Прекрасное разнообразие

Прекрасное разнообразие | Доминик Смит | страница 41 | LoveRead.ec

Страница

Тереза познакомила меня со своими родителями. Я удивился, что они вообще приехали: ведь их дочь отказалась выступать, и высказал свое удивление вслух.

— Ничего, мы все равно рады выбраться из дому по такому случаю, — ответил ее отец, мистер Фенмор. — Я вообще люблю новые впечатления.

Держался он со мной довольно сухо, а руку пожал слишком сильно.

— Я слышал, у тебя сумасшедшая память, — сказал он, помолчав. — Я раньше, бывало, тоже неплохо запоминал цифры.

Тереза рассказала мне потом, что главная слабость ее отца — страсть со всеми соревноваться. Как-то раз за семейным обедом на День благодарения дядюшка назвал его нескладехой, а отец в ответ вызвал его бороться на руках и победил.

У его жены был вид женщины, которая покупает вещи в магазинах секонд-хенд, а рождественские подарки приобретает еще в августе. Она все время поправляла галстук мужу. Между передними зубами у нее была небольшая щель, и, глядя на ее улыбку, я думал, что этот недостаток должен делать ее уязвимой. Не знаю почему, но, пока я говорил с родителями Терезы, она нравилась мне все больше.

Мистер Фенмор спросил, откуда я родом.

— Из Висконсина, — ответил я.

— Ага! Висконсин! Сыром знаменит, — сказал он.

— И еще комарами, — добавил я.

— Вот уж кого ненавижу, так это этих тварей! — поежившись, воскликнула миссис Фенмор.

— Мама разбрызгивает инсектициды повсюду, даже у нас под кроватями, — сказала Тереза. — Она нас когда-нибудь отравит.

Родители и дочь молча переглянулись. В их молчании чувствовалось долго копившееся многолетнее семейное несогласие. Тереза сказала, что нам пора идти: мне требовалось подготовиться к выступлению. На прощание я пожал руку мистеру Фенмору.

Мы прошлись по залу, здороваясь с посетителями, а Гиллман издали следил за нами с улыбкой. Он был в смокинге, а на груди у него красовался бейджик «Институт Брук-Миллза по развитию таланта. Терренс Гиллман». Доктор беседовал с приехавшими учеными в дальнем углу столовой, рядом с выставкой моделей Роджера.

Наконец пришло время начать представление. Все расселись, и Гиллман обратился к собравшимся с речью. Мои родители сидели впереди, а Уит стоял в углу, скрестив на груди руки. Я волновался: сейчас отец впервые услышит, как я читаю наизусть. Он сидел и ждал, положив руки на колени. Гиллман рассказал вкратце о том, какого прогресса добился институт с прошлого года, и представил публике Тоби. Мой сосед по комнате уверенно, без белой палочки, прошел к пианино: он заранее посчитал количество шагов и отрепетировал этот выход.

Тоби несколько секунд неподвижно сидел перед инструментом. Фалды его фрака свешивались почти до земли, руки замерли над клавиатурой. Потом его пальцы вдруг разом распрямились, как лапы двух испуганных пауков, хотя выражение лица осталось непроницаемым. Он заиграл. Глаза Тоби были полузакрыты, губы плотно сжаты, нога уверенно нажимала на педаль. Он акцентировал каждую ноту, и такими же нотами для него были паузы — они звучали беззвучно, а музыкант в эти мгновения нажимал невидимые клавиши, подняв руки над клавиатурой, словно играл на октаву ниже предела человеческого слуха. При смене темпа на его лице появлялась загадочная улыбка. В течение последнего месяца он репетировал, включив запись шумов в зале: всех этих покашливаний и сморканий, которые не могут подавить во время концерта ни почтение, ни скука. Он заказал кассету с такими шумами по каталогу фирмы, поставляющей звуковые эффекты для киностудий. С их помощью Тоби боролся со страхом перед зрительным залом и, судя по звучавшим сейчас тонким трелям и каскадам отрывистых шестнадцатых, которые виделись мне бело-голубыми искрами, полностью победил этот страх.

Раздались аплодисменты. Тоби встал и, держась одной рукой за пианино, трижды поклонился публике. Потом он подошел ко мне.

— Отлично получилось, — сказал я.

— Это не у меня получилось, — ответил Тоби, улыбаясь. — Это тот русский композитор воскрес из мертвых.

Было видно, как он устал. Кто-то поспешил взять его за руку и увести.

Следующими выступали Дик и Кэл Сондерсы. Они уселись на табуретки и выразили готовность ответить на вопросы, касающиеся их модели горения спирта. Однако, похоже, сути их открытия не понимал никто, кроме одного математика из Массачусетского технологического института, стоявшего со стаканом хереса в конце зала. После того как он задал пару вопросов и получил ответы, повисла пауза. Тогда братья объявили, что готовы ответить на любой вопрос по математике. Поднял руку мистер Фенмор. Он спросил, сколько будет ноль умножить на полтора миллиарда.

— Поздравляю вас, вы задали самый глупый вопрос во всей истории арифметики, — ответил Дик. — Умножение на ноль всегда дает ноль.

Гиллман, сидевший в сторонке, неодобрительно покачал головой.

Тогда поднял руку мой отец. Вероятно, мигрень все еще не отпускала его, но он тем не менее решил задать вопрос:

— Назовите корень квадратный из числа «пи».

Братья переглянулись, а затем Дик спросил:

— Сколько чисел после запятой вы хотели бы услышать, сэр?

— Ну, допустим, двадцать пять, — ответил отец.

Братья продекламировали в унисон:

— 1,772 453 102 341 497 779 128 0875.

Отец извлек калькулятор, потыкал в него пальцем и сказал:

— Превосходно!

Последовало еще несколько вопросов, и братья вернулись на свои места в зале.

Затем вышел Оуэн. Его спрашивали о том, на какие числа будет приходиться в разные годы День благодарения, на какие дни недели выпадет Рождество или Новый год и тому подобное. Гиллман проверял ответы по вечному календарю.

Выступили и несколько человек из тех, кто не жил постоянно в институте, а бывал здесь наездами: девятилетняя скрипачка, мужчина, работавший над проблемой искусственного интеллекта, и женщина, свободно говорившая на тридцати языках (она переводила фразы с одного из них на другой по просьбе публики). Мой выход был последним, и мне хотелось верить, что это не случайно.

— Следующий — наш гость Натан Нельсон, — объявил Гиллман. — Он обладает совершенно необыкновенной памятью, которая развилась после крайне тяжелой, почти фатальной аварии. Скажу вам больше: Натан пережил клиническую смерть и воскрес. После этого обнаружилось, что его мозг развил свойство синестезии — способность смешивать показания всех органов чувств. Синестезия позволяет ему легко запоминать огромные массивы информации. В последнее время он обратился к истории и поэзии. Давайте поаплодируем Натану!

Собравшиеся захлопали. Я вышел вперед. Прямо передо мной сидели мои родители, и в памяти снова всплыл день злосчастной викторины: Дариус, рассматривающий каталожные карточки, и мои отец и мать, сияющие улыбками победителей. Кем бы я тогда ни оказался — гением или посредственностью, родители все равно бы посчитали, что всему причиной именно они, а я только создание их рук или сочетание их генов. Теперь все было иначе. Мой дар пришел ко мне без их участия.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 42

Страница

Отец смотрел на меня не отрываясь. Влияние датчика на эксперимент, распространение света в пустоте, соотношение энергии, массы и скорости — все это можно было свести к уравнениям и формулам. Но мои способности к формулам не сводились, и это волновало отца. Может быть, от этого он и не спал по ночам.

Я стоял перед публикой, бессильно уронив руки. Костюм висел на мне мешком. Я скользил взглядом по лицам, смотрел каждому в глаза, а в голове у меня все затихало и становилось совершенно белым. Я попытался вызвать в памяти выученные сонеты и краткий план главы о британском колониализме, но не всплыло ничего: ни единой цветной линии, ни хоть какой-нибудь спирали с горьковатым вкусом. Это продолжалось долго, целую вечность. Зрители начали перешептываться. Доктор Гиллман вежливо улыбнулся и кашлянул. Я не решался взглянуть на родителей.

И вдруг я услышал свой собственный голос, произносящий следующее:

— Итак, мистер Смарт, перед вами знаменитый следователь с Гавайских островов, ныне работающий на полицию Сан-Франциско: инспектор Гарри Ху.

Мои мозг и язык, не спросив у меня разрешения, начали воспроизводить одну из серий первого сезона сериала «Напряги извилины». [60] Агент «международной организации зла» под названием КАОС убит в Сан-Франциско, куда он ранее прибыл вслед за главным героем Максом Смартом. Смарт и Гарри Ху обнаруживают мертвое тело, и Макс осматривает его с целью обнаружения улик.

