Глава 18.
Андрей Ефимыч отошел к окну и посмотрел в поле. Уже становилось темно и
на горизонте с правой стороны восходила холодная, багровая луна. Недалеко от
больничного забора, в ста саженях, не больше, стоял высокий белый дом,
обнесенный каменною стеной. Это была тюрьма.
"Вот она действительность!" - подумал Андрей Ефимыч, и ему стало
страшно.
Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в
костопальном заводе. Сзади послышался вздох. Андрей Ефимыч оглянулся и
увидел человека с блестящими звездами и с орденами на груди, который
улыбался и лукаво подмигивал глазом. И это показалось страшным.
Андрей Ефимыч уверял себя, что в луне и в тюрьме нет ничего особенного,
что и психически здоровые люди носят ордена и что все со временем сгниет и
обратится в глину, но отчаяние вдруг овладело им, он ухватился обеими руками
за решетку и изо всей силы потряс ее. Крепкая решетка не поддалась.
Потом, чтобы не так было страшно, он пошел к постели Ивана Дмитрича и
сел.
- Я пал духом, дорогой мой, - пробормотал он, дрожа и утирая холодный
пот. - Пал духом.
- А вы пофилософствуйте, - сказал насмешливо Иван Дмитрич.
- Боже мой, боже мой... Да, да... Вы как-то изволили говорить, что в
России нет философии, но философствуют все, даже мелюзга. Но ведь от
философствования мелюзги никому нет вреда, - сказал Андрей Ефимыч таким
тоном, как будто хотел заплакать и разжалобить. - Зачем же, дорогой мой,
этот злорадный смех? И как не философствовать этой мелюзге, если она не
удовлетворена? Умному, образованному, гордому, свободолюбивому человеку,
подобию божию, нет другого выхода, как идти лекарем в грязный, глупый
городишко, и всю жизнь банки, пиявки, горчишники! Шарлатанство, узкость,
пошлость! О боже мой!
- Вы болтаете глупости. Если в лекаря противно, шли бы в министры.
- Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой... Был я равнодушен, бодро и
здраво рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал
духом... прострация... Слабы мы, дрянные мы... И вы тоже, дорогой мой. Вы
умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в
жизнь, как утомились и заболели... Слабы, слабы!
Что-то еще неотвязчивое, кроме страха и чувства обиды, томило Андрея
Ефимыча все время с наступления вечера. Наконец он сообразил, что это ему
хочется пива и курить.
- Я выйду отсюда, дорогой мой, - сказал он. - Скажу, чтобы сюда огня
дали... Не могу так... не в состоянии...
Андрей Ефимыч пошел к двери и отворил ее, но тотчас же Никита вскочил и
загородил ему дорогу.
- Куда вы? Нельзя, нельзя! - сказал он. - Пора спать!
- Но я только на минуту, по двору пройтись! - оторопел Андрей Ефимыч.
- Нельзя, нельзя, не приказано. Сами знаете.
Никита захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.
- Но если я выйду отсюда, что кому сделается от этого? - спросил Андрей
Ефимыч, пожимая плечами. - Не понимаю! Никита, я должен выйти! - сказал он
дрогнувшим голосом. - Мне нужно!
- Не заводите беспорядков, нехорошо! - сказал наставительно Никита.
- Это черт знает что такое! - вскрикнул вдруг Иван Дмитрич и вскочил. -
Какое он имеет право не пускать? Как они смеют держать нас здесь? В законе,
кажется, ясно сказано, что никто не может быть лишен свободы без суда! Это
насилие! Произвол!
- Конечно, произвол! - сказал Андрей Ефимыч, подбодряемый криком Ивана
Дмитрича. - Мне нужно, я должен выйти. Он не имеет права! Отпусти, тебе
говорят!
- Слышишь, тупая скотина? - крикнул Иван Дмитрич и постучал кулаком в
дверь. - Отвори, а то я дверь выломаю! Живодер!
- Отвори! - крикнул Андрей Ефимыч, дрожа всем телом. - Я требую!
- Поговори еще! - ответил за дверью Никита. - Поговори!
- По крайней мере, поди позови сюда Евгения Федорыча! Скажи, что я
прошу его пожаловать... на минуту!
- Завтра они сами придут.
- Никогда нас не выпустят! - продолжал между тем Иван Дмитрич. - Сгноят
нас здесь! О господи, неужели же в самом деле на том свете нет ада и эти
негодяи будут прощены? Где же справедливость? Отвори, негодяй, я задыхаюсь!
- крикнул он сиплым голосом и навалился на дверь. - Я размозжу себе голову!
Убийцы!
Никита быстро отворил дверь, грубо, обеими руками и коленом отпихнул
Андрея Ефимыча, потом размахнулся и ударил его кулаком по лицу. Андрею
Ефимычу показалось, что громадная соленая волна накрыла его с головой и
платила к кровати; в самом деле, во рту было солоно: вероятно, из зубов
пошла кровь. Он, точно желая выплыть, замахал руками и ухватился за чью-то
кровать, и в это время почувствовал, что Никита два раза ударил его в спину.
Громко вскрикнул Иван Дмитрич. Должно быть, и его били.
Затем все стихло. Жидкий лунный свет шел сквозь решетки, и на полу
лежала тень, похожая на сеть. Было страшно. Андрей Ефимыч лег и притаил
дыхание; он с ужасом ждал, что его ударят еще раз. Точно кто взял серп,
воткнул в него и несколько раз повернул в груди и в кишках. От боли он
укусил подушку и стиснул зубы, и вдруг в голове его, среди хаоса, ясно
мелькнула страшная, невыносимая мысль, что такую же точно боль должны были
испытывать годами, изо дня в день эти люди, казавшиеся теперь при лунном
свете черными тенями. Как могло случиться, что в продолжение больше чем
двадцати лет он не знал и не хотел знать этого? Он не знал, не имел понятия
о боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и грубая,
как Никита, заставила его похолодеть от затылка до пят. Он вскочил, хотел,
крикнуть изо всех сил и бежать скорее, чтоб убить Никиту, потом Хобвтова,
смотрителя и фельдшера, потом себя, но из груди не вышло ни одною звука и
ноги не повиновались; задыхаясь, он рванул на груди халат и рубаху, порвал и
без чувств повалился на кровать.