31-34
Прекрасное разнообразие | Доминик Смит | страница 51 | LoveRead.ec
Страница
— Мы позаботимся о нем, я же обещал.
— И не разрешай Уиту гнать как сумасшедшему. Он все еще воображает себя летчиком. Ну, езжайте, а я тут отдохну от вас.
Последнюю фразу она произнесла как-то излишне бодро.
— Ладно! — ответил я тем же тоном.
Мы снова обнялись. Отец, возившийся наверху, позвал маму к себе.
— Ну что он там опять потерял! — в сердцах воскликнула она и стала подниматься по лестнице.
Я вышел на улицу и сел в машину рядом с Уитом.
— Давай-ка я поведу первым, — сказал астронавт. — Шесть часов я веду без проблем. Подряд, без остановок. Но вот после шести часов начинаю дергаться. Ты взял с собой термос?
— Нет.
— Обычно в такие поездки каждый берет с собой собственный термос.
— Уит, мы же не на охоту собрались! Мы едем по четырехполосному шоссе в Сан-Франциско. Если я захочу попить, мы остановимся на заправке.
— Ты ни фига не понимаешь. Порядок есть порядок. У каждого должен быть свой термос.
Он записал в блокнот количество километров, которые прошел до этой поездки наш «олдсмобиль».
— Наверное, в прошлой жизни вы с моим отцом были супругами, — сказал я.
— А вот и мимо! В прошлой жизни я был тибетским монахом. Когда я вижу их флаг с закорючками, у меня прямо ноги подкашиваются. Мне про Тибет рассказала одна гадалка в Толедо. У нее, кстати, была отличная задница.
Отец вышел наконец из дому и забрался на заднее сиденье. Уит трижды просигналил, и машина тронулась. Мама, стоявшая в проеме кухонной двери, без особого энтузиазма помахала нам рукой на прощание.
В первый день Уит гнал машину, как преступник, уходящий от погони. Он не делал даже остановок, чтобы сходить в туалет, если только отец специально не просил об этом. Он заставлял нас слушать радио — и классический рок, и всякую болтовню, — и мы мчались через штаты Среднего Запада под вопли Синди Лопер[64] или вынуждены были выслушивать дурацкие вопросы праздных радиослушателей. Мы проезжали мимо лотков, с которых девочки-подростки торговали сувенирными безделушками и петардами. Обгоняли взятые в аренду автомобили с прицепами — таким образом целые семейства перебирались в благословенную Калифорнию. Останавливались на ночлег в маленьких городках, где обязательно был общественный парк с открытой эстрадой. Отец обычно дремал, полулежа на заднем сиденье. Ремнем он не пристегивался, и иногда я воображал трагическую историю — человек с неоперабельной опухолью погибает в автомобильной аварии, — но тут же отгонял эти мысли. Безбородый и истощенный, он напоминал мальчика, которого взрослые взяли с собой в дальнее путешествие, а он быстро утомился и теперь спит под шотландским пледом. «Олдсмобиль» мчался по скоростной автостраде мимо нищих ферм, покрытых грязью коров, торчащих среди голых полей радиовышек. Вечером в первый день пути мы остановились в городе Сиу-Фолс, штат Южная Дакота, чтобы заправиться и закупить то, что Уит называл «провиантом», — сникерсы и рутбир. [65] Он открыл две банки и протянул одну отцу.
Я сел за руль. Отец перебрался на переднее сиденье, а Уит сел назад и принялся подсчитывать в блокноте средний расход топлива на милю пути.
— Вот что я скажу вам, джентльмены, — объявил он, закончив подсчеты. — Количество топлива на одну человеческую единицу в этой поездке начинает меня беспокоить. Получается, что мы просто льем бензин на шоссе.
— Не понимаю, о чем ты говоришь, — отозвался отец.
— Короче, дальше будет так: никакого отопления по утрам и никакого охлаждения по дням. Кондиционер отключить. И никакого радио. Наша цель — добраться до Калифорнии, заправившись всего десять раз!
— Я могу умереть пораньше, если ты этого добиваешься, — сказал отец.
— Не смешно, — ответил Уит.
— Радио не расходует бензин, — вмешался я.
— Ну, раз радио не будет, — сказал отец, — то тебе придется рассказывать нам истории. Мне скучно так ехать. Мои нейротрансмиттеры бастуют.
— Это всего лишь первый день путешествия, джентльмены. Сплотите ряды! — призвал нас Уит.
— Рассказывай истории! — потребовал отец.
— Но только не про космос, — добавил я, плавно поворачивая руль.
— Никаких историй про межгалактическую мастурбацию, — подтвердил отец.
На его лице появилось подобие улыбки. Скорость бодрила нас всех.
— Ну, ребята, вы мне задали задачку, — сказал Уит.
— Давай-давай, — подначивал его отец, — трави байки!
Уит попытался сконцентрироваться. Он уставился куда-то на горизонт и спросил:
— Я вам рассказывал, как мы с Нэнси провели медовый месяц?
— Нет, — ответил отец.
— Ну, слушайте. Мы отправились в Аризону на машине — вот как сейчас. Взяли напрокат здоровенный дом на колесах — ох, сколько бензина эта штука жрала, мать ити, — и покатили по стране. Ну там индейские деревеньки и разные пуэбло. Нэнси накупила у беззубого навахо украшений вроде тех, которые любит Синтия. Сексом мы занимались повсеместно, как-то раз даже в общественном парке. В штате Нью-Мексико я мыл ей голову в ванне на львиных лапах, это был настоящий ёперный театр! Короче, я чувствовал себя гребаным королем!
Путешествие подействовало на Уита расслабляющим образом: теперь он ругался и богохульствовал без всякого стеснения.
— Послесвадебное блаженство, — заключил отец.
— И вот добрались мы до Большого каньона, вылезли из машины и поглядели на него минут пять. Ну, ёперный театр! Знаете, что я увидел?
— Что?
— Декорацию для кино. Плоскую, как блин. Ну, если посмотреть вниз, там было видно еще несколько ослов, не отрицаю. Но все остальное — просто кино. Утром мы потрахались в гостинице, потом выглядываю я в окно — мать ити! А окно-то выходит прямо на каньон. Стало быть, мы трахались прямо над пропастью. Обрыв в девятьсот футов, и кактусы там растут. Ну, потом мы отправились в Тасон, штат Аризона, на самолетное кладбище…
— Куда? — не понял я.
— Там авиабаза, а на ней кладбище для железных птиц, — пояснил Уит.
— Ты хочешь сказать, что вы в медовый месяц поехали смотреть кладбище для самолетов? — спросил я.
— Точно так. И чего там только не было! Старые истребители и бомбардировщики. ДС-10, [66] Б-52, [67] международные лайнеры — КАНТАСы, [68] Тайские авиалинии и так далее и тому подобное. — Уит рассказывал все громче, он словно хвастался своими победами. — Ну, я там побазарил, договорился, и нас повезли на военном джипе на экскурсию, смотреть железных птиц. Я люблю это дело: турбины, крылья, задранные носы бомбардировщиков, ну, вы понимаете. Паренек рассказал нам, как они берегут самолеты от порчи, хотя там в пустыне ничего не ржавеет, ты прикидываешь. Ну и я держу Нэнси за руку и счастлив как младенец. Ей-то, наверное, сразу поскучнело, но она пока не подавала виду, поскольку нашему браку исполнилась всего неделя. И тут подъезжаем мы к здоровой машине, на вид пассажирской, семьсот сорок какой-то «боинг». Смотрю, мать ити: у него на носу — президентская печать. Спрашиваю гида — да, говорит, правильно, перед вами самолет президента Никсона. Не «президентский самолет», а самолет президента. Президентским его называют, только если на борту находится президент, врубаетесь? Ну, я думаю, как бы заглянуть ему внутрь? Спрашиваю парня. Пожалуйста, говорит. Ну, он знал, что я послужил родине там, наверху, поэтому и пустил.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 52
Страница
— Пустил вас в президентский самолет? — ахнул я.
— В самолет президента. На экскурсию. Ну, я, конечно, первым делом ломанулся в кабину, уселся, потрогал все ручки. И вот сижу я там, смотрю на циферблаты и стрелки и чувствую — стоит.
— Самолет? А как же он мог полететь? — удивился отец.
— Папа, он имеет в виду — у него в штанах стоит.
— А, вот в чем дело! А то из контекста непонятно.
— Ну, вы понимаете: вокруг самолеты, воздух пустыни, индейские деревни, медовый месяц… Честно говоря, у меня там все время стоял. И чем чаще мы с Нэнси кувыркались, тем лучше он стоял.
— Понимаю, — сказал отец.
— Экскурсовод с нами не пошел, остался покурить в джипе. А я выхожу из кабины и иду по самолету искать Нэнси. А там все сохранилось: берберский ковер, например, тоже с президентской нашлепкой. Отсеки для разных министров, подлокотники из красного дерева, кресла шириной с кровать, да еще и вращаются. И вот я вижу: сидит моя Нэнси в президентском кресле.
— В президентском?