Отец поднял голову. Я был совершенно неподвижен, шевелились только мои губы.

— Макс, стоя над трупом, вытаскивает одну за другой разные вещи и показывает их камере. Макс говорит: «Бумажник… платок… расческа… ключи от моей квартиры…» Гарри Ху прерывает его: «Погодите, мистер Смарт. Значит, убитый носил в кармане ключи от вашей квартиры?»

Мне не хватило воздуха, и шутка — кульминация эпизода — оказалась смазана:

— А, так, значит, вы хотите, чтобы я вывернул его карманы?

Я посмотрел на публику. Никто не засмеялся. Смешки послышались только с той стороны, где сидели родители Оуэна — жители городка Блю, штат Вайоминг, торговцы старым барахлом и любители родео. Я продолжал воспроизводить сериал еще минут десять, пока Гиллман не прервал меня и не поблагодарил всех собравшихся за то, что посетили институт. К сожалению, я не успел добраться до заключительных титров: Джой Форман в роли Гарри Ху и Леонард Стронг в роли китайца с магнитом вместо левой руки. Гиллман проводил меня до моего места в зале, причем граждане штата Вайоминг радостно меня приветствовали.

— Мне очень, очень жаль, — вполголоса сказал мне Гиллман.

Я посмотрел на отца: он сидел, опустив голову и глядя в одну точку. Бесполезно было объяснять им всем, что мой мозг охватило какое-то оцепенение и что сериал «Напряги извилины» вылез наружу помимо моей воли. Это было что-то вроде судороги ума.

Отец вдруг встал и направился ко мне. Походка его была нетвердой.

— Что это такое? — спросил он.

— Телесериал.

— Это и есть доказательство? Значит, вот на что ты тратишь здесь время! — Он говорил, держась одной рукой за висок. Люди смотрели на нас. — Ты просто убиваешь время, свое и чужое!

Он постучал по моей голове, как по столу. Я отвел его руку. Он продолжал, глядя мне в глаза:

— Твоему мозгу нужны тренировки, его нужно упорядочить, структурировать. Понимаешь ты или нет? Я вне себя! Мы отдали тебя в этот институт, чтобы ты нашел свое призвание!

— Я получил травму головы, — отвечал я, отступая. — Я умер, а затем воскрес другим человеком. Это и было мое призвание.

— Это был твой шанс, твое приглашение… Ты теперь видишь мир иначе, чем другие. Чем я, например.

— Да! — подхватил я. — Когда я поднимаю голову к звездам, я не думаю о газах и молекулах. Я вообще редко смотрю вверх!

Он схватил меня за плечи и заорал:

— Прекрати разбрасываться своими способностями! Слышишь ты меня или нет? Найди свое место в жизни!

Теперь уже все смотрели в нашу сторону. Доктор Гиллман поспешно выпроваживал ученых в холл. Я никогда раньше не слышал, чтобы мой отец повышал на кого-то голос. Он вдруг пошатнулся и сказал, запинаясь:

— Мне надо сесть. Что-то нехорошо. Сердце сильно бьется. — Затем повернулся и пошел к маме, которая сидела на прежнем месте, утирая слезы вышитым платком.

Я отошел в другой угол столовой, где толпились посетители, оставшиеся на фуршет. Братья Сондерсы и их родители окружили чашу с пуншем. Мама близнецов говорила какому-то высокому человеку в блейзере:

— Кэл довольно поздно научился пользоваться туалетом. Я думаю, это обстоятельство важно для истории его развития.

Кэл моргал глазами и повторял:

— Мам, ну перестань, пожалуйста.

Тоби стоял рядом с немолодой дамой.

— Удивительно вдохновляющая игра! — ахала она, сжимая руки.

Я подобрался поближе и шепнул Тоби на ухо:

— Этой тетке лет сто, но с ней еще можно пообниматься.

Тоби хихикнул, а его собеседница спросила:

— Эй, мальчики, о чем вы там шепчетесь?

Я решил, что не позволю отцу испортить себе этот вечер.

Уит поглядел в мою сторону, и я помахал ему рукой. Он выбрался из кольца окружавших его посетителей и направился ко мне, не выпуская бутылку с пивом.

— Здорово, агент восемьдесят шесть! [61]— поприветствовал он меня.

— Уит, ты не можешь принести мне выпить?

— В смысле? Ты же не яблочный сок имеешь в виду?

— Нет. Я имею в виду вот это, — показал я на пиво.

— Твоя мать меня убьет, — покачал он головой. — Ты и так ее огорчил.

— Уит, ну пожалуйста, — попросил я.

Он смешался с толпой и вскоре вернулся с бутылкой пива, прикрытой салфеткой.

— Будь осторожный! — предупредил он меня и снова исчез.

Отец посматривал на меня из другого конца зала, но ему явно было все еще плохо, и он вряд ли мог заметить мою бутылку. Сам он пил фруктовый пунш.

Я протиснулся через толпу к двери, где стояла Тереза. Я видел, как она отхлебнула из своей фляжки.

— Папаша твой не увидит? — спросил я.

— А, он привык, — махнула она рукой. — У меня мама — пьяница.

— Не может быть!

— Может. Она всегда прячет бутылку в дровах, приготовленных для камина. А вся ее благотворительность нужна только для того, чтобы получать выпивку в качестве благодарности.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 43

Страница

— Может, пойдем в мастерскую? — предложил я.

Она кивнула, спрятала фляжку в карман, и мы вышли на улицу. У мастерской Тереза принялась доставать фонарик, который мы прятали в расщелине большого камня, лежавшего у входа. Пока она искала его, я смотрел на нее и спрашивал себя: «Кто она мне?» — и почему-то вспоминал лицо ее матери, особенно эту щель между зубами. У меня было чувство, что я краду Терезу у ее родителей. Я краду что-то у полицейского и сотрудницы благотворительного фонда — разве это не удивительно? Они там пьют пунш, а я собираюсь что-то сделать с их старшей дочкой. Я наклонился и поцеловал Терезу в шею.

Мы молча прошли по темному дому. Луч фонарика высвечивал столы, верстаки и шкафчики с заготовками и инструментами. Я закурил и отпил из бутылки. Тереза взяла из одного шкафчика свечу в медном подсвечнике, чиркнула спичкой и зажгла ее. В том, как неторопливо она зажигала свечу, было что-то заранее продуманное, и это меня нервировало. Мы с Терезой стояли друг напротив друга, разделенные моделью города. Купол собора Святого Петра, словно большое облако, заслонял ее живот. Я взял свернутую в рулон парусину и раскатал ее под столом.

Свечу мы поставили на самый край главной улицы, на том месте, где она обрывалась в пропасть. На фасадах домов трепетали пятна света, как будто солнце пробивалось сквозь листья деревьев. Тереза сняла свитер и осталась в одной майке. На лице ее читался вызов. Я подумал, что у меня все еще мальчишеское тело — тонкие руки, впалая грудь, да и то, что растет на подбородке, не назовешь щетиной.

— Послушай, а тебе не кажется, что на тебе надет самый уродливый костюм, какой только можно сшить? — спросила она.

— Это точно.

Она поцеловала меня и помогла снять пиджак и рубашку. У ее поцелуя был вкус виноградного пунша. Я обнял Терезу. Мы задели модель города, она покачнулась. Я поскорее потащил Терезу вниз, под стол. Она сняла майку, легла на парусину и, взяв мою голову обеими руками, привлекла меня к себе и поцеловала еще раз.

Мы с ней любили забраться в какую-нибудь нору и лежать там, тесно прижавшись друг к другу, — в том шалаше из соломы, в мастерской или даже у нее под кроватью. В таком укромном месте было слаще целоваться. Даже когда я мечтал о нашей будущей роскошной жизни — о том, как мы заживем в огромном поместье, — я всегда представлял себя и Терезу уединившимися где-нибудь в кладовке или под лестницей.

Но сегодня, забравшись с ней под стол в мастерской, я никак не мог избавиться от надоедливых мыслей, которые все время возвращались к отцу. Я воображал, как он сидит сейчас там, в доме, страдая от головной боли и сыновней неблагодарности.

Моя рука гладила живот Терезы, поднимаясь все выше. Она лежала, отвернув голову к окну. Я тоже взглянул туда и увидел бериллово-темные сумерки. Из здания института долетали отдельные звуки: сдвигали стулья, люди прощались. Вечер заканчивался, юным гениям музыки и математики пора было спать. Но только не нам. Мы не уснем, если только я смогу наконец справиться со своей головой и полностью отдаться этому поцелую.

Тут внезапно раздался голос Терезы — резкий, как удар ножа:

— Я должна тебе кое-что сказать.

Моя рука замерла.

— Говори.

Она по-прежнему не смотрела на меня, но я чувствовал ее дыхание.

