или о том, что существует таким образом, что этого никто не видит!
— Ну да, — ответил Уит. — Так это-то и здорово.
Я обернулся. Отец по-прежнему сидел у речки, перебирая прибрежную гальку. Я пошел дальше.
— А знаешь, что в нем самое удивительное? — спросил Уит.
Я вопросительно посмотрел на него.
— Вот десять лет мы дружим, и ни разу я не слышал, чтобы твой отец сплетничал о ком-то. Ему все равно, как другие живут.
— Ну, про меня-то он все знает, ты уж мне поверь, — возразил я. — Уит, ты просто не понимаешь. За всю жизнь я ни разу не мог с ним нормально поговорить. Он ни разу не спросил меня о моих друзьях. Ни разу не поговорил о женщинах.
— Ну, это… Он, как бы тебе сказать, на другой длине волны, — сказал Уит и, помолчав, добавил: — Если тебе надо поболтать о бабах, обращайся ко мне. Я про них все знаю, мать ити. В последнее время я, правда, подрастерял форму, но игровой опыт у меня большой.
— Поздно. Мне пришлось всему научиться самому.
— Значит, тут есть девчонка, которая тебе нравится?
Мы прошли кукурузное поле и оказались на лужайке перед амбаром. Взглянув на этот выкрашенный красной краской сарай, я вспомнил Терезу.
— Да, есть кое-кто, — ответил я.
— Слушай, так давай возьмем ее с собой! И я бы с ней познакомился. Почему бы ей не поесть оладий?
Я поразмыслил над этой перспективой, а потом спросил:
— А ему обязательно с нами ехать?
Это прозвучало так грубо, что даже Уит поморщился.
— Ну ладно, хорошо, — сказал я. — Но только предупреди его: пусть не вздумает доводить ее своим занудством. А ты постарайся остановить его, когда он заговорит о кварках.
— Есть, сэр! — ответил Уит, хлопнув меня по плечу. — А теперь мне надо вернуться к нашему генералу. Встречаемся через десять минут в школе для Моцартов.
Я направился к главному зданию. Было еще рано, в столовой только начался завтрак. Я решил пригласить в поездку не только Терезу, но и Тоби.
— Хочешь поехать с нами в кафе есть оладьи? — спросил я его.
— А кто будет платить? — поинтересовался он.
— Мой отец. Тереза тоже поедет.
— Ну, тогда вы и без меня обойдетесь.
— Поехали, дурачок!
Он встал, задвинул свой стул и взял меня за локоть. Мы подошли к Терезе. Она сидела за другим концом стола, в своей армейской куртке, и читала книгу про колдовство.
— Тут мой отец, он хочет свозить нас поесть оладий. Хочешь поехать с нами? — спросил я.
— А курить там можно будет?
— Конечно можно, — ответил за меня Тоби. — Хоть траву кури. Я слышал, что отец Натана всегда обкуренный. О господи, — сменил он тон на серьезный, — ты что, ненормальная? Где это видано — курить в присутствии родителей?
— Ничего страшного, — вмешался я. — Если ты закуришь, мой отец этого просто не заметит.
Мы вышли из дома на улицу, где нас уже ждали отец и Уит. Отец протянул руку Тоби.
— Он не видит, — напомнил я ему.
— Во всяком случае, в настоящее время, — добавил Тоби. — Но я работаю над этим недостатком.
Уит пригласил всех садиться в «олдсмобиль».
— Вот ведь ёперный театр! — приговаривал он. — В этой машине будет больше гениев, чем на всем Среднем Западе.
Тут отец впервые взглянул на Терезу. Возможно, он только в этот момент заметил, что я уже стал взрослым.
— Как поживаете? — спросил он, протягивая ей руку.
— Отлично, — сказала она, неуклюже отвечая на пожатие.
Мы отправились в Сэлби и пообедали в ресторане, который назывался «Дом оладий у Флоры». Местные жители собирались здесь по субботам на традиционный бранч — завтрак, совмещенный с обедом. Это были фермеры в джинсовых комбинезонах и футболках с рекламой пестицидов, занимающиеся разведением свиней. Они приезжали целыми семействами, причем дети бегали почти голыми. Мы сели у витрины, выходившей на улицу, и официантка принесла нам меню. Отец старался улыбаться и побольше смотреть по сторонам — я готов был держать пари, что Уит поговорил с ним.
— Ну-с, что ту самое вкусное? — громогласно спросил отец у всех за столом.