— Ну да… то есть в кресле президента! — поправился Уит.
— Никсона, — добавил отец.
— Волосы у нее от жары и сухого воздуха совсем распрямились. Сидит и вращается в кресле, как, знаешь, королева студенческого бала у стойки бара. Я к ней подхожу, спрашиваю: «А ты знаешь, чье это кресло?» — а она отвечает: «Без понятия». Я-то сразу догадался, потому что оно здоровое, как трон, больше всех остальных, и рядом красный телефон. Тут я обращаюсь к своей молодой жене с такой речью: «Нэнси, ты самая сексуальная штучка на этом кладбище». А она за такие слова пытается заехать мне по морде. И тут мне в голову приходит одна интересная мысль. Такая интересная, мать ити, что никак нельзя от нее отказаться. Становлюсь я прямо напротив Нэнси, упираю руки в боки и всем своим видом выражаю надежду…
— На что надежду? — не понял отец.
— Папа, он захотел орального секса, — объяснил я.
— Ну, я же говорю: нашему браку всего неделя, — продолжал Уит, — так что все еще очень романтично, и не могу я взять и просто попросить ее. Поэтому я просто стою и смотрю в окно — на песок и на блескучие самолеты. И начинаю думать о хорошем, как нас учили перед полетом: если начнется депрессия, думайте о вкусной жратве, или вспомните, как купили свою первую машину, или представьте, что команда из вашего родного города выиграла «Супербоул». Жду так целую вечность и даже начинаю мысленно ее упрашивать: «Нэнси, да расстегни ты эту ширинку, мать ити! Ты что, не врубаешься?» И тут она заговорила.
— И что сказала? — спросил я.
— Говорит мне таким голоском: «Помню, когда Никсону объявили импичмент, я упала с лестницы и сломала лодыжку. Уит, милый, ты представляешь, какое совпадение?» Ну, ёперный театр, а? Такой облом… А дальше слышу — завелся мотор джипа, и я командую Нэнси на выход. А когда она вышла, я сам плюхнулся в кресло этого сукина сына. И представил, как он летит в этом кресле, пересекая часовые пояса, весь такой элегантный, сукин сын. Повертелся немного в его кресле. И тут вдруг понял, что Нэнси меня обязательно бросит. И что все это уже не повторится. В общем, понял я, братцы, что мы с ней женаты.
Я посмотрел на Уита в зеркало заднего вида. Он глядел в окно на проносившиеся мимо сжатые пшеничные поля штата Небраска.
После этого рассказа мы ехали несколько часов в полном молчании. Вдоль дороги попадались березы, сосны, каштаны, а когда они заканчивались, мы видели совершенно пустые поля, иногда заброшенные и заросшие травой.
Для первой ночевки отец выбрал гостиницу, в которой садовая мебель была свалена в бассейн, балконы, казалось, держались на честном слове, а на темно-коричневом ковре виднелись пятна. В нашем номере воняло прелыми полотенцами. На ночь я дал отцу таблетки: выложил перед ним в линию литиево-синюю, тепло-розовую и безопасно-желтую. Он принял их, даже не запив водой: просто заглотил между двумя кусками пиццы. Пока не шел сон, я заучивал лежавшую в номере гидеоновскую Библию. [69] Нам с отцом досталась одна кровать. Он неподвижно лежал на спине. Слышался только хриплый звук, когда он выдыхал, и чувствовалось напряжение в его позе. Я ощущал время, но не физическое и не гибкое психологическое время, которое могло идти быстрее или медленнее, а конечное время дней и часов: я каким-то образом почувствовал количество ударов, которое произведет сердце каждого из нас за жизнь. Дыхание Уита временами переходило в неровный храп.
Отец вдруг заговорил, не открывая глаз:
— Скажи, ты ведь тогда знал ответ?
— Когда — тогда? — спросил я.
— В седьмом классе. Ответ на вопрос об Эйнштейне.
Он говорил о школьной викторине, причем так, словно она происходила сегодня утром. Мне сразу стало холодно.
— Да, знал.
— Я так всегда и думал. Ты это сделал, чтобы мне отомстить?
— Нет.
— А зачем тогда?
— Ну хорошо, в каком-то смысле — чтобы отомстить. Но главное — я не хотел больше сидеть с тобой на кухне и чертить синусоиды. Извини, пожалуйста. Мне хотелось, чтобы ты мог мною гордиться, но я ненавидел, когда на меня давят. Мне казалось, ты все это понимаешь.
— Но мышление… Его же надо приручать, тренировать! — заговорил он неожиданно пылко.
— Отец, ты не такой, как все. И должен это понимать. Я не гений, даже сейчас. Я просто парень, который запоминает вещи, потому что ему треснули по голове и теперь он как-то по-особенному чувствует слова.
— Но ты всегда подавал надежды.
— Я развился настолько, насколько мог.
Отец вздохнул, поправил подушку и сказал:
— Гении появляются ниоткуда, из пустоты. Уравнения Эйнштейна уже существовали в Едином Поле до появления самого Эйнштейна. Мы всего лишь средства для того, чтобы Вселенная могла осознать себя.
Он положил руку на сложенную вдвое подушку.
— Я не обольщаюсь относительно своих способностей, — ответил я. — И если бы ты смог мыслить, как я, хотя бы один день, ты все бы понял.
— Наоборот: если бы ты сумел мыслить, как я, хотя бы день, то все бы осознал. Твоя память — это портал. Дай ей выход. Тренируй, приручай ее. Используй ее!
Я ничего не ответил. Постепенно его дыхание стало спокойнее, и в конце концов он уснул.
Когда мы проезжали Денвер, отец вдруг сказал:
— На высоте девятнадцать тысяч метров давление воздуха становится настолько низким, что кровь и другие жидкости в незащищенном человеческом теле закипают.
В ответ мы с Уитом только молча кивнули. Отцовские шутки и изгибы мысли становились все более непредсказуемыми. Уит словно выполнял наложенную кем-то епитимию: если он и шутил, то его каламбуры звучали вымученно. Отец спал все меньше, а головные боли теперь мучили его по целым дням. За окнами машины тянулась Невада — оловянное небо и оливкового цвета кустарники. Мне то и дело представлялась пугающая картина, как отец умирает на заднем сиденье. Надо было побыстрее добираться до Стэнфорда. Поздно вечером мы остановились наконец вблизи университетского кампуса.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 53
Страница
Наутро наша машина выбралась на 280-ю автостраду, въехала на эстакаду, и перед нами открылся вид на Стэнфордский ускоритель: трехкилометровое серое здание туннеля, разделенное на секции, напоминающие товарные вагоны. Плотный поток автомобилей двигался по эстакаде всего в нескольких метрах над ним. Эти машины казались мне огромными моделями проносившихся внизу частиц, заблудившихся в утренней дымке. Уит остановил машину на обочине, чтобы отец мог полюбоваться видом. Впрочем, сам Уит, никогда раньше тут не бывавший, смотрел на серое здание не менее жадно. Прямая стрела Ускорителя вела к подошве гор Санта-Круз.
— Ну, ёперный театр! Ничего круче в жизни не видел, — заключил Уит и прибавил: — Если, конечно, не считать вида на Землю с орбиты.
Машина спустилась по Сэнд-Хилл-роуд к главным воротам. Охранник отыскал в списке фамилию отца, мы все расписались и получили значки с надписью «Посетитель». Нас пропустили на парковку, где из многоместных универсалов и мини-вэнов выгружалось несколько семей — экскурсанты, приехавшие посмотреть на Ускоритель. Худощавый человек в роговых очках, по-видимому экскурсовод, ждал, когда они соберутся вокруг него. Оставив машину на парковке, мы направились пешком к главному лабораторному корпусу. Из его стеклянных дверей нам навстречу вылетел человек, которого я уже видел в свой десятый день рождения, — доктор Бенсон. Его лицо по-прежнему украшали огромные бакенбарды, а на шее был повязан не менее огромный красный галстук.
— Ужасно рады снова видеть вас здесь, доктор Нельсон! — приветствовал он отца. — С наслаждением читаю ваши статьи о шарме кварков. [70] Ведь ваша специальность — очарование?
— Это кому как кажется, — ответил за отца Уит.
Сам отец только пожал плечами. Бенсон засмеялся и пригладил свои редеющие мягкие волосы. Похоже, его совершенно не удивило отсутствие у отца бороды, — может быть, он ее даже не помнил.
— Ну что ж, поедем в центр управления!
Мы прошли за ним и сели в белый фургон с надписью «Министерство энергетики».
— А может, сначала посмотрим туннель? — спросил отец. — Уит его никогда не видел.
— Да, конечно, пожалуйста, — ответил доктор Бенсон.
Мы миновали еще одни ворота и поехали вдоль туннеля.
— Натан, с тех пор как ты тут побывал, они реконструировали маневровый парк лучей, — объявил отец. — Да и весь Ускоритель теперь другой. Сколько теперь напряжение? Пятьдесят гигавольт?
— Совершенно точно, — ответил Бенсон. — Я помню, вы приезжали сюда с сыном. Когда же это было?