— У твоего отца в голове есть какое-то затемнение, — сказала она. — Величиной со сливу. Похоже, об этом никто не догадывается.

Отец ни разу не сходил к врачу, с тех пор как окончил школу. Докторов он презрительно называл «автомеханиками».

— Я заметила это еще в самый первый раз, когда он привез тебя в институт, — продолжала Тереза. — Потом увидела это более четко, когда мы ездили есть оладьи. А сегодня разглядела окончательно.

Из меня как будто выпустили воздух.

— Но может быть, я и ошибаюсь, — добавила она. — Хотя вряд ли.

— Величиной со сливу? — сумел выговорить я.

— Да.

Я сел и потянулся за рубашкой. Снаружи донеслись голоса, потом хлопок автомобильной дверцы и скрежет колес по гравию.

— Мне очень жаль, — сказала она.

Я вылез из-под стола и медленно распрямился. Голова шла кругом, мне пришлось опереться о стол.

— Может быть, ты все-таки ошибаешься? — спросил я.

Она тоже вылезла из нашего убежища. Повисла пауза. В мастерской было уже совсем темно, я видел только белки ее глаз.

— Вряд ли, — повторила она.

Я застегнул рубашку и вышел наружу. Тереза последовала за мной.

Толпа в столовой значительно поредела, осталась только кучка подвыпивших посетителей. Мы молча подошли к моим родителям и Уиту. Они сидели на складных стульях и обсуждали новую программу ресайклинга: надо ли теперь перевязывать картонные коробки бечевкой, прежде чем выставить на тротуар, где их заберет мусороуборочная машина? Уит и мистер Фенмор поглядывали на часы: было уже поздно. Отец разглядывал свои ботинки. Я чувствовал, что Тереза поставила правильный диагноз, и не мог оторвать взгляда от его затылка. Там пряталось нечто, распространявшее вокруг себя разрастающиеся клетки, хаос нейронов.

«Призрачная частица, — подумал я. — Она ждала там все это время».

29

Всю первую неделю апреля 1988 года я мучился, не решаясь рассказать отцу о его болезни. После того вечера я несколько раз звонил домой и чуть не сказал все маме. Я убеждал себя, что она должна это знать. Но как только она принималась жаловаться на жизнь с отцом — то он ходит по гостиной глубокой ночью, то из его кабинета гремит на весь дом этот невозможный джаз, то пьет молоко прямо из упаковки, без стакана, — я откладывал разговор до личной встречи. Мне казалось, что я обязан сказать все ему лично.

Перед Пасхой родители и Уит решили отвезти нас с Терезой в недавно открывшийся в Де-Мойне новый планетарий. Мы ехали на машине целый час, чтобы увидеть, как по внутренней поверхности купола движутся планеты и звезды.

Уит, который довез нас туда по шоссе I-80, говорил, что планетарий — это такая «звездная часовня». Поездка была, разумеется, его идеей. Я сидел впереди, рядом с ним, а Тереза — сзади, между моими родителями. По дороге они расспрашивали ее о планах на каникулы и обсуждали необыкновенно холодную погоду. Тереза той же ночью улетала в Чикаго, к своей семье.

Часам к четырем мы добрались до центра Де-Мойна. Небо было скрыто выцветшими облаками. Город разукрасили к Пасхе: на витрине хозяйственного магазина выстроились корзины с цветами, в мексиканском ресторане мигала иллюминация. Семейная пара с детьми рассматривала витрину универмага. Уит, стоя на светофоре, просигналил им и помахал рукой. Отец семейства помахал в ответ. Некоторое время мы ездили кругами по центру, пытаясь отыскать планетарий. Уит успокаивал нас тем, что он туда звонил и что это учреждение точно существует и сегодня работает.

Наконец мы припарковались возле методистской церкви. Наискосок от нее и обнаружилось здание планетария: старый кинотеатр, крышу которого заменили на алюминиевый купол. Металлический пузырь, возвышавшийся над зданием постройки 1920-х годов, выглядел очень странно. Мы купили билеты в старомодной кассе-будочке, и нас провели внутрь. Народу было довольно много, в основном родители с маленькими детьми. В холле располагался буфет, в котором продавали попкорн. Мы с Терезой переглянулись: прекрасное развлекательное заведение для дошкольников. Уит выстоял очередь и притащил два ведерка попкорна.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 44

Страница

— Говорят, они тут показывают Большой взрыв! — объявил он, вручая одно из ведерок Терезе. — Такое без попкорна смотреть нельзя, правда, ребятки?

Когда он отошел к отцу, Тереза сказала мне вполголоса:

— Твой родители чуть не усыпили меня своими разговорами.

В другое время я, наверное, нашел бы эти слова забавными и в ответ воспроизвел бы, например, монологи Уита о космосе, но сегодня ее реплика показалась мне грубой. Я заподозрил, что для Терезы люди перестают существовать после того, как она определяет их диагноз. Неужели она воспринимает окружающих всего лишь как «пораженные легкие из Талсы» или «дырявая печень из Джерси-Сити»? Я взял из ведерка горсть попкорна и отвернулся от Терезы.

Зал планетария оказался небольшим. На высокой платформе напротив друг друга стояли два ряда кресел, почти таких же, как в кино, но откинутых назад, чтобы легче было смотреть вверх, на внутреннюю поверхность купола. Посетители занимали места. Все это время откуда-то сверху доносилась тихая, какая-то неземная музыка. Я сел рядом с отцом: я еще не знал, когда именно я скажу ему то, что должен был сказать, но держался к нему поближе. Отец с облегчением положил голову на подголовник кресла: было видно, что он уже устал. Я попытался завязать с ним разговор и в какой-то момент почувствовал, что смотрю на мир его глазами. Мне, как и ему, хотелось без всяких мыслей уставиться в белый потолок и ждать, когда там появятся созвездия, а вместо этого приходилось поддерживать разговор. В чем была причина такого состояния? В тяжести, которую он носил в голове? Или просто ему было интереснее с самим собой, чем с другими людьми?

— Как дела у тебя в университете? — спросил я.

Он чуть повернул ко мне голову и ответил:

— Нормально. Сейчас читаю курс по квантовой механике. Студенты неплохо соображают.

Отвечая, он как-то сжался, словно мой вопрос поменял нас ролями, и теперь не я, а он был ребенком, обязанным отвечать на вопросы взрослых. Он вытянулся в кресле, положил ногу на ногу и спросил:

— А у тебя-то все в порядке?

— Да, все отлично.

— Последний год в школе. Дальше надо в университет поступать.

— Я отослал документы. Скоро пришлют ответы.

— Они часто отвечают наобум.

Повисла пауза. Потом он сказал:

— Ты меня извини за то, что я наговорил в тот вечер. В конце концов, это твоя память и ты можешь делать с ней все, что хочешь.

Конечно, он вовсе так не думал, а всего лишь повторял мамины слова.

— Вообще-то, я не собирался пересказывать сериал, — сказал я. — Это как-то само собой вышло. Для моего мозга эти сериалы вроде конфет — пища любимая, но вредная.

Музыка начала стихать, а свет — тускнеть. По мере того как сгущалась темнота, на потолке высвечивалось все больше пятнышек. Наконец масса светящихся точек превратилась в Млечный Путь, и у нас над головами развернулась картина звездного неба. Глубокий, как у священника, голос объявил:

— Такова наша Вселенная сейчас. Но она не всегда была такой…

Над нами на огромной скорости пронесся астероид. За ним посыпался метеоритный дождь. Заклубились облака, а затем все исчезло, и осталась только одна сияющая точка.

— Так было непосредственно перед Большим взрывом, — объявил голос.

Отец, чуть повернувшись ко мне, шепнул:

— Первая водородная бомба.

Диктор рассказывал о взрыве таким тоном, который больше подошел бы фильму о Второй мировой войне.

— …противостояние этих сил привело к катастрофическим событиям, — звучал голос диктора.

На небе возникла бело-оранжевая вспышка, и от нее стало распространяться голубое пятно: это материя начала заполнять пустоту.

— Сжатые газы… азот… углерод… Наконец на одной из охладившихся частиц появилась жизнь…

Музыка переменилась: зазвучали арфы и лютни, дружно запели птицы. Я посмотрел на Уита. Он сидел открыв рот и не моргая глядел в небо. Его правая рука так и осталась, забытая, в полном ведре попкорна.

У меня было много возможностей рассказать отцу о зловещей опухоли, образовавшейся у него в голове. Например, я мог сделать это прямо здесь, в планетарии: рассказать в тот момент, когда нам показывали, как сверхновая звезда превращается в звездную пыль, — в этом было, пожалуй, даже что-то поэтическое. Но я продолжал молчать, и мы не отрываясь следили дальше за историей нашей Вселенной.