— Я предпочитаю яичницу с беконом, — сказал Тоби. — Канадским, если у них есть.
— Ага, я тоже это дело уважаю, — заметил Уит. — Но сегодня я мечтал о большой горке оладий и с целой кастрюлей сиропа.
— А ты что будешь, Тереза? — спросил отец.
— Кофе, пожалуйста, больше ничего, — ответила она.
Отец кивнул. Если бы она заказала виски, он постарался бы остаться столь же невозмутимым. Одобрительный кивок казался хорошо отрепетированным. Официантка подошла еще раз и приняла заказы. Когда она ушла, отец принялся играть с вилкой: он попытался поставить ее вертикально на тарелочку для хлеба.
— Как поживает твоя музыка? — обратился между тем Уит к Тоби.
Он, видимо, заметил физические опыты, которые производил отец с вилкой, и попытался придумать какую-нибудь нейтральную тему для разговора.
— Нормально, — ответил Тоби и тут же спросил сам: — Так, значит, вы были в космосе?
Интересно, как он представлял себе космос? И разве он сам не жил в космической пустоте?
— Так точно! Шестьдесят два дня, — сказал Уит не без ностальгии. — Кружился там, как заяц в колесе.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 40
Страница
— Тереза, а ты можешь объяснить, как ты это делаешь? — раздался голос отца, явно намеревавшегося увести разговор от космических приключений Уита.
Мы с отцом знали, что рассказы Уита всегда заканчиваются чем-то вроде приступа меланхолии, если только это слово можно применить к Уиту. Астронавт начинал жаловаться на жену, бросившую его ради «этого гребаного луноходца». Я догадался, что отец и Уит заключили договор: «никакой физики» в обмен на «никакого космоса».
Тереза глубоко задумалась, глядя на те помои, которые ей принесли вместо кофе, а потом ответила:
— Ну… Иногда я кое-что вижу. Тела и то, что в них неправильно.
— Не перестаю удивляться, — сказал Уит, — сколько вокруг гениев! Вот приходишь в магазин, там парень тебе покупки в мешок укладывает. Смотришь на него и думаешь: наверняка он у себя в подвале роботов мастерит.
— Ну, я-то не такой гений, — улыбнулась Тереза.
— Ясно, что не такой, — кивнул он.
— У меня нет талантов, я не играю на фортепиано и не могу запомнить целую страницу из книги. Я просто канал, по которому что-то транслируют.
Говорила она это весело, как ни странно.
— Вот об этом я и говорю! — воскликнул отец.
— Короче, не перестаю удивляться, — заключил Уит.
Затем наступило неловкое молчание. Все посмотрели в окно. Там шла пожилая женщина с собакой. Семья с четырьмя детьми выходила из магазина игрушек.
— Но все-таки скажи, — продолжил свои расспросы отец, — ты видишь тело как нечто материальное или как чистую энергию? Ну, например, кости ты видишь?
Слово «кости» было серого цвета и ломкое, хотя на ощупь напоминало бетон.
К счастью, в этот момент официантка принесла наш заказ.
— Пальчики оближете! — объявила она, расставляя тарелки.
Меня кто-то толкнул под столом. Я глянул туда и увидел, что покачивается ботинок Терезы, — это была она.
Официантка поставила перед Уитом тарелку с шестью оладьями. Он облизнулся, как лис из мультфильма, заткнул салфетку за рубашку и принялся за еду. Отец несколько раз повернул свою яичницу, видимо с целью придать ей наилучшее для еды положение. Я полил свои оладьи сиропом.
И тут Тереза ответила отцу:
— Я вижу кровь, кости, внутренние органы. Все они выглядят по-разному Сердце похоже на раздувшуюся руку.
Зачем она это говорила? Может быть, дразнила моего отца, желая затеять ссору? Отец обдумал ее слова, попробовал яичницу, пожевал, глядя в окно, а потом сказал:
— Понимаю. Это, видимо, похоже на вид в сильный микроскоп. Когда вместо кожи, например, видишь просто молекулы, тесно прижатые друг к другу. А внутри молекул и атомов много пустого места. Наверное, нам всем следовало бы научиться так видеть, вопрос только — как это сделать?
— А вы не знаете как? — спросила Тереза.
— Нет, — ответил он.
— Я бы не сказала, что я вижу все насквозь, — сказала Тереза. Она уже допила кофе и высматривала официантку. — Я скорее вижу сны наяву о том, что находится внутри человека. Закрываю глаза, и появляется картинка.