— В конце семидесятых. Это был ему подарок на день рождения. Как раз тогда в лаборатории Ферми открыли «прелестный» кварк. [71]
В голосе отца звучали ностальгические нотки.
— Да, эти времена теперь кажутся глубокой древностью, — откликнулся доктор Бенсон, поглядывая на меня в зеркало заднего вида. Я тоже посмотрел на него и заметил, что воротничок его рубашки совсем изношен. — Вы были тут во времена динозавров, молодой человек.
Я кивнул. Мне эти физики иногда действительно представлялись доисторическими людьми: из-под закатанных рукавов рубашек у них виднелись волосатые руки, а жизнь они проводили в подземных пещерах-лабораториях.
— Многое, многое изменилось, — приговаривал Бенсон, непонятно к кому обращаясь.
Я подумал, что работающим здесь ученым, вероятно, приходится по очереди выступать в роли экскурсоводов, показывающих простым смертным этот стоивший миллиард долларов луна-парк.
— Новое накопительное кольцо, новый дипольный магнит, — перечислял достижения директор. — Ну и мы поставили новую электронную пушку в западном конце Ускорителя.
— Значит, клистронный усилитель теперь гораздо мощнее? — спросил отец.
Они говорили об этом с тем энтузиазмом, с каким фанаты обсуждают изготовленные на заказ автомобили.
Доктор Бенсон остановил машину и пригласил нас внутрь. Мы оказались посреди широкого, казавшегося бесконечным коридора, освещенного лампами дневного света. Вдоль стены выстроились в ряд огромные клистроны, и воздух, казалось, вибрировал от механического шума. На потолке мигали красные и зеленые огни, а на бетонном полу была прочерчена сплошная желтая линия, теряющаяся где-то вдали.
Мы осматривались, не произнося ни слова. Под нами была закопана медная труба, по которой проносились частицы, а все, что стояло в этом коридоре, просто усиливало их столкновения.
— Когда я утрачиваю ясность мысли, — сказал доктор Бенсон, — я прихожу сюда, чтобы пройтись по этой прямой линии.
Он говорил об этом как о какой-нибудь прогулке в парке. Отец потрогал один из клистронов и сказал:
— Доктор Бенсон, мне кажется, я сейчас в состоянии провести эксперимент. Мне только надо посмотреть некоторые данные в базах из той совместной работы, которой мы занимались раньше.
— Я так и думал, — ответил директор. — Очень, очень было грустно услышать о вашей болезни. Однако вы ведь понимаете, какой у нас плотный график. Сейчас на Ускорителе работают над новым проектом ученые из шестнадцати стран. Но мы все-таки сможем предоставить вам маневровый парк лучей на двадцать четыре часа. Ну и рабочее место, разумеется. Это будет оплачено из дополнительных средств, предназначенных для перенастройки, вы не беспокойтесь. Да, извините, у нас тут настоящее столпотворение.
— Спасибо, — сказал отец.
— За день больше ничего сделать нельзя, увы. Я понимаю, как вам хочется вернуться к научной работе. Я, знаете ли, сам, когда провожу отпуск на Багамах, только и думаю что об Ускорителе. — С этими словами Бенсон направился к выходу.
Отец кивнул, словно соглашаясь с его словами, в последний раз окинул взглядом коридор и пошел следом за ним.
Мы сидели в центре управления — тускло освещенном помещении, уставленном приборами, мониторами и современной офисной мебелью. Отец занял место у пульта и просматривал на экране результаты предшествующих экспериментов. Перед ним мелькали линии, показывающие углы отклонения частиц. Он обсуждал их со старшим смены Ларри Дунканом и еще одним исследователем — проходящим здесь практику стажером. Ускоритель пока «разогревался». Мы с Уитом пристроились в углу, чтобы попить кофе с пончиками. Оттуда я видел, как отец показывает что-то коллегам, тыча в экран костлявым пальцем.
Где-то через час Ларри объявил, что Ускоритель готов к работе, и столкновения начались. Каждому из них присваивался свой номер, а потом сведения о нем сохранялись в компьютерной базе данных с указанием дня проведения и номера смены. Таких столкновений было тут проведено сотни миллионов — Ускоритель работал уже несколько десятилетий, — и сведения о них содержались в образцовом порядке.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 54
Страница
Отец следил за первыми столкновениями, обменивался короткими репликами со старшим смены. К ним присоединился Уит. Все это было похоже на сцену из военного кинофильма: командиры выбирают цель для атаки.
В течение двенадцати часов отец бомбардировал позитроны электронами, двигающимися на скорости, близкой к скорости света. Он ходил взад-вперед по центру управления, заложив руки за спину, и говорил о возможности появления какого-то нового кванта поля: он должен возникнуть в результате столкновения частиц с определенной энергией. Тогда стандартная модель, согласно которой существует только три поколения основных частиц, будет поставлена под сомнение. Отец несколько раз менял уровень энергии при столкновении. Он нервничал и даже один раз высказал вслух предположение, что Ускоритель работает неправильно. Ларри и практикант слушали его терпеливо, но, по-видимому, прекрасно понимали суть ситуации: утопающий хватается за соломинку. Обнаружить и удержать хоть на мгновение новую частицу — это было все равно что выиграть главный приз в лотерею.
К концу дня Ларри стал терять терпение: его голос изменился и он уже не выглядел преданным помощником руководителя эксперимента. Доктор Бенсон заглянул в центр управления, чтобы попрощаться.
— У меня сегодня жена затеяла званый ужин, — извинился он.
Мне резануло слух слово «затеяла»: оно было металлическим, острым и совсем не шло человеку с изношенным воротничком рубашки.
Я провел весь день в этом помещении с затхлым запахом, который разъедал мне мозг. Очень хотелось позвонить одному знакомому по институту, ясновидящему по имени Арлен, и попросить его поискать призрачную частицу. Интересно, смог бы он угадать ее параметры? Я забавлялся некоторое время подобными мыслями, сидя в углу и глядя в телевизор, работавший без звука. Иногда я поглядывал на отца и видел все одну и ту же картину: он щурился на экран, поглаживая подбородок.
И тут я сказал:
— А что, если там уже все открыто и ничего нового найти нельзя?
За последние несколько часов это была первая фраза ненаучного содержания, прозвучавшая в этой комнате. Ларри, Уит и стажер оторвались от своих занятий и вытаращились на меня. Никто из них не улыбнулся. Отец протер уставшие глаза. Прошло не меньше минуты в молчании. Я отчетливо слышал, как перемещается секундная стрелка настенных часов, и подумал, что они, должно быть, откалиброваны с помощью атомных часов в Колорадо. [72] Затем все молча вернулись к своим делам. Предположение, которое я высказал, было столь диким, что никто даже не стал возражать. Конечно, ученые понимали, что открыть всего за день экспериментов новую частицу, используя уравнение с несколькими неизвестными, весьма маловероятно. Но при этом они не сомневались: физики будут открывать все новые и новые уровни в структуре атома и через сто лет 1980-е годы будут казаться детством науки. Я отвернулся и продолжил смотреть телешоу с выключенным звуком.
Время шло. Ларри расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Отец закатал рукава. Что касается Уита, то он уже снял не только рубашку, но и ботинки. Повсюду валялись коробки из-под пиццы и пустые банки. Лежала газета, которую перегибали столько раз, что она сделалась мягкой, почти эластичной. Мир сжался до размеров этой комнаты. Ученые переговаривались вполголоса, отец старался не встречаться ни с кем взглядом. Ему разрешили экспериментировать до восьми утра, при этом предполагалось, что он отпустит сотрудников раньше этого времени.
— Ничего не понимаю, — говорил он. — Статистическая вероятность была очень велика. Мы перепробовали все варианты, а результата нет…
Уит откинулся в кресле и помотал головой, разминая шею, потом взглянул на отца и сказал:
— Ну что, Сэм, не пора заходить на посадку?
Отец отвернулся, делая вид, что не слышит.
Прошел еще час. Отец вдруг вздрогнул и подозвал всех к своему экрану.
— Что такое? — спросил Уит.
— Похоже, это следы антиматерии, — показал отец.
Мы с Уитом переглянулись.
— Вы знаете, что при столкновении материя и антиматерия аннигилируются. Создают небытие, так сказать. Теоретически во Вселенной не может быть никакой реальной материи, потому что во время Большого взрыва они должны были уничтожить друг друга.
— И несмотря на эту теорию, антиматерия продолжает существовать? — спросил Уит.
— Совершенно верно. Дирак [73]догадывался об этом еще в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Он понял, что антиматерия где-то скрывается.
Голос у него был очень усталый.
— Интересно, — сказал я.
Отец снова посмотрел на экран:
— Когда-нибудь мы сможем ответить, где во Вселенной скрывается антиматерия и почему она иногда появляется как бы ниоткуда.
— Уже поздно, — напомнил Уит.
— Но смерть — это не антиматерия, — продолжал отец.
— Скоро солнце взойдет, — настаивал Уит.