После окончания шоу мама и Тереза направились в туалет, а мы с Уитом и отцом остались ждать их в холле. Я выразительно посмотрел на Уита, и он почувствовал, что со мной что-то происходит. Придумав какой-то предлог, он извинился и направился к парковке. Отец рассматривал плакат следующего сеанса: «ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ».

— Ну как? — спросил я. — Тебе понравилось?

Он пожал плечами:

— Слишком громко и слишком ярко. Факты по большей части искажены. Но весьма занимательно.

— А мне очень понравилось. Я, кажется, понял теперь, почему ты так любишь физику.

— У них тут голливудская физика, — усмехнулся он.

приблизительное число нейронов в головном мозге: сто миллиардов

Мы подошли к уже закрытому буфету.

— Мне надо бы поговорить с тобой, сынок.

— О чем?

— Ну… Я знаю, что не всегда проявлял интерес к твоей жизни.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, а сам подумал: «Неужели это вертящееся небо со звездами что-то в нем вдруг изменило?»

— Ну, я не всегда замечал то, что следовало замечать.

— Ничего страшного. Я знаю, что ты всегда был занят важными вещами…

Отец положил мне руку на плечо и сказал:

— Мне очень нравится Тереза. Вы с ней составите отличную команду.

Так мог бы сказать Уит: «команда» — словечко из его лексикона. Но чувства отец выражал свои. Он оперся о буфетную стойку. Возле открытой кассы лежал большой мешок с нераспроданным попкорном. Отец удивленно посмотрел на него и сказал:

— Ничего себе! Значит, каждый может унести домой оставшийся попкорн?

Он говорил с интонацией, которая появлялась у него в больницах и супермаркетах — там, где он сталкивался со странными вещами, имевшими отношение к чужим жизням или к экономике. Его мог поставить в тупик неоновый свет в проходе между магазинными полками или чистый бинт на ране. Люди заболевали, и им требовалось лечение; кто-то подбирал нераспроданный попкорн в кинотеатрах — моему отцу такие вещи казались тайнами мироздания, гораздо более загадочными, чем деформация времени.

— Ты ей тоже нравишься, — сказал я.

— Ну и отлично.

— Ага.

Он потер голову и пожаловался:

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 45

Страница

— Болит все время. Когда-нибудь я вместо завтрака сделаю сам себе лоботомию.

Я посмотрел в ту сторону, где были расположены туалеты, и увидел, что мама и Тереза медленно идут в нашу сторону. Они глядели на нас.

— Тереза увидела что-то у тебя в голове, — сказал я. — То, от чего она болит.

Отец стоял неподвижно, спиной к приближающейся маме.

— Понятно, — сказал он. Помолчав, он спросил: — А скажи, вот этот ее талант, он… как бы… эмпирический?

— Во всяком случае, она поставила диагнозы десяткам людей.

— Да, я знаю. Что-то в этом есть. Ты знаешь, Натан, как это ни печально, но я должен признать: я чувствую эту штуку. Как будто кто-то просунул палец мне в череп. Это, конечно, не научный подход, а всего лишь ощущения больного. Я ведь болен?

Значит, он догадывался.

— Это опухоль, — сказал я.

Он сжал губы и чуть кивнул:

— Ясно. Это то, что Уит называет «ёперный театр».

— Она большая, — сказал я тихо, — размером со сливу.

Отец почесал в затылке, потом сунул руку в карман и вытащил оттуда ключи на цепочке и кучу мелочи. Отделив монету в двадцать пять центов, он внимательно осмотрел ее, словно пытаясь определить точный размер, и сказал:

— Такая величина мне кажется более реальной. Слива — это, пожалуй, чересчур.

Я чувствовал, что могу сейчас разрыдаться.

— Да, плохо дело, — заключил отец.

Он не спеша высыпал монеты обратно в карман. Подошли мама и Тереза. Отец оторвал взгляд от земли и посмотрел на маму. Я взял Терезу за руку и двинулся к выходу. Мы распахнули стеклянные двери и вышли на воздух. Уже смеркалось. Людей, рассматривавших витрины, больше не было видно. Я обернулся и увидел, что родители все еще находятся у пустого буфета. Отец опирался о стойку, а мама, стоя спиной ко мне, застегивала пуговицы на кофте. Вокруг них создавала ореол розовая неоновая реклама попкорна. Отец смотрел в пол и перебирал мелочь в кармане — по-видимому, пытался подобрать нужные слова. Наконец он оторвал взгляд от ковра и что-то сказал. Мама вздрогнула и отшатнулась от него. Мимо них проходили люди, надевая на ходу свои пальто, доставая ключи от машин, но мне казалось, что они движутся заторможенно, словно до сих пор не избавившись от головокружения, вызванного вращением звездного неба.

30

Болезнь прогрессировала. Опухоль неумолимо проникала в мозг. Она поражала сразу обе основные части мозга — и ствол, и кору. Сами по себе кластеры клеток соединялись медленно, по дюйму в десятилетие, но, если бы хирург решил тронуть опухоль, она начала бы стремительно расти. Снимки получались расплывчатыми и пятнистыми: злокачественное напоминало облако с нечеткими краями или темный завиток спирали. Операция была невозможна: опухоль проникла уже слишком глубоко в мозг. Отец жаловался на слепые пятна в поле зрения и на онемение пальцев.

Некоторое время после установления диагноза он еще мог заниматься наукой и преподавать. Но потом все кончилось в один день — так иногда моментально наступает зима. Его задумчивость, его постоянные размышления о природе вещей, его записи на листочках — уравнения с греческими буковками, выражающие отношения между энергией, силой и моментом, — все это разом исчезло.

По мере того как опухоль увеличивалась, отец превращался в какую-то пародию на самого себя. Раньше он был инертен и молчалив, теперь стал беспокойным и саркастичным. Он много говорил, то и дело противореча самому себе, и обнаружил способность радоваться чужому несчастью или жестокости. Мама запретила ему читать газеты и слушать новости по Национальному общественному радио, потому что не могла выносить его реакций на сообщения о вооруженных ограблениях или падениях самолетов.

— А их кто-нибудь просил садиться в этот самолет? — спрашивал он и тут же отвечал сам себе: — Нет. Значит, считайте, что они подписали договор с суперсимметричным основным состоянием.

До развития опухоли у него были, конечно, странности и причуды, но они принадлежали, так сказать, и к ньютоновскому, и к квантовому мирам. Во всяком случае, они вызывали скорее симпатию. Теперь же он стал склонен к шуткам и обвинительным речам, исполненным какого-то язвительного космического остроумия.

Эти изменения произошли всего лишь за какой-то месяц. Вернувшись домой после поездки в планетарий, отец прошел кучу обследований. Вскоре мама позвонила мне и попросила вернуться домой.

— Нам надо готовить себя к тому, что мы скоро с ним простимся, — сказала она.

Я прибыл в родной город на ночном автобусе, уже после полуночи. Шел дождь, было ветрено. Родители сидели в машине на парковке возле автовокзала. Отец спал на переднем сиденье, завернувшись в одеяло. Мама вышла из машины и помогла мне положить вещи в багажник.

— Почему вы не уехали домой? — спросил я. — Автобус ведь опоздал на целый час.

— Твой отец не захотел. Он уснул всего несколько минут назад.

Закрыв багажник, она обняла меня. Мы сели в машину. Воздух в ней был спертый, пахло гигиенической пудрой, которой пользовался отец. Я хотел опустить стекло, но потом передумал. По радио тихо журчала классическая музыка. Мне вдруг захотелось, чтобы здесь оказался Уит: очень не хватало его вечной бодрости. Мы проехали пятнадцать миль до дому, ни разу не превысив ограничение скорости. Думаю, дело тут было не только в скользкой дороге: такой исключительной осторожностью мама оберегала нас от несчастий. Медленной ездой она как бы указывала на то, что нельзя больше рисковать, нам теперь надо быть осторожными всегда: и когда проезжаем короткий отрезок пути до дому, и когда поджариваем хлеб в тостере, и когда вылезаем из ванны. Жизнь совсем разладилась.

Когда мы добрались до дому и въехали в гараж, я разбудил отца. Он вздрогнул и открыл глаза.

— Ты меня испугал! — сказал он.

— Приехали, — объяснил я.

Он разрешил мне взять его одеяло, но сердито отвел мою руку, когда я попытался помочь ему выбраться из машины. Мы прошли на кухню.

Дом сразу показался мне родным и знакомым. Я принюхивался к восковому запаху старой мебели, рассматривал коралловые корешки книг на полках. Мы сели за кухонный стол, и мама принялась заваривать чай.

Отец расположился в деревянном кресле-качалке и стал массировать ступню.

— Кости болят прямо как зубы, — пожаловался он.

— А как ты вообще себя чувствуешь? — спросил я.