— Я понял, — вмешался Уит. — Типа того, что тела пациентов посылают тебе телеграммы: «Дорогая Тереза, вот тут у меня колет, а тут ноет…»
Тереза уставилась на него, открыв рот, видимо ошеломленная таким принижением ее дара.
— Ну что-то вроде того, — сказала она наконец. — Мистер Нельсон, а вы верите в Бога?
Отец чуть не подавился: Поуп Нельсон прислал ему гонца с того света. Он потеребил бороду и ответил вопросом на вопрос:
— А почему ты спрашиваешь?
— Потому что если бы вы верили, то решили бы, что сны наяву мне посылает Бог.
— Он неверующий, — сказал я.
— Ну, на самом деле иногда мне кажется, что где-то там может существовать высший разум, который все создал, — уточнил отец.
— Вот и мне так кажется, — сказал Уит. — Раз есть пирожок, то, значит, есть и пирожечник.
— Я тоже не верю в Бога, — сказала Тереза.
Она вытащила сигареты и положила их на стол. Отец взглянул сначала на пачку, потом на меня. Все уже поели. Тереза попросила официантку принести пепельницу, и та ничуть не удивилась. Тереза выглядела старше своих лет, а сама официантка, судя по бледности и одышке, начала курить еще в детстве. Отец завороженно смотрел, как Тереза закуривает и выпускает дым. Сначала вопрос о Боге, потом курение — за столом определенно чувствовалось незримое присутствие Поупа Нельсона. Мы посидели еще немного. Тоби за весь обед не произнес почти ни одного слова, но я видел, как двигались его губы: он напевал про себя, и мы были ему не нужны.
Отец и Уит остались в институте до вечера. Они поужинали с Гиллманом, а после десерта, за коньяком, отец и доктор принялись за обсуждение применимости теоремы Белла к аномалиям памяти. Уит немного послушал их, а потом пошел на лужайку играть с братьями Сондерсами в тарелочку. Я в тот вечер не гулял с Терезой: она отправилась на верховую прогулку. Я чувствовал, что ей хочется побыть одной. Ее способность ставить диагнозы оплачивалась неким отчуждением от людей, и от интенсивного общения у нее начиналось что-то вроде морской болезни. Темные потоки крови, трубки больных костей — эти видения отделяли ее от мира, она не могла заводить друзей и переносить долгие разговоры. Тереза была обречена на одиночество, как средневековый святой, который после исцеления хромых и больных удалялся в пустыню, чтобы избежать их благодарности.
28
В следующую субботу мои родители и Уит приехали на день открытых дверей. В этот день в институте было много посетителей со всей страны, желающих посмотреть на наши достижения. Сначала они благоговейно осмотрели сделанную Роджером модель города. Потом Гиллман устроил для исследователей и методистов «круглый стол», на котором обсуждались вопросы социализации и обучения особоодаренных людей. Потом все пообедали вместе с «гостями» института. А вечером было показано шоу талантов.
Мы оделись как на парад — все, кроме Терезы, которая поступила прямо наоборот. Она нацепила драные джинсы и старый спортивный свитер с надписью «БОЛЬ — ЭТОГО МАЛО». Вместе с ней мы вошли в столовую, где должно было начаться представление. На мне был очень скучный и очень плохо сидящий черный костюм, который мама отыскала в кладовке нашего дома в Висконсине. Я встал рядом с родителями и Уитом. Мама надела бутылочно-зеленого цвета платье, а на плечи накинула кашмирский платок. Она осмотрела меня и стряхнула пылинки с лацканов пиджака.
— Привет, малыш! — шепотом поприветствовал меня Уит.
Отец только холодно кивнул. Он был бледен, с кругами под глазами.
— Мигрень разыгралась, — объяснил Уит.
Отец услышал и недовольно поморщился.
Мы с Терезой прошлись по столовой, здороваясь с родителями «гостей». Я каждый раз всматривался в лица, пытаясь отыскать сходство между отцами и детьми. В большинстве случаев оно оказывалось чисто физическим: волосы, одинаково растущие треугольным выступом на лбу, или характерный контур нижней челюсти, — но все-таки это были люди из разных миров. На лицах родителей запечатлелись ежедневные проблемы, заботы о выполнении служебных обязанностей или о выплате кредита за недвижимость. А лица детей были ясные, чистые, без морщин, нежная кожа, блестящие глаза и открытый взгляд. Чувствовалось, что институт защитил их от повседневных забот.
Страница