— И смерть, и антиматерия представляют собой нечто негативное, но смерть — это просто банальность.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я, хотя и понимал, что надо не поддерживать разговор, а попытаться вытащить его отсюда.
— Я имею в виду, что аномалией является жизнь, а не смерть.
— Сэм, пора уходить, — сказал Уит. — Надо дать отдохнуть этим ребятам.
— Уит, можно, я поиграю еще немного? А ты поспи, если хочешь.
— Ладно, — согласился астронавт.
Мы с ним устроились в креслах и задремали. Отец продолжал возиться в своей субатомной песочнице.
Я хотел бы написать, что в 4 часа 15 минут утра 11 мая 1988 года Сэмюэль Нельсон открыл доселе неизвестную науке частицу. Или что он объяснил парадокс, согласно которому материя и антиматерия не всегда уничтожают друг друга. Я описал бы, как по экрану его монитора прошел луч света, подобный блеснувшей на солнце бритве. Как отец разбудил нас с Уитом и объявил об этом — срывающимся голосом человека, который только что обнаружил, где спрятан ковчег Завета или саван Христа. Но на самом деле случилось другое. Именно в это время он разбудил нас, и мы увидели, как изменилось его лицо. Это было лицо человека, смирившегося с тем, что он умрет, не сумев принести достойную жертву на алтарь науки, что его именем не назовут какую-то новую часть атома. Рот у него запал, как у мертвого, зрачки были расширены, и в них отражались лампы дневного света центра управления Ускорителем.
Я не стал расспрашивать его о подробностях эксперимента. Нас довезли до парковки. Когда микроавтобус проезжал через главные ворота, охранник помахал нам рукой на прощание. На улице было еще совсем темно. На фоне неба смутно вырисовывалась собачья челюсть гор Санта-Круз. Мы подошли к «олдсмобилю». Отец не отрывал глаз от земли.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 55
Страница
исторические покушения после 1865 года / 14 апреля 1865 года президент авраам линкольн убит джоном уилксом бутом / 13 марта 1881 года русский царь александр второй / 2 июля 1881 года американский президент джеймс а. гарфилд
32
Мы вернулись в гостиницу. Отец проспал целые сутки, до следующего утра. Проснувшись, он продолжал некоторое время лежать неподвижно, глядя в потолок, а потом позвал меня.
— У меня левый глаз ничего не видит, — сказал он, прикрывая рукой правый. — Совсем ничего.
Вошел Уит и встал рядом со мной.
— Позвони маме, скажи, пусть прилетает сюда, — продолжал отец. — В Стэнфорде хорошая больница, отвезите меня туда. — Он повторил последнюю фразу еще раз, а потом объявил: — Я написал «завещание о жизни». [74] Не хочу, чтобы мое существование поддерживали искусственно: никаких дыхательных аппаратов и никакой стимуляции сердца. Документ лежит в кармане моего пальто.
Мы помогли ему встать, отвели в ванную и вымыли. Потом Уит отыскал номер больницы в местной телефонной книге и позвонил.
— Поедешь на «скорой» или на нашей машине? — спросил он у отца.
— На нашей.
Я позвонил маме и сказал:
— Будет лучше, если ты приедешь.
— Передай ему трубку, — велела она.
— Привет. Извини, что причиняю тебе такие неудобства, — сказал отец в телефон. — Я знаю. Да. Я люблю тебя, Синтия. — Он положил трубку.
Мы спустились по лестнице и рассчитались у стойки гостиницы. Поскольку один глаз у него ничего не видел, отец шел неуверенно, покачивающейся походкой. Мы доехали до Медицинского центра Стэнфордского университета — больницы, славившейся своими нейрохирургами. Тут неожиданно обнаружилось, что отец прекрасно ориентируется в этом месте, — он все заранее внимательно изучил.
Его приняли в крыле, где содержались смертельно больные — СПИДом, раком, эмфиземой. Быстро сделали все необходимые анализы, томографию и рентген. Отец попросил меня прикрепить «завещание о жизни» к спинке его кровати над головой, что я и сделал.
— Когда они поддерживают жизнь до конца, то зарабатывают кучу денег, — сказал он. — А смерть сама по себе — штука бесплатная.
Надеть больничный халат он отказался. Думаю, другие пациенты этого крыла чувствовали себя неловко в присутствии моего отца. Он не желал никакого лечения и не признавал никаких эвфемизмов и недоговариваний при обсуждении своей болезни. Вряд ли кому-то из больных мог понравиться столь резкий и непредсказуемый человек.
Мама приехала через шесть часов. Она поцеловала отца в лоб и в щеку, а потом спросила:
— Ну что, нашел ее?
Он покачал головой. Мама кивнула, и по ее лицу было видно, что она и довольна, и расстроена этим обстоятельством.
Пришел врач — загорелый человек не старше 35 лет, с длинными волосами. Он принес результаты томографии и рентгена. Положив снимок на специальную лампу, доктор показал нам опухоль: большую кляксу, похожую по форме на яичницу из одного яйца.
— Она затронула глазной нерв, — объяснил он. — Это плохой признак, такое бывает ближе к концу. Пациент не чувствует боли, потому что блокированы передачи нервных импульсов.
— То есть боль на самом деле есть, но я ее не чувствую? — спросил отец.
— Да, можно так сказать. Мозг сам по себе не чувствует боли, но могут возникнуть побочные эффекты, когда системы начнут давать сбои.
В слове «системы» была оловянная безжизненность.
— Сколько осталось? — спросила мама.
— Несколько дней, — ответил врач. — В лучшем случае — несколько дней. — И он вышел в залитый светом коридор.
Мы по очереди дежурили у постели отца. Он был доволен отсутствием боли, потому что не хотел бы провести свои последние дни в эйфории от морфина, кодеина и тому подобных больничных радостей.
Незадолго до начала моей смены я решил немного прогуляться. Прошелся по больнице. Постоял перед дверью в родильное отделение, где слышался плач новорожденных. Прошел мимо травматологии: оттуда был слышен скрип колясок. Наконец вышел наружу — в сияющий калифорнийский день. Я потерял счет времени и был очень удивлен, обнаружив, что снова настало утро.
На крышу соседнего здания приземлился медицинский вертолет. Ему навстречу выкатили каталку, в которой сидела укутанная в белое одеяло женщина. Кресло с пациенткой подняли в вертолет, и он взлетел. Шум лопастей напоминал грохот воды в местах слияния горных рек. У меня перед глазами закручивались бирюзовые и серебряные спирали.
Я стрельнул сигарету у парня на костылях и только после этого осознал, что не курил с самой Айовы. Присев на скамейку, я затянулся и стал наблюдать за проходящими мимо пациентами, пытаясь представить себе, чем они больны и как живут. Оторванные от привычной жизни, придавленные болезнями люди вызывали жалость, однако я вспомнил слова Терезы о том, что причина болезней — ложь, невысказанные и подавленные желания, которые гноятся, увеличиваются и прорываются на поверхность. Рак, с ее точки зрения, был именно таким прорывом — признанием вины. Однако в чем оказался виновен мой отец? Я не хотел, чтобы он покинул нас, не раскрыв этого секрета, не сделав признания, которое объяснило бы его подлинную природу. Мне казалось, отец сейчас понимает сам себя. Как многие люди, я верил в то, что умирающие наделены той способностью к самопознанию, которой лишены здоровые.
Я сидел на скамейке за оградой больницы и смотрел, как подъезжают машины: увозят выздоровевших и привозят новых больных.
шевроле нова кремового цвета 9tks273 / форд таурус сапфирового цвета 3vsr209 / тойота камри красного цвета 7dde846
Подошел парень на костылях и сел рядом со мной. У него был тот желтоватый цвет кожи и невозмутимый вид, какие бывают у людей, всю жизнь проскитавшихся по больницам.
— Видел женщину, которая улетела на вертушке? — спросил он. — По-моему, не очень-то она и больна. Вполне в сознании. Наверное, решили ей устроить экскурсию к Золотым Воротам. Смотрел эпизод в «M. A. S. H.», [75] где вертушки приземляются?
Я кивнул: действительно, несколько эпизодов хранилось в моей памяти. Парень предложил мне еще одну сигарету — видимо, принял мой кивок за согласие с тем, что увезенная вертолетом дама — симулянтка, и продолжил болтовню:
— А я в больницах больше всего люблю лифты, потому что их делают широкими из-за каталок. Могу кататься в них целый день.
Я поблагодарил его за сигареты и вернулся в больницу.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 56
Страница
На диванчике возле отцовской палаты сидел Уит. Он, по-видимому, отыскал где-то автоматы с едой или кафе: рядом с ним были разложены сникерсы, а в руке он держал кофе в большом пластиковом стакане. Уит не спал несколько ночей, и теперь его руки чуть дрожали.
— Нигде не мог достать «Бэби Рут», — пожаловался он, критически оглядывая сникерсы.
Вышла мама и сказала: врачи сомневаются, что отец сможет пережить эту ночь. Опухоль разрасталась, затрагивая не только разные участки коры головного мозга, но и артерии, к тому же некоторые из них были на грани разрыва. Потом она сказала, что отец решил завещать свое тело науке.