— Как долбаный принц, — неожиданно выругался он.

— Следи за своим языком, — сказала мама, не отрываясь от своего дела.

— Извини. Я не собираюсь ругаться, оно само как-то вырывается. Хотя, если честно, мне понравилось ругаться. Раньше никогда этого не делал, а теперь то и дело тянет. А тебя не тянет, Натан?

— Ну, иногда бывает… Но очень странно слышать, как ты ругаешься.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 46

Страница

— Врачи говорят, это может быть от лекарств, — заметила мама, поставив на стол чайник.

Отец помолчал, о чем-то размышляя, а потом обратился ко мне:

— Не хочешь позаниматься тригонометрией?

— Ты знаешь, я немного устал. Может, отложим до утра?

— А как насчет интегралов?

— Нет, спасибо. Я хочу спать.

— Это не дом, а какой-то морг, — вздохнул отец. — Скука смертная. Если что-то здесь происходит, то только у меня в голове.

— Погоди, может, завтра займемся нашим телескопом, — сказал я.

самая тусклая из известных науке звезд — это звезда rg 0050 2722 в созвездии скульптор

— Звезды — это история Вселенной, — сказал отец.

Мама разлила чай и сказала:

— Я пойду наверх. А вы, мальчики, не забудьте проверить, закрыта ли на ночь дверь.

Когда она ушла, я почувствовал себя брошенным. Я теперь не знал, что надо говорить. Отец рассматривал больную ступню.

— Как дела в институте? — спросил он.

— Нормально.

размер черной дыры зависит от массы коллапсировавшей звезды

— Это хорошо. На следующий год надо поступать в университет. Дело серьезное.

Я кивнул. Отец уже осматривал кухню — так внимательно, как будто пришел покупать этот дом. Потом он сказал:

— Знаешь, у некоторых мозг устроен так, что может работать только в двух состояниях: сон или озарение. И это правильно. Вот взять Ньютона. Он всегда думал о своих уравнениях. Как-то раз он давал званый ужин и оставил гостей за столом, а сам спустился в погреб за вином. Он целый час не возвращался, гости пошли за ним и обнаружили, что он пишет формулы пальцем на пыльных винных бочках. Я вот в последнее время думаю: а может, он был не вполне нормальным? Кстати, он умер девственником. Надо обсудить все это с Гиллманом. Как он там поживает?

— Передает тебе сердечный привет.

— Мне сейчас нужно нечто большее, чем привет. А как поживает мать Тереза?

Я ответил не сразу:

— У нее все в порядке. А почему ты ее так называешь?

— Ну, она же спасает людей, разве не так? Вот меня, например, спасла. Назвала вещи своими именами. Сказала тебе, что в бройлере запекается небольшое яблочко, и все стало на свои места.

— А ты что, не хотел бы этого знать?

Он покачался в кресле, размышляя над этим вопросом:

— Я-то, наверное, хотел бы, а вот твоя мама — вряд ли. Она бы предпочла, чтобы я поругался пару месяцев, а потом вдруг как-нибудь неожиданно, за завтраком, отдал концы — и все. Она умеет бороться с трудностями, но только когда они уже позади.

Я посмотрел в окно: там совсем стемнело, деревья в саду почти невозможно было различить.

— Ах, извини, — спохватился отец. — Я все говорю и говорю. Отправляйся в кровать. Сам-то я спать не могу.

— А что ты будешь делать тут, внизу, ночью?

— Со спичками играть не буду, не волнуйся, — усмехнулся он. — Моя болезнь — это не Альцгеймер. Попробую порешать задачки по тригонометрии вот на этой миллиметровке. Все как в старые добрые времена. Но я уже знаю, надолго меня не хватит. Скоро разозлюсь на себя за то, что не могу сконцентрироваться, и поднимусь наверх. Спокойной ночи! Хорошо, что ты вернулся. Уит заедет сюда утром. Мы ему приготовим настоящий завтрак астронавта. Лунные оладьи с кратерами.

Я встал. Мне хотелось обнять отца, чтобы защитить его несчастные нейроны. Но он даже не поднял головы. Ему явно хотелось, чтобы я ушел. Я поднялся в свою спальню. Мама постелила мне старое белье, которым я пользовался еще в детстве: на нем были картинки с Суперменом. [62] В комнате висели плакаты с изображением динозавров и хронологией каменного века; на столе располагался набор юного химика; к потолку была привешена модель Солнечной системы. Все напоминало о счастливых временах.

Я выключил свет и лег в постель. Дом был заполнен звуками. Внизу потрескивали дрова в камине. Завывал ветер, и оконные рамы трещали под его напором. Я закрыл глаза и услышал внизу, в кухне, шаги отца. Мне представилась опухоль — шишковатая, цвета мрамора. Я и раньше иногда представлял в образах те болезни, которые диагностировала Тереза, все эти бугры, ушибы, язвы и тромбы. Рак горлавиделся мне стариком в длинном непромокаемом пальто, с серым, как у попугая, языком. Аневризма была немолодой нервной женщиной, старавшейся держаться незаметно, как карманник. А как выглядел рак мозга? Я позволил этим словам покружиться в моей голове, а потом остановил их и стал разглядывать. Это был, несомненно, человек жадный и грубый. Толстый мужик, обедающий в каком-то ресторане со шведским столом. Он уже в двенадцатый раз подходит к подносам с едой, сохраняя невозмутимое выражение лица.

Еще до того, как Уит подъехал к завтраку, я поговорил по телефону с Терезой. Она недолго пробыла в Чикаго и уже вернулась в институт.

— Все передают тебе привет, — сказала она.

— Неправда. Кэл и Дик не здоровались, даже когда я жил там, — ответил я.

— Ну ладно-ладно. Я просто хотела сделать тебе приятное. Как твой отец?

— Он совсем на себя не похож. Вчера вечером стал вдруг ругаться.

— Люди часто меняются перед смертью.

Мы замолчали. Я слышал ее дыхание на том конце провода.

— А ты уверена, что он скоро умрет?

— Я не то хотела сказать. Я имела в виду: у больных часто меняется характер.

— Мама думает, что он стал таким странным от лекарств.

— Нет, не в этом дело. Просто у них проступает темная сторона личности. А когда ты вернешься? Мне тут совсем не с кем выпить.

Шутка прозвучала совсем не смешно.

— Пока не знаю, — ответил я.

Мы снова замолчали. Я не знал, что сказать, а она ждала и молчала — может быть, опасалась снова ляпнуть что-то не к месту. Институт казался мне каким-то иным, далеким миром.

— Я тебе позвоню, — сказал я.

— Ладно, — ответила она тихо. — Пока.

Уит приехал к завтраку, и атмосфера в доме сразу разрядилась. Астронавт стал теперь талисманом, приносящим счастье и отводящим беды от нашего семейства. Всем он был нужен: мама закармливала Уита оладьями с шоколадной крошкой, отец просил у него совета по финансовым вопросам, а также насчет адвокатов и завещаний, а я пытался расспросить о том, как надо спать с женщинами. После последнего холодного разговора с Терезой мне нужно было как-то встряхнуться.

— Значит, слушай, — учил меня Уит. — Если ты во время «вау» чувствуешь, что дело движется к концу, попробуй посчитать про себя. Или мысленно пробеги все базы.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 47

Страница

— Может, лучше поговорить? — спросил я.

— В смысле? Поговорить или что-нибудь сказать? — переспросил он.

— Ну там обменяться парой реплик.

— А… Ну, это делу не повредит.

О сексе Уит говорил так же, как о спорте или о космосе, — с благоговением верующего. В его сознании эти три темы были взаимосвязаны и подразумевали друг друга. Разговаривая о сексе, он обязательно сравнивал его с бейсболом, а космос, как нечто огромное и непознанное, неизменно приводил ему на ум все тот же секс. А я, слушая его, гадал о том, когда же и мне доведется узнать это. Невинность казалась мне проявлением посредственности, несмотря на то что гениальный Ньютон так и умер девственником.

После завтрака мама принялась мыть посуду, а мы с отцом и Уитом вышли в сад. Только что прошла снежная буря, яблони склонялись под тяжестью снега, и мама заставила отца надеть пальто и шерстяную шапку. Мы дошли до маленького холма на краю нашего участка. Уит расхваливал своего адвоката.

— Джо — отличный малый, — говорил он. — Развел меня — пальчики оближешь. Ей достались дом и машина, а мне — все акции, ценные бумаги и космические деньги.

— Как-как? — переспросил я.

— Пенсия от НАСА, — пояснил Уит.

— Ладно, я ему позвоню, — кивнул отец. Он посильнее запахнулся в пальто, поднял воротник и сказал: — Ну и холодина! Кто это придумал — пойти гулять? Сын, ты?

— Можем пойти назад, — сказал я.

— Хочешь — садись ко мне на закорки, — предложил отцу Уит.

— Ни за какие корки и коврижки. Только своим ходом.

Мы повернули к дому. Я поглядывал на отца: лицо его было бледно, как у страдающего морской болезнью. Он говорил, что лекарство, которое он принимает, имеет вкус, какой, наверное, был у ртути. На полпути ему пришлось остановиться передохнуть. Он прислонился к старой кривой яблоне, засунув руки в карманы пальто, посмотрел по сторонам и кивнул, словно соглашаясь с тем, что саду тоже приходится нелегко. Потом взглянул на меня. Мне показалось на секунду, что вот сейчас он заговорит со мной искренне, расскажет, о чем думает, чего боится, и этот момент надолго останется потом в моей памяти. Вместо этого он отвел взгляд и сказал:

— Ужасно хочется жареной курятины, а твоя мама не разрешает. Подумать только: у меня в голове опухоль размером с грейпфрут, а она отказывается как следует зажарить куриные крылышки. Говорит, что это плебейская еда.

Голос его печально замер.

— Давай я тебе принесу потихоньку от нее, — предложил Уит.

— Нет, она почувствует, — покачал головой отец. — Мышь в этом доме пукнет — она сразу чувствует.

Я засмеялся, а потом сказал:

— Давай мы тебя отвезем в ресторан, где подают жареную курицу. Я даже знаю одно местечко на окраине города.

— Хорошо, мы устроим там Тайную вечерю. Но только курица обязательно должна быть острой.

Отец был прав, мама действительно презирала «плебейскую еду». Она могла приготовить мясной рулет, но ни в коем случае не гамбургер; жареные куриные палочки — но не просто жареную курицу. Отцу становилось хуже, она проводила все время с ним, забросив свой «Леварт», и ее кулинария из экзотической постепенно превращалась в раннюю американскую. Это была традиционная кухня Новой Англии: отварное мясо, хлебный пудинг, густая похлебка, запеченная треска, запеканка — пища пуритан, боявшихся оскорбить Господа чем-нибудь роскошным. Блюда подавались с белыми льняными салфетками, а посреди стола ставилось украшение из засохших цветов. Отца явно угнетала атмосфера таких обедов. Думаю, он втайне мечтал о пыльной однокомнатной квартире, в которой вечно звучит музыка Джона Колтрейна, а подоконник уставлен рядами банок из-под консервированного супа. Я думаю, что такой образ жизни представлялся ему более честным ввиду скорой кончины: мамины обеды как бы пытались заговорить смерть простотой и праведностью прежних времен.

И вот в один прекрасный день мы с Уитом, рискуя навлечь на себя гнев мамы, буквально похитили отца, чтобы накормить его жареной курятиной. Но нам следовало вовремя вернуться домой: надо было успеть к торжественному ужину, который мама устраивала по случаю моего приезда. Выехали мы около полудня. За рулем сидел Уит. Мы направились в один из пригородов, где никто из нас раньше не бывал: рабочий район между старым шоссе и железной дорогой, по которой когда-то везли грузы из Дулута. На небольшой улочке теснились закусочные и магазины «24 часа». У мастерской таксидермиста оставались незанятыми места для парковки. Напротив высились развалины старого склада с заколоченными окнами и покрытыми граффити стенами.

— Отлично! Получим здесь пищевое отравление! — кивнул отец.

Я начал уже немного привыкать к его язвительным и туповатым шуткам.

— Нет, ты не врубаешься, — покачал головой Уит. — Формула такая: чем хуже выглядит рыгаловка, тем лучше там жарят кур.

— Понятно, — улыбнулся отец. — Значит, ты открыл новый закон Ньютона.

Забегаловка представляла собой выкрашенную в светло-оранжевый цвет деревянную будку. Над ней мигала неоновая вывеска, на которой светились не все буквы: «КУРИНОЕ БАРБЕКЮ И РЕБРА И БАР».

Я показал Уиту место, где можно припарковаться, и мы оставили наш «олдсмобиль» между двумя пикапами — «шевроле» и «фордом». Внутри пришлось подождать, пока освободятся места. Закусочная была набита битком: строительные рабочие, обслуживающий персонал из колледжа, таксисты, работники местной фабрики. К обеденному залу примыкал бар с узкой стойкой и высокими деревянными табуретами. Там стояли биллиардный стол и музыкальный автомат, на стене висело чучело большого окуня. Я спросил у отца, где бы он хотел сесть.

— Вон там, в гуще событий, — показал он на прокуренный бар.

Мы вошли туда. Я, само собой, не выглядел человеком, которому уже исполнился двадцать один год, и потому не мог посещать бары, но тут, похоже, никому не было до этого дела. Бармен с туповатым лицом только раз глянул в нашу сторону, когда мы заняли столик возле музыкального автомата.

Стали читать меню.

— Итак, Сэму курятину, это ясно, — сказал Уит. — Я тоже, пожалуй, погрызу крылышки. А ты что будешь, Натан?

— И я то же самое.

Бармен, словно спохватившись, подошел, чтобы вытереть со стола, а потом принял заказ. Когда он уже уходил, отец крикнул ему вдогонку:

— Еще три пива, пожалуйста!

Бармен критически оглядел меня и спросил:

— А ему есть двадцать один?

— Как раз сегодня исполнилось, — ответил отец. — Мы празднуем его день рождения.

Я порадовался тому, что отец так быстро среагировал, — значит, он чувствовал себя лучше. Но с другой стороны, было в этом и что-то странное: он никогда так не лгал.

Бармен еще раз критически оглядел меня и спросил:

— «Миллер» или «Будвайзер»?

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 48

Страница

Взрослые переглянулись и поморщились. Я вспомнил, что их объединяло общее увлечение: они много времени провели в подвале, совершенствуя самодельные сорта светлого пива.

— Ладно, тащи «Будвайзер», — решил Уит.

Принесли крылышки и пиво. Мы ели и пили в полном молчании. Когда пиво кончилось, отец заказал еще по бутылке. Я удивился: неужели он хотел напоить нас допьяна? Щеки его разгорелись, он с сердитым видом косился на музыкальный автомат, из которого несся тяжелый металл. Я разбирал отдельные фразы песни: «Ты была заводной деревенской девчонкой… А ну заглоти меня, детка…»

Когда началось гитарное соло, отец вздрогнул.

— Натан, тебе нравится такая музыка? — спросил он. — Это что, такое… веяние времени?

У него осталась пивная пена на верхней губе.

— Ну, не то чтобы нравится… — ответил я.

— Как эта фигня называется? — спросил Уит.

— Тяжелый металл.

— Металл! — рассмеялся отец. — Свинец или золото. Значит, это и есть самая продвинутая музыка. А знаете, что получится, если переложить на музыку квантовую теорию?

— Ёперный театр! — тут же выдал Уит.

— Мне кажется, рэп, — сказал я.

— Ответы неверные, — заключил отец. — Получится звук казу, [63] звучащего в лесу.

— Ты что, выпил лишнего? — спросил я, не скрывая удивления.

Отец, склонив голову набок, дослушал скрежещущее гитарное соло до заключительного аккорда, а затем поднял указательный палец и сказал:

— Вот, слышали? Это была эякуляция. — И он зажал себе рот, сдерживая смех.

— Сэм, держи себя в руках! — сказал Уит.

— Сын, скажи мне, — продолжал отец, не слушая его, — а кто в этом тяжелом металле Телониус Монк?

Я отхлебнул пива и ответил:

— Думаю, там таких нет.

— Вот, видите, — удовлетворенно заключил отец, макая куриное крылышко в соус для барбекю. Затем он отправил крылышко в рот, оставив каплю соуса у себя на груди. — А, черт! Я ранен! — вскричал он, пытаясь оттереть красное пятно.

Мы рассмеялись, и этот смех эхом отозвался у меня в голове, а потом заполнил и оживил весь бар. Я обнаружил, что слышу звуки бильярдного стола, хотя на нем никто не играл: удар кием и стук шаров друг о друга.

— По всей видимости, я пьян, — сказал отец, поднимая кружку. — Такой опытный пивовар мог бы быть повыносливее.

Уит, держа бутылку «Будвайзера» обеими руками, начал отсчет, как перед стартом ракеты:

— Пять, четыре, три, два, один, зажигание. Поехали!

Он осушил бутылку одним глотком и тут же пустился в космические воспоминания:

— Вы, ребята, тут живете и даже не понимаете, как вам повезло. Там, наверху, любая мелочь становится проблемой. Вот как вы думаете: можно в условиях невесомости поссать по параболе? Да ни за что, мать ити! А какое это удовольствие! Я, когда еще жил с Нэнси, бывало, выйду с утра в сад и давай ссать по параболе на ее коллекционерские розы… Но это не со зла, вы же понимаете.