Я вошел в палату: наступила моя очередь сидеть с отцом. Комнату теперь освещали лампы дневного света. Отец лежал, обложенный подушками, одна из них была подоткнута ему под колени. Лицо его казалось совсем новым, непривычным. По-видимому, разговоры с мамой позволили ему забыть о неудаче с частицей, и теперь он выглядел совершенно равнодушным. У него был вид человека, которому нечего терять, кроме своего тела.
— Ну что, осенью в университет? — спросил он устало. — Может быть, тебя возьмут в Массачусетский технологический институт…
Я кивнул, хотя на самом деле не знал, поступлю ли я в университет. Письма с приглашениями если и пришли, то ждали меня в Висконсине.
— Надо в чем-то разбираться… — Отец осмотрел кисти своих рук, а потом тихо сложил их на груди. — Куда ты ушел?
— Я здесь, — ответил я, придвигаясь поближе, чтобы он видел меня здоровым глазом.
Отец чуть заметно покачал головой:
— Я не о том. Куда ты ушел тогда… Ну, когда умер Поуп? Что ты там видел?
Никогда раньше отец не спрашивал меня, что я чувствовал во время клинической смерти. Я не знал, как ответить. Хотелось обнадежить его, рассказав о том, чего на самом деле не было: невесомость, все сияет чистым белым светом и так далее.
— Я сразу впал в кому, — сказал я. — Поэтому помню только то, что было до и после. А во время клинической смерти я запомнил только шум. Как шум помех в радиоприемнике. И еще как будто поднимаюсь из воды. Но я и в этом не уверен.
— Понятно, — сказал он. — Я говорил с мамой о том, что надо сделать после моей смерти с останками и так далее. Не вздумайте похоронить меня в земле, а то буду вам являться. Физика нельзя хоронить. Он должен сгореть, превратиться в газ, в легкие молекулы.
— Мы сделаем так, как ты хочешь.
— Я еще кое-что помню, — продолжал он. — Полураспад плутония. Названия инертных газов. Уравнения. И куда все это исчезнет? Какая польза теперь от этой информации?
Я пожал плечами. Он замолчал, сбившись с дыхания.
Нам кажется, что в момент смерти может открыться истина о том мире, куда мы уходим, но на самом деле эти туманные мгновения могут открыть только истину о нас самих. И нам очень хочется что-то узнать о себе, прежде чем будет поздно.
— Скажи, были минуты, когда ты меня любил? — спросил я.
Слово «меня» проплыло по палате в виде графитовой полосы.
Отец несколько раз моргнул — теперь это получалось у него медленно. Затем он расстегнул ремешок, снял часы и положил их на тумбочку. На запястье выделялась светлая полоска. Отец потер это место и сказал:
— Когда ты родился, я перестал носить часы. Забыл о них, перестал чувствовать время, не стало ни часов, ни минут. Иногда я ложился вздремнуть рядом с тобой и твоей мамой. Еще помню, я таскал дрова для камина и пытался починить все, что было испорчено в доме. Случалось, вставал по ночам просто посмотреть на тебя. — Он оглядел палату и заключил: — Вот что ты со мной сделал. Разумеется, я тебя любил.
Я чувствовал холод металлических перил его койки.
— Возьми эти часы себе, — сказал отец. — Можешь даже не носить, просто пусть будут у тебя.
— Пап, я буду носить их, — ответил я.
— Только они не идут… но у нас в городе есть часовщик. Ювелир… Лундберг, Клинберг… — Он прикрыл глаза. — Господи, да как же его фамилия?..
Отец вдруг широко открыл глаза и посмотрел в окно. Я подошел к тумбочке и взял часы. Они еще хранили тепло его руки. И тут я услышал, как его дыхание оборвалось. В комнате стало очень тихо. Его голова дернулась, а потом замерла.
Вот и замерло сердце, отсчитывавшее по четыре с половиной тысячи ударов в час в течение сорока восьми лет. Он умер мгновенно, на выдохе, глядя в окно на больничную парковку и пытаясь припомнить фамилию часовщика из нашего городка. Дыхание прекратилось, на мониторе, фиксировавшем работу сердца, поползла ровная зеленая линия. Тут же замигали лампочки аппаратов, завыла сирена. В коридоре зашелестели по линолеуму приближающиеся шаги. Я положил руку ему на грудь. Вбежали сестры. Я отошел к окну. Глаза отца оставались открытыми, и мне казалось, что он не отрываясь смотрит на меня.
33
Когда я впервые понял, что время — это не просто выдумка и абстракция, но что-то вроде тюрьмы на острове или договора между живыми и мертвыми? Я точно помню, например, когда стал осознавать себя и когда, глядя на Сэмюэля и Синтию Нельсон, понял, что это мои родители. Первое случилось между двумя и тремя годами. Я стоял, покачиваясь, перед зеркалом в прихожей нашего дома и чувствовал: я есть. Второе произошло солнечным весенним днем в 1974 году. Родители, держа меня за руки, переходили улицу в нашем пригороде. Примерное содержание моих мыслей в этот момент можно передать так: «Я принадлежу этим людям. Они охраняют меня от опасности».
Однако память, как свет или некоторые виды джаза, способна искривлять время. После смерти отца я много раз припоминал свое общение с ним, и целая жизнь разворачивалась так быстро, как будто уместилась в один вечер. Солнечное затмение над сине-белыми снегами Манитобы в оправе темнеющего кобальта облаков. Группа людей в фосфорной дымке центра управления Стэнфордского линейного ускорителя: физики почесывают животы и называют параметры столкновений частиц. Ряд скромных побед и оглушительных поражений в школе. Грязная химическая посуда, снятые с доски шахматные слоны, металлические подносы с сухим льдом. Во всех этих эпизодах я вижу фигуру отца: он всегда стоит отдельно, как бы сам по себе. На нем фланелевая рубашка, а на лице и в жестах — не важно, складывает ли он руки на груди или постукивает ногой, — презрение и скука. По нему видно: он думает, что этот унылый спектакль специально затеян для того, чтобы воспрепятствовать его движению к цели. Посредственности придумали все это, чтобы структура атома так и осталась нераскрытой. Но при этом он всегда был рядом. Он был там, на школьной викторине, в толпе разгоряченных родителей, всех этих визжащих папаш и мамаш, подсказывающих своим отпрыскам правильные ответы. Он был там и ожидал, когда настанет мой час. Он полагал, что у посредственности, как и у всего остального, есть период полураспада.
После смерти отца я не столько горевал, сколько ждал, что его смерть может что-то прояснить. Я прокручивал в уме нашу жизнь, отыскивая спрятанный секрет. А был ли момент, когда он осознал, что я существую? А в какой день он начал умирать? Может быть, опухоль появилась как раз тогда, когда мы стояли среди заснеженной канадской равнины и солнечная корона окружала темный лунный диск? Я тогда вдруг почувствовал дикий голод, захотелось немедленно набить желудок оладьями. Отец должен был в какой-то момент понять, что я никогда не стану блестящим ученым. И мой новый дар, полученный совершенно случайно, — что он означал? Неужели я воскрес для того, чтобы воспроизводить по памяти сводки погоды и статистику катастроф? Я ждал знака свыше. Я почти уверовал, что мертвые слышат нас и способны к раскаянию и что они вмешиваются в повседневную жизнь живых. Я ждал какого-то знака от отца, и в конце концов я этот знак увидел. Но этому предшествовал период полужизни, когда я просто плыл по течению.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 57
Страница
Уит и мама улетели в Висконсин, а я должен был отправиться на унаследованном мною «олдсмобиле» в Айову. Мне предстояло провести последние две недели в Институте Брук-Миллза, чтобы ученые могли завершить исследование и записать со мной пленку для своего архива. Кроме того, там готовилась своего рода выпускная церемония. Ну и наконец, мне очень хотелось снова увидеть Тоби и Терезу.
На всем пути из Калифорнии до Айовы я чувствовал в машине присутствие отца: пахло кофе и гигиенической пудрой. Я вспоминал поездки нашей семьи — о них говорил счетчик пробега «олдсмобиля». Машина прошла уже 289 777 миль — путь от Земли до Луны и обратно. Ей было двадцать лет, но мотор ни разу не ремонтировали. Приборная доска совсем выцвела от солнца, ткань на сиденьях вытерлась, а гудок стал похож на предупреждающий сигнал парохода в тумане.
Я ехал по автостраде, минуя один за другим разные города, и вспоминал недавние события. Временами я терял ощущение времени. Стэнфордская учебная больница использовала тело отца в течение недели, а затем кремировала его. Я представил себе занятие по анатомии в комнате с белыми стенами, расчерченные на части фиолетовым маркером трупы на стальных столах. Отец — без своей царской бороды, без задумчивого вида — просто учебное пособие для второкурсников медицинского факультета. Пособие для изучения не разветвления артерий и не веера аллювиальных отложений в венах, а настоящей медицинской жемчужины — опухоли мозга.