Отец поморщился.

— Вот пожалуйста, — сказал он, обращаясь ко мне. — Самое заветное желание у человека — пописать в саду. Наш Уит просто неандерталец в скафандре. Уит, скажи, ты часто в космосе мастурбировал?

Пошутив, он сам засмеялся резким, дребезжащим смехом. Одному богу было известно, что происходило в его голове — какие-нибудь химические реакции с участием лекарств и пивного хмеля. Такую реакцию, наверное, можно было записать в виде формулы, типа фотосинтеза, и тогда его поведение получило бы объяснение. Глядя на этого болтливого человека с его вульгарными шуточками, я испытывал странное чувство: сожаление об отце, которого у меня не было. Вот такой человек мог бы научить меня играть в бейсбол. Он отпускал бы сальные остроты, завидев на улице симпатичную девушку. Он защищал бы меня от пуританских запретов со стороны матери. Говорил бы ей: «Синтия, а может, надо не кричать, а дать парню побольше свободы?»

Уит, хитро улыбаясь, макнул куриное крылышко в соус. Похоже, ему было важно, чтобы победа в словесном поединке осталась за ним.

— В этом деле своя физика, — сказал он. — Без силы тяжести, я тебе скажу, с этим не всякий справится. Но на Луне, говорят, еще труднее.

Отец не улыбнулся. Лицо его вдруг вытянулось, и он уставился на клеенчатую салфетку, лежавшую перед ним на столе. На ней был изображен цыпленок, убегающий от здоровенного мясника с ножом.

— Я хочу еще выпить, — сказал он, жестом подзывая бармена. Когда тот подошел, отец спросил: — У вас есть скидки для смертельно больных?

Слово «больных» было серо-стального цвета.

Тупое лицо бармена не выразило никакого удивления.

— Скидки только для пожилых, — сказал он, вытирая со стола. — Есть кто старше шестидесяти пяти?

— Понятно, — выдохнул в ответ отец.

Бармен забрал пустые тарелки и вернулся на свое место смотреть футбол по укрепленному на стене телевизору.

— Может, хватит пить? — спросил Уит у отца.

В ответ тот отхлебнул из бутылки и сказал:

— Есть одна вещь, которую я бы хотел сделать, прежде чем умру. Вы мне ничего не должны, но, если бы помогли, я был бы страшно благодарен.

— Какая вещь? — спросил Уит.

число слоев в головном мозге человека — шесть

— Что бы ты хотел сделать? — присоединился я.

И снова я попался в ловушку, подстроенную моим воображением: принял отца за нормального человека с нормальными предсмертными желаниями — совершить полет на «Конкорде» или нырнуть с аквалангом где-нибудь на Большом Барьерном рифе.

Он наклонился к нам поближе и сказал:

— Побывать на Стэнфордском ускорителе. Хочу еще раз увидеть туннель. И если получится, попытаться в последний раз получить призрачную частицу. Есть одна идея, как ее найти…

— А пустят тебя туда? — усомнился Уит. — Ты же в проекте с ними больше не участвуешь.

— Ну, мы используем старые связи. Ничего, никто не осудит. Как вам? Съездили бы втроем в Калифорнию на машине. Я знаю там недорогие гостиницы…

— Ага, знаю, с континентными завтраками, — подхватил Уит.

Я вообразил, как Уит ведет «олдсмобиль» и иногда, чтобы отдохнуть, дает мне порулить. Отец спит на заднем сиденье. Мы пересекаем Средний Запад. Конечно, мама ни за что бы на это не согласилась, но я видел, как хочется этого отцу. Неизвестная науке частица — для него это было почти то же, что для других людей Господь Бог.

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 49

Страница

Когда мы допили пиво, Уит настоял на том, что он за всех заплатит. Отец с трудом встал со стула. Он подошел к бармену и многословно поблагодарил его. Потом пожал этому парню руку. Раньше я несколько раз был свидетелем того, как отец стоял и думал о своем, не видя протянутой ему руки, — словно дикарь, которому непонятен этот жест. На этот раз он не только пожал руку бармену, но даже сказал ему добрые слова:

— Отличный у вас бар. Вы меня извините, что я так напился. Я совсем не жилец на этом свете, вы, наверное, поняли. Меня зовут Сэмюэль Нельсон.

Когда мы пришли на парковку, Уит помог отцу забраться в машину. При этом он придержал его за голову, чтобы тот не ударился, — так делают полицейские, когда сажают преступника в патрульный автомобиль. Я сел с отцом на заднее сиденье.

— Ну, куда теперь? — спросил Уит, сев за руль.

— Домой, — ответил отец. — Туда, где моя жена скажет мне: «Дыхни», чтобы узнать, не пил ли я и не ел ли пищи, приготовленной вне дома.

По дороге отец опустил стекло со своей стороны, чтобы проветриться.

— Ты совсем хорош, — сказал я.

— Такое чувство, будто покалывает иголками по всей центральной нервной системе, — ответил отец.

— Хорош, как фортепьян, — подтвердил Уит.

В дом мы проникли через заднюю дверь, ведущую в кухню: таким образом мы надеялись избежать встречи с мамой. На улице уже совсем стемнело, и я понял, что мы в какой-то момент потеряли счет времени. Пахло запеченным мясом, и от этого запаха я сразу пришел в себя. На кухне были повсюду разбросаны сковородки и грязная посуда. Вдруг раздался голос мамы — и мы застыли на месте.

— Вы очень вовремя, — сказала она. — Я только что накрыла на стол.

Мама вошла в кухню и встала в дверном проеме. Выражение ее лица не сулило ничего хорошего. Уит поддерживал отца, а тот вращал глазами и глупо улыбался. Со стороны можно было подумать, что это бродяга, которого мы спасли где-то от смерти и привели к себе домой. Мама была одета в кельтскую юбку и свитер, на шее у нее блестело янтарное ожерелье. Она сложила губы в виде арки — это архитектурное сооружение означало крайнюю степень отвращения. У нее был вид пожилой матроны — дамы, которая может отмерить нужное количество муки на глаз, но тем не менее всегда пользуется мерной чашкой и которая считает, что традиции и создание сложных вещей из простых ингредиентов — самые большие радости в жизни. Она сурово оглядела нашу позорную троицу и спросила:

— Что это за мерзкий запах?

— Угадай из трех вариантов, — ответил отец. — А — домашнее пиво: Б — жареная курятина; В — запах тления. — Сказав последнюю фразу, он поморщился и добавил: — Извини, напился. Я попросил вот этих двоих свозить меня за город и накормить острыми куриными крылышками.

— Понятно. А я-то нарвала мяты в оранжерее, чтобы получше приготовить ягненка.

— Извини, пожалуйста, — потупил голову Уит.

— Это отвратительно! Стряпала с двенадцати часов. Ну все! Теперь я вам покажу, идиоты!

Ее щеки пылали от гнева. Я почему-то вспомнил про сестер Бронте.

— А что, я бы поел баранины, — неуверенно сказал отец, но тут же поправился: — Хотя, правду говоря, возможности человеческого желудка ограниченны.

Мама повернулась, чтобы скрыть подступающие рыдания, и, уходя, бросила нам:

— Можете теперь готовить себе сами!

самая длинная документально подтвержденная голодная забастовка имела место в тюрьме уэйкфилд в йоркшире и продолжалась 385 дней

Когда она ушла, мы, не сговариваясь, взглянули друг на друга. В глазах у всех читалось: что же мы будем есть, если она откажется готовить? Нельзя останавливать жизнь на кухне, это сердце нашего дома. Только запах свежеиспеченного хлеба связывал его с мирскими заботами, и только обильные обеды удерживали отца от окончательного отрыва от реальности.

— Да, плохо дело, — сказал Уит. — По голосу слышно, что она дошла до ножки.

— До ручки, — поправил отец.

— Ну пусть до ручки, — согласился астронавт.

— То есть это мы ее довели, — сказал я.

Все помолчали, а потом Уит заметил:

— А все-таки крылышки были улетные.

— Мне надо поспать, — сказал отец.

Было видно, как он устал. Мы с Уитом отвели его в комнату для гостей, в последнее время служившую ему спальней. Он жаловался, что мама ворочается, а потом ей обязательно надо поправить все простыни. Снимая с него ботинки, я увидел, что шнурки совсем истерлись, и сразу вообразил его растрепанную фигуру где-нибудь в университетском кампусе: вот он идет по гравийной дорожке и незавязанные шнурки волочатся за ним следом.