Мы забрали урну с прахом из крематория Пало-Альто. Она весила пятнадцать фунтов и восемь унций, но большую часть этого веса составлял деревянный корпус. Тело без жидкостей и костей почти ничего не весит. Остающиеся после сожжения несколько фунтов праха напоминают о том, что мы состоим по большей части из воды и сознания. Пока я ехал на машине, мама и Уит летели над Средним Западом вместе с этим дубовым ящиком. Уит наверняка старался скрывать свои эмоции и вести себя как джентльмен: открывать двери и держать маму под руку в толкучке аэропорта. Я был за нее спокоен. Я даже думал о том, что вдовство будет ей к лицу: она словно всю жизнь готовилась к этому, всё ее домашнее хозяйство и интерес к экзотике нужны были только для того, чтобы их бросить и погрузиться в молчание и скорбь. Интересно, станет ли она теперь носить иностранные траурные одежды, какие-нибудь вышитые шали например? Наверное, нет: когда мы прощались в Калифорнии, я почувствовал, как она переменилась.
Слава богу, что не было ни заупокойной службы, ни каких-либо поминок. Трудно вообразить себе зрелище более невыносимое, чем собрание отцовских коллег из университета: все как один в цветных носках и с механическими карандашами в нагрудных карманах клетчатых рубашек. Ну что они могли о нем сказать? Эти люди долгие годы работали бок о бок на благо науки, в обеденный перерыв делились друг с другом, как школьники, сэндвичами с тунцом и сельдереем, спорили о черных дырах и конце времени, но ни разу в жизни не поговорили о личных делах. Отец однажды рассказал, что у одного преподавателя умерла от рака жена, а коллеги узнали об этом только два года спустя. И не хватало еще, чтобы приехали отцовские братья со своими упитанными женами. Я представил, как они ходят вокруг стола, вытирают слезы и делятся воспоминаниями о детстве Сэмми в краю медных рудников на севере штата Мичиган.
До института я добрался поздно вечером. Въехав на холм, я увидел ярко освещенное викторианское здание: на фоне темной долины оно было похоже на океанский корабль. Я припарковал машину возле амбара и сразу отправился искать Терезу. Картинки на ее двери переменились. Теперь они изображали последствия ядерной катастрофы: ослепительное пламя взрыва, грибообразное облако и целый ряд картин с видами разрушений. Я негромко постучал, и Тереза открыла дверь.
— Я не спала, — сказала она.
На ней была футболка на несколько размеров больше, чем нужно, и теннисные носки.
— А я только что приехал.
Мне хотелось обнять ее, но что-то мешало, чувствовалась неловкость.
— Ты даже не позвонил, когда твой отец умер, — сказала она. — Мне Гиллман сказал.
— Да, извини. Как у тебя дела?
— Это я тебя должна спросить.
— Но все-таки.
— Ну… В последнее время они мне не дают покоя… Все эти умирающие… Ты не хочешь зайти в комнату?
Я вошел. Повсюду были расставлены свечки, пахло ладаном. На стенах висели постеры с Джими Хендриксом и составленные из газетных вырезок коллажи на темы побега и смерти: люди бросались под поезда, прыгали со скал, женщину в цирке разрезали пополам и ее голова и ноги торчали из двух разных деревянных ящиков. Кровать была покрыта присланным мамой Терезы лоскутным одеялом. Мы сели на него боком друг к другу.
— Он умер так же, как и жил, — сказал я.
— То есть?
— Умер, не договорив фразы насчет часовщика в нашем городе. — Я посмотрел на часы у себя на руке и сказал: — Что-то я по-дурацки себя чувствую.
Она взяла меня за руки:
— Ничего. На самом деле у тебя все в норме.
— Теперь никто ничего от меня не ждет.
— Да, действительно, — кивнула она, — он все время что-то ждал от тебя.
— Мы отдали его тело медицинскому факультету, как он завещал. Потом его кремировали. Коробка с прахом — вот все, что осталось… Да нет, ты не думай, дело не в эмоциях. Мне хотелось понять, кто он такой, по-настоящему понять. В самом конце, когда развилась опухоль, он стал другим. К нему можно было приблизиться.
Сначала я боялся расплакаться, но по мере того, как я осознавал то, что меня беспокоило, слезы отступали.
— Когда люди умирают, они меняются, — сказала Тереза. — Им бывает так страшно, что они становятся… самими собой.
— Мне бы хотелось понять, что происходило у него в голове, — сказал я, глядя на наши сплетенные руки. — Вот помню, например, такую историю. Однажды к нам пришел страховой агент, хотел продать страховку. Отец в тот день был необыкновенно любезен. Пригласил этого человека в дом, предложил лимонаду и даже выдавил из себя пару фраз о погоде. Потом агент принялся за свое: проинформировал отца о статистике смертности, посетовал на непредсказуемость жизни и так далее. Это продолжалось примерно полчаса. Отец кивал-кивал, а потом вдруг встал и, ни слова не говоря, отправился к себе в кабинет. Ну, агент пока разговаривает со мной, расспрашивает, как дела в школе. Проходит четверть часа. Отец возвращается и говорит: «Сэр, я сейчас пишу статью о гало-эффекте в некоторых видах элементарных частиц. И я должен вам сказать, что я сам себя страхую». У агента вытягивается лицо, и он спрашивает: «Что это значит?» Отец, потеребив бороду, отвечает: «Это значит, что мои риски пропорциональны моим ожидаемым доходам. Если вы пройдете на кухню, моя жена угостит вас ячменными лепешками». После этого он снова уходит в кабинет и плотно затворяет за собой дверь. А агент только крутит головой. Отец никогда не понимал, что можно и чего нельзя говорить людям.
— Забавная история.
— Мне надо бы поспать.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 58
Страница
Тереза указала на подушки, и мы прилегли. Через минуту она сказала:
— Я лично хотела бы, чтобы меня похоронили в море. Стать пищей для рыб и опорой для водорослей. Впрочем, прости. Я опять говорю что-то мрачное, да?
— Ничего, говори. Мне нравится твое отношение к смерти.
Полностью одетые, мы долго лежали на кровати, пытаясь заснуть.
Наутро я подошел к комнате, в которой останавливался Арлен, когда приезжал в институт. Дверь тут же отворилась, и он показался на пороге — видимо, почувствовал мое присутствие своим сверхъестественным нюхом.
— Я тут медитировал насчет твоего старика, Натан, — объявил Арлен, — и видел его в каком-то длинном коридоре вроде туннеля.
Меня вдруг оставили силы, так что пришлось уцепиться за дверной косяк.
— В очень длинном коридоре. Не знаю, где он находится, но вокруг там горы.
Он жестом пригласил меня войти. В комнате почти не было мебели, только на полу лежал матрас. Лицо у Арлена заросло щетиной, но вокруг рта были видны следы попыток побриться, и я вспомнил о кругах на полях, якобы оставленных инопланетянами. Разумеется, он имел в виду Линейный ускоритель. Если мой отец превратился в привидение, то это было для него самое подходящее место обитания. Я представил, как он вместе с доктором Бенсоном парит по утрам над электронной пушкой.
— Он сказал тебе что-нибудь? — спросил я.
— Мне? Нет. Но он говорил сам с собой — ну, знаешь, как бродяги иногда делают. Психи в метро.
— А ты расслышал, что он говорил?
— Не хочешь попить чего-нибудь теплого? — предложил Арлен вместо ответа. — Я собираюсь подогреть себе молока. Доктор Гиллман разрешает мне держать тут маленькую плитку.
— Спасибо, не хочу.
Арлен налил немного молока в алюминиевую кастрюлю, поставил ее на плитку и принялся помешивать деревянной ложкой.
— Люблю принять стаканчик коровьей лактации, — сказал он.
— Я спрашиваю: ты расслышал, что говорил мой отец?
— Скорее нет. Там было слишком шумно, в этом туннеле. А йогурта ты не хочешь? Я только что притащил из магазина. «Ацидофилин». Ну и словечко! Как тебе это слово, Натан? Я слышал, что ты как-то по-особенному воспринимаешь слова.
— Они застревают у меня в голове.
Он еще немного помешал молоко, потом добавил в него виски. Перелив получившийся коктейль в чашку, Арлен сел под висевшей на стене пробковой доской. К ней были прикреплены булавками самые разные вещи: фотографии детей, кусочки одежды и белья, пластилиновые фигурки.
Я тоже сел на стул и сказал:
— Ну так как же, Арлен? Больше ты ничего не слы… — Мой голос осекся.
— А у тебя сохранилось что-нибудь из его вещей? — спросил он.
Я показал на часы у себя на запястье.
— Дай-ка мне!
Я расстегнул ремешок и протянул ему часы. Арлен, даже не взглянув, сунул их в карман халата и подул на молоко.
— Ну нет, так не пойдет, — сказал я. — Верни обратно.
— Это еще почему? — Арлен нахмурился, видимо, он был возмущен вопиющим нарушением заведенного порядка. — Обычно мне оставляют вещи!
— Я не могу их тебе оставить.
— Но мне надо положить их под подушку, чтобы что-то узнать. Мысли людей переходят в их вещи. Ты удивишься, когда я тебе расскажу…
— Нет, я буду их носить. А не мог бы ты просто посмотреть на них прямо сейчас и сказать…
Он сунул руку в карман и стал вытаскивать оттуда всякую всячину: йо-йо, [76] набор ключей от машины, большой обрезок ногтя и, наконец, мои часы. Он поднес их к носу и закрыл глаза.
— Нет, ничего не могу сказать, — покачал головой Арлен. — Могу сказать только, что он пользовался косметикой «Олд спайс». Вот и все откровение.
— Неужели совсем ничего?
— Ну, во время медитации я видел еще руку, которая писала письмо. Скажи, он тебе присылал какие-нибудь письма, пока был жив?
— Нет.
Арлен еще раз внимательно рассмотрел ремешок от часов и вытащил из переплетения кожаных нитей волосок.
— Твой или его? — спросил он.
— А зачем тебе?
— Если есть хоть какой-то кусочек плоти, всегда легче. Человеческое тело — это голограмма, вся программа поведения данного субъекта содержится в свернутом виде в одной его клетке. Мне совершенно не важно, что мне дадут: мизинец или кусочек ватки, опущенный в мочу. Обрезок ногтя, ресничка, миллиграмм слюны — все пойдет.
— И как ты будешь его изучать, этот волосок?
— Этого не объяснить. Вся беда в том, что я в последнее время теряю дар. Полиция Небраски прислала мне бритву, принадлежавшую убитому, волосы из его бакенбард и даже пятно крови, но черт меня возьми, если я что-то вижу!
В голосе его слышалось отчаяние.
— Но может быть, тебе стоит разработать какую-то систему?
— Систему, говоришь? Систематично только то, что люди умирают — своей смертью или с чьей-то помощью. Систематически передаются сигналы «SOS» — я их иногда слышу, иногда нет. Мне систематически надоедают своими разговорами мертвецы. Скучнее этой публики нет никого на свете. Я, знаешь ли, иногда захожу в аптеку и внимательно рассматриваю там все подряд: капли от насморка, противоотечные препараты, средства от прыщей, мозолей и геморроя, ингаляторы, заменители слезной жидкости, яды. И вот что я думаю: мы просто берем наши тела напрокат у смерти. Знаешь, что для меня в жизни главное, Натан?
— Нет.
— Полножирный йогурт и односолодовый виски.
— Понятно, — сказал я.
Мне захотелось уйти.
Арлен странно тряхнул головой и вытер белым платком молоко с верхней губы.
— Ладно. Вот что я тебе скажу: я прикреплю этот волосок к своей доске. Если он вдруг заговорит со мной, я дам тебе знать.
Он понюхал напоследок ремешок от часов и протянул их мне.
— Да, теряю дар, — повторил он. — В последний раз я капитально лажанулся. В канаве, где я увидел труп женщины, оказался холодильник. Ты бы удивился, если бы я смог тебе передать, насколько похожи гниющий мозг и сыр с плесенью.
— Мне пора, — сказал я, вставая.
— И запомни главное про мертвецов: к нам обращаются только те из них, кто не нашел покоя. Остальные молчат как рыбы.
— Спасибо, буду знать, — сказал я и вышел в коридор.
34
Тем же вечером позвонила мама. Она сообщила, что пришли уведомления от приемных комиссий университетов, в которые я посылал заявления. Я попросил ее распечатать конверты и зачитать мне результаты. Оказалось, что меня готовы принять только в университет штата Висконсин в Мэдисоне. От нашего дома до него было не больше восьмидесяти миль.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 59
Страница
— Это моя альма-матер, — сказала мама. — Тебе там понравится.
Но по ее голосу было заметно, что она тоже удивлена и расстроена тем, что меня больше никуда не взяли. Я почувствовал очень знакомую боль в животе.
Все последние дни пребывания в институте меня не покидало плохое настроение. Общался я в основном с Терезой и Тоби.
С Терезой мы попытались возродить наши ритуалы в амбаре — с мерцанием сигарет, клубами синеватого дыма и с привкусом джина. Но мы смущались даже от поцелуев. Наши разговоры то и дело прерывались длинными паузами, и это нервировало нас обоих. Скорое расставание было неизбежно.
— Мы не подходим друг другу, — сказала мне в одну из таких ночей Тереза.
Ее пальцы пожелтели от никотина, а я давно не мыл голову.
— А кто тебе подходит?
— Никто из тех, кого я знаю. Мои родители дошли до того, что конспектируют свои споры в блокнотах, а потом отрывают страницы и сортируют их по темам.
— Что, правда?
— Ну почти правда.
— А мой дедушка, случалось, швырял в моего отца половником за обедом, — сказал я.
— Отличная у вас была семейка, — заметила Тереза, выпуская в мою сторону целое облако дыма.
— Не понимаю, почему он в меня ничего не швырнул, — продолжал я. — Я был настоящий идиот.
— Натан, ну, пожалуйста, не надо. Мне тоже есть в чем себя обвинить. Я как-то не сказала отцу, что у него смещение позвонка, а он страшно мучился, не мог спать. Ну и кто я после этого?
— Девушка, которой надоело каждый день видеть болезни, — ответил я.
— Я попрошу высечь это на моем могильном камне, — улыбнулась Тереза. Она взяла мою руку и положила себе на бедро. — Хотела бы я, чтобы ты поехал со мной.
Она покидала институт через несколько недель: ей предложили работу в Коннектикуте.
— Мне бы тоже хотелось, — ответил я, хотя и понимал, что в этой ее новой жизни для меня места не найдется. К тому же я вообще не знал, что буду делать дальше: возможно, не поеду и в Мэдисон осенью. Я просто ждал, что произойдет. — Давай полежим здесь немного, — попросил я. — Молча, ничего говорить не будем.
— Да, без слов лучше, — кивнула Тереза.
Она докурила сигарету, и мы легли рядом на соломенную подстилку.
Тоби получил какой-то музыкальный грант от фирмы «Сони» и потому собирался остаться в институте еще на три месяца. Осенью он должен был начать ходить в Джуллиардскую музыкальную школу. [77]
Однажды ночью, уже после полуночи, мы выехали с ним покататься на «олдсмобиле». Я выбирал деревенские и объездные дороги, по которым ездят только айовские фермеры, но при этом держал скорость не меньше восьмидесяти миль в час. По радио звучала классическая музыка, и Тоби все время кивал и раскачивался, как пятидесятник. Я же ехал, вытянув руку в открытое окно, пробуя на ощупь холодный ночной воздух.
В мое отсутствие у Тоби был короткий роман с Сьюзан, художницей из штата Мэн.
— Ее же не обвинят в совращении малолетнего, если мне больше шестнадцати? — спрашивал он.
— Ты в нее вошел?
Я втайне надеялся, что у них ничего не вышло. Меня тяготила моя собственная затянувшаяся девственность.
— Не могу сказать точно, — ответил Тоби.
Я не знал, что ему на это сказать. Фары нашей машины периодически высвечивали прятавшиеся в лесу деревянные домишки.
— Мне кажется, мужчина это обычно знает, — сказал я.
— У слепых все не так просто, — ответил он. — Секс, он такой… расплывчатый.
Пошел дождь. Мы попали на дорогу, на которой шел ремонт, и вскоре колеса «олдсмобиля» стали глиссировать на мокрой поверхности. Я снизил скорость. Тоби вдруг вытянул руку и положил ее на руль.
— Можно, я буду рулить, а ты поправляй меня, если я начну съезжать с дороги, — попросил он.
Чуть раньше мы с ним выпили по банке пива, но пьяными ни он, ни я не были. Я снял руки с руля, но держал их всего в дюйме от него, чтобы успеть в любой момент перехватить управление. Дорога перешла в размытую грунтовку, мы двигались на скорости шестьдесят миль в час.
— Слушай, по-моему, руль плохо закреплен, — сказал он.
— Держи его крепко, но не вцепляйся. По звуку колес станет слышно, что мы съехали с дороги.
— Ну да. Только тогда будет поздно.
Я чуть отпустил педаль газа. Тоби сразу это понял и сказал:
— Пожалуйста, двигайся на прежней скорости. Это так здорово!
Мы ехали так еще некоторое время. Промчались мимо нескольких ферм. Гудение нашего мотора разносилось над соевыми полями, иногда в домах мелькали огоньки. Я притормозил на Т-образном перекрестке и посмотрел на Тоби. Он улыбался.
— Давай проедем так через город, — предложил он. — Из меня сейчас силы так и прут, хоть в полицейские поступай.
Мы доехали до центра Сэлби. Ночью освещенные желтыми фонарями здания банков и муниципальных учреждений выглядели серьезно и торжественно, как могильные памятники. Мы миновали еще квартал, повернули и попали на темную улицу с единственной освещенной витриной — круглосуточной прачечной, залитой холодным светом, как операционная. Во всем Сэлби было не больше десятка светофоров, и один из них оказался как раз рядом с этим местом. Мы остановились на красный свет, я посмотрел сквозь витрину и увидел пожилого человека. Он стоял возле сушилки, ожидая, когда будет готова его одежда.