Уит пожелал всем спокойной ночи и направился к своей машине. Я же пошел искать маму: именно мне предстояло извиняться и пытаться загладить общую вину. Отец умирал, а Уит не был нам родственником. Все могло начаться с отказа готовить еду, а потом трещина стала бы увеличиваться, и скоро жизнь в этом доме превратилась бы в мучение. Я вышел из дому. Мама оказалась в оранжерее, примыкавшей к южной стене дома. Здесь она выращивала цветы и травы. Мы, наверное, были единственными в Висконсине, у кого зимой в оранжерее рос собственный базилик. Здесь висели мощные лампы, работало отопление, а с потолка свисал патрубок увлажнителя воздуха. Пару минут я наблюдал за ней через окно. Было совсем темно, светил только узкий, новорожденный месяц, и еще слабый свет исходил от обогревателей внутри оранжереи. Мама удаляла сорняки при помощи специальной лопатки, неровное стекло слегка искажало пропорции ее фигуры. Я открыл дверь, и на меня пахнуло влажным теплом.

— Быстренько закрывай! — прикрикнула мама.

Я плотно затворил за собой дверь. На горшках с растениями читались надписи: «щавель», «эстрагон», «настурция».

— Все садовничаешь? — спросил я.

— Представляешь, эти сорняки вырастают за одну ночь, — пожаловалась мама.

Слез у нее на глазах уже не было.

— Мы уложили отца в кровать.

— Он будет мучиться утром. Вы хоть понимали это?

Она стряхнула листья, прилипшие к руке.

— Он сам этого хотел.

— А если он захочет сделать себе инъекцию очистителя для труб, вы ему тоже позволите это сделать? — сердито спросила она, выдергивая какой-то сорняк из горшка с фиалками. Сорняк она держала двумя пальцами, брезгливо, как мышь.

— Прости нас, — сказал я.

Она поглядела на меня и отложила лопатку:

— Пятый раз уже пропалываю сегодня.

Я подошел поближе и встал рядом с ней. Мама была на целую голову ниже.

Помолчав, она сказала:

— Твоя двоюродная бабушка Беула, бывало, сушила тут цветки лаймов.

— Зачем?

Страница

Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит

Cтраница 50

Страница

— Это природное снотворное. Она заваривала их и пила перед сном. Думаю, у нее даже развилась от них зависимость.

— А ты тогда была маленькой?

— Да.

Она взяла бутылку с насадкой и обрызгала фиалки.

— Ты, наверное, чувствовала себя одиноко здесь, тогда… после аварии на железной дороге.

— Да. Но мы всегда были заняты.

— Жаль, что я не увидел твоих родителей.

— Мне тоже жаль, — ответила мама.

Она зачерпнула несколько чашек почвенной смеси из мешка и высыпала ее в горшок с цветами.

— Ты правда не будешь больше готовить?

— Посмотрим.

— Это будет нам наказание, да?

— Возмездие.

Она сжала губы, чтобы не улыбнуться.

— Но мы же тогда умрем с голоду, — сказал я. — Отец даже воду вскипятить не умеет.

— У нас столько еды в погребе, что можно продержаться целый год. А кроме того, я не думаю, мальчики, что попытка научиться обращаться с плитой принесет вам вред.

Снаружи по деревьям прошел порыв ветра.

— Натан!

— Что?

Она заговорила, не глядя на меня, словно обращалась к своим растениям:

— Твой отец скоро уйдет от нас. Нам надо готовиться к этому.

Она осматривала травинки, словно решая, какую из них срезать. Затем вдруг отбросила ножницы и обняла меня. Она снова плакала. Я чувствовал, как напрягаются ее плечи, очень сильные, потому что она каждый день плавала брассом в бассейне Молодежной женской христианской ассоциации. Мы простояли так долго. Я украдкой посмотрел из-за маминого плеча в окно оранжереи. За ним было совершенно темно.

31

В конце той же недели отец сбрил бороду. Теперь мне кажется, что именно в этот день он смирился с неизбежностью скорой смерти. Утром он целый час провозился в ванной, а потом вышел оттуда в кухню, чтобы продемонстрировать нам голое, покрытое царапинами от бритья лицо. Мы с мамой в это время ели овсянку: ее отказ готовить не продлился и одного дня. Отцу самой природой было предписано носить бороду, и он отрастил ее в двадцать лет. Есть мужчины, которые после бритья выглядят свежими, как бы заново родившимися, но отец не относился к их числу. Его лицо казалось сморщенным, маленьким, почти детским, а кроме того, создавалось впечатление, что он не выносит солнечного света. На это несчастное голое лицо было просто невозможно смотреть. Борода помогала ему скрыть печать смертного приговора: тот нездоровый цвет кожи, который бывает у онкологических больных.

Увидев отца, мама перестала жевать и прикрыла рот ладонью. Отец улыбнулся широкой хулиганской улыбкой. Этим он как бы предупреждал нас о том, что не намерен провести свои последние дни в тихом страдании.

— Вот как я на самом деле выгляжу, — объявил он.

— Куда ты дел волосы? — спросила мама.

— Выбросил, к черту, — ответил он, по-прежнему улыбаясь. Он потрогал нижнюю челюсть, как трогают рубец от раны, и спросил: — Ну, как я вам?

— Выглядишь совсем иначе, — сказал я. — Несомненно, в твоей внешности произошла значительная перемена.

— Говоришь прямо как я, — заметил он, присаживаясь к нам за стол.

Я никак не мог отвести взгляда от царапин на его подбородке.

— Дорогая, — сказал отец, — я хотел бы кое о чем поговорить.

— Не утруждайся, — ответила мама.

Отец взглянул на меня, и в его взгляде я прочел упрек в предательстве. Мама помолчала, а потом отчеканила:

— Директор Стэнфордского линейного ускорителя доктор Бенсон позвонил мне и подтвердил, что ты можешь туда приехать.

— Мне это снилось каждый день, — заговорил отец. — Я видел призрачную частицу так же ясно, как Полярную звезду. Надо посмотреть, какие греческие буквы еще не задействованы, и дать ей название. Мы пощекочем ей щеку потоком электронов. Целой рекой электронов, черт побери!

самый длинный сон, измеренный по быстрому движению зрачков, продолжался два часа 23 минуты

— Ты недостаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы туда ехать, — сказала мама. — Врачи предупреждают: в любой день может потребоваться госпитализация.

Я посмотрел на свою пустую тарелку. Очень хотелось уйти, но я заставил себя сидеть.

— Я думаю, ты преувеличиваешь, — ответил отец. — У меня есть еще несколько недель, если не месяцев.

— И ты мчишься в Калифорнию искать там нечто такое, что, может быть, и не существует, вместо того чтобы провести это время с женой и сыном.

— Я пригласил Натана и Уита ехать со мной.

— Понятно, — кивнула мама.

— Но ты тоже можешь поехать, я буду очень рад, — спохватился отец. — Просто я подумал, что ты предпочтешь остаться дома. Я не полечу на самолете, потому что вряд ли перенесу перепад давления. Мы поедем на машине.

— А если с тобой что-нибудь случится там, пока ты будешь заниматься поисками этой чертовой пылинки?

Отец помолчал, уставившись на рисунок на скатерти. Зная его привычки, я сначала решил, что он прослеживает какие-то геометрические закономерности на этом рисунке. Однако он вдруг заговорил с такой нежностью и спокойствием в голосе, какие бывают у людей, только что закончивших молиться:

— Синтия, я знаю: я был тебе плохим мужем. Я часто не обращал на тебя внимания. Но я всегда чувствовал рядом твое присутствие. Запах хлеба… Корзинки со странными фруктами… Ты постоянно заботилась о нас. Но пойми, сейчас мне надо туда поехать. Это дело жизни, без него она окажется пустой. Пожалуйста, разреши мне.

Секунд десять все молчали.

— Мама, я позабочусь о нем, — сказал я.

Она поглядела на нас, потом собрала тарелки и положила их в раковину. Пустила горячую воду и принялась их споласкивать. Пар выходил в открытое окно.

Не оборачиваясь, мама сказала:

— Если ты там умрешь, я тебе никогда не прощу!

В день нашего отъезда Уит, уже в дорожном костюме и в бейсболке, готовил «олдсмобиль» к дальней дороге: с военной дотошностью проверял давление в шинах и уровень охлаждающей жидкости в радиаторе. Заглянув в аптечку, он уложил ее в багажник. Туда же поместились: специальное космическое одеяло с подогревом, ракетница, запасная карта, компас, фонарик, спички и жилеты с отражающим покрытием. Все выглядело так, словно мы собирались в горный поход, а не в поездку в Калифорнию по федеральным автострадам. Уита явно коробило безбородое лицо отца, и он каждый раз отводил взгляд.

Мы обнялись с мамой на прощание, но я так и не понял, простила она меня или нет.

— Помни, ты должен следить за тем, чтобы он вовремя принимал лекарства, — сказала она, вручая мне листок с отпечатанной инструкцией. — Вот, здесь все написано.

Страница