И в этот момент в моей голове вдруг возникла картинка из моего детства, то, о чем я никогда прежде не вспоминал: когда мне было семь лет, отец взял меня к себе в университетскую лабораторию посмотреть на конденсационную камеру. Я тогда высказался в том духе, что этот прибор похож на садок для рыбы, внутри которого идет дождь, и тем самым снова не оправдал ожиданий отца: он надеялся пробудить у меня интерес к физике элементарных частиц. Обратно мы с отцом возвращались пешком через центр нашего городка. Было холодно, но мы были одеты в теплые пальто и не боялись встречного ветра. Прогулка была даже приятной. Отец разглагольствовал о раскаленных добела звездах и их эволюции. Вдруг он замолчал и обернулся. Справа от нас оказалась стеклянная витрина автоматической прачечной. Внутри находился только один посетитель — лысый мужчина в халате горчичного цвета. Он ждал, когда высушится его одежда. Вдоль стены стояли пустые сушилки, и их люки казались иллюминаторами корабля, сквозь которые виден угольно-черный океан. Только в одной сушилке крутилась одежда. Яркие пятна — красные, синие и желтые — без конца гонялись друг за другом по кругу. Дверь в прачечную была открыта, и мы слышали металлическое позвякивание, — видимо, медная пуговица или выпавшая из кармана монетка билась о барабан сушилки. Посетитель производил странное впечатление: громадная сверкающая голова была приставлена к совершенно изможденному телу, облаченному в потрепанный халат. Он положил руку на дверцу сушилки, чтобы попробовать, насколько она горячая. Вдруг он обернулся к витрине и, увидев нас, помахал рукой. Отец вздрогнул, схватил меня за плечо и отвернулся. Лицо его сморщилось, как от боли, как будто он подсмотрел какую-то страшную и унизительную сцену — что-то про лагеря смерти, может быть. Он двинулся дальше, и я за ним.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 60
Страница
— Если не быть осторожным, жизнь может оказаться очень короткой, — тихо сказал он.
Остаток пути до дому мы прошли в молчании.
Зажегся зеленый свет, и я тронулся с места, все еще оглядываясь на человека в прачечной. Потом я опустил стекло пониже и, высунув руку в окно, потрогал снаружи машину, ее влажную металлическую кожу.
— А ты не хочешь поехать со мной в Нью-Йорк? — спросил Тоби. — Мы сняли бы там вместе квартиру, а потом познакомились бы с сестрами-двойняшками, музыкантшами из Метрополитен-оперы…
— А чем я там буду заниматься?
— А чем ты вообще собираешься заниматься?
Я молчал и думал о том, как хорошо, что у нас в багажнике есть положенный Уитом набор средств на все случаи жизни: и сигнальные ракеты, и одеяло, которое выдают астронавтам, и сильный галогеновый фонарь. Хорошо, что все это под рукой.
— Ладно, делай как знаешь, — сказал Тоби. — Но помни: приглашение в Нью-Йорк остается в силе. Но все-таки, чем ты собираешься заниматься?
— Жизнь покажет, — ответил я.
— Может, будешь работать в ночную смену на заводе? Или пристроишься уборщиком в парикмахерскую, выметать волосы клиентов? У меня было видение — я представлял тебя в фартуке.
Я покрутил ручку приемника и нашел джаз. Его все время прерывали помехи.
— А можно на фартук нашить монограмму? — спросил я. — Или это будет слишком бросаться в глаза?
— Ты мне надоел, — резко сказал он.
Я подумал, что отцу наверняка часто хотелось наорать на человека: на того, похожего на умирающего, человека в прачечной, на Поупа, на одиноких людей, которые у него ассоциировались с банками консервированного супа и газетами — признаками отчаяния. Именно по этим вещам он стал тосковать незадолго до смерти, но до того, как стала расцветать смертельная опухоль, ему хотелось крикнуть: «Выходите, старые пердуны! Посмотрите на небо с его звездами и туманностями! Займитесь наконец чертовой наукой!» И наверняка я был среди тех, кому он хотел это крикнуть.
самый тонкий из измеренных научными средствами криков издал нил стивенсон из английского города ньюкасл-на-тайне 18 мая 1985 года
Мы выехали на грунтовую дорогу, которая вела к институту. Тоби выключил радио и сказал:
— На самом деле я не знаю, получилось у меня с ней или нет. Но я чувствовал именно то, что воображал по этому поводу. Так что будем считать, все было о’кей.
В последний день моего пребывания в институте состоялась церемония, на которой Терезе, Тоби, Кэлу, Дику и мне вручили сертификаты с описанием наших успехов. Официальные свидетельства об окончании средней школы нам должны были выслать по почте через несколько недель. Американское правительство купило разработанную братьями Сондерсами технологию, и им предложили место в компании, занимающейся проектами в области энергетики.
Мама приехала рано утром вместе с Уитом. Она объявила, что нашла для меня работу на лето в библиотеке нашего городка. В мои обязанности будет входить расстановка книг на полках, заполнение каталожных карточек и тому подобные мелкие дела. Я вспомнил нашу библиотеку: она располагалась в здании из красного кирпича, построенном в начале века, со старинными круглыми фонарями и высокими окнами. Мне представилось, как я качу тележку между стеллажами, заполненными книгами с потертыми зелеными и красными переплетами. В простоте этой работы было что-то успокаивающее.
Уит сидел рядом с мамой и во время церемонии, проходившей на лужайке перед домом, и позже, во время пикника. Он по-прежнему вел себя по-рыцарски и шепотом задавал какие-то деликатные вопросы, чуть поглаживая край ее лимонного кардигана. Я не мог избавиться от впечатления, что между ними что-то происходит. Когда пришла моя очередь получать сертификат, мама навела на меня фотоаппарат, и я улыбнулся. Этот 16-миллиметровый аппарат долго лежал без дела. Мама выглядела помолодевшей и элегантной: шея обмотана шарфом, на голове изящная и вместе с тем очень скромная шляпка. Мама была одета просто, строго, со вкусом. Она, похоже, оставила свои этнические пристрастия и напоминала монахиню, всю жизнь проработавшую в сиротских приютах. Я подошел и сел рядом с ней и Уитом.
— Поздравляю! — сказала мама.
— Отец бы тобой гордился, — добавил Уит.
К последнему замечанию я был не готов.
— Нет, он бы не гордился, — возразил я, помолчав. — Если бы он сидел здесь, то вычерчивал бы закорючки носком ботинка и ковырял бы в носу, думая, что его никто не видит.
Уит улыбнулся. Мама скрестила руки на груди и стала смотреть на сцену, где к Гиллману как раз подходила Тереза. Директор вручил ей сертификат, и она небрежно сунула его под мышку. Дик, Кэл и еще один парень, которого я не знал, принялись свистеть и улюлюкать. Когда настала очередь Тоби, он прошел к сцене не спеша, согнув руки в некоем подобии боксерской стойки. Он, по-видимому, отрепетировал этот выход, поскольку, оказавшись на сцене, уверенно подошел к подиуму, где находился Гиллман, и остановился ровно в шаге от него. Они пожали друг другу руки, Тоби взял сертификат, спустился в зал и, широко улыбаясь, прошел к своему месту.
После церемонии состоялся фуршет. Столы выстроили на подстриженной лужайке возле главного здания. Они были покрыты клетчатыми скатертями, на них стояли банки с газировкой, на тарелках лежали сэндвичи и картофельные чипсы. Гиллман разрезал огромный торт и раздавал всем по куску. Уит держался поближе к столу, а мама расхаживала повсюду, фотографируя разные вещи: то нож, занесенный над тортом, то улетающий в небо воздушный шарик. Ее словно обуяла ностальгия, и теперь ей хотелось оставить память обо всем здесь увиденном.
Гиллман поднял стакан с апельсиновым соком и провозгласил тост:
— За таланты, обращенные на пользу общества!
Я подошел к маме, которая фотографировала пустую сцену.
— Не снимай это, пожалуйста, — попросил я.
— Почему?
— Ты лучше снимай людей, а не вещи. А это просто доски, приколоченные гвоздями.
Она кивнула, соглашаясь, и убрала фотоаппарат в сумочку:
— Скорей бы ты приехал домой, я места себе не нахожу. Ты можешь занять отцовский кабинет. Я там навела порядок.
— Хорошо, спасибо, — сказал я ровным голосом. — Кстати, я еще не решил, пойду ли осенью в университет.
— Поживем — увидим, — ответила она.
Мы смотрели на пустую сцену, словно ждали, что на ней сейчас что-то произойдет. Вот как выглядит горе, подумал я: безмолвный взгляд, пустая сцена и мама с лицом монахини.
— А Уит у тебя бывает? — спросил я.
Мой голос дрогнул, когда я произносил его имя: оно представилось мне «форд-мустангом» красного цвета.
Мама вздохнула и отряхнула рукав кофты:
— Он приходит ужинать несколько раз в неделю. Он хороший друг.
Страница