Таврический

Колеса экипажа подпрыгивали от рытвин на неказистой дороге. Я сидел и смотрел в окно покручивая ус пальцами. Проезжали мимо сожженной деревни. Разумеется, это была работа остов... Да-с, война. Вот собрались две мужицкие кучи в поле и давай рубаться и стреляться – это я понимаю – война. Но что могли такого сотворить селяне, женщины, дети и старики, чтобы быть заживо сожженными? Мне стало неприятно думать об этой жути. Уже достаточно повидал такого. Продолжения не хотелось ни коем местом своего разума. Думая об отвлеченных темах, я неожиданно для себя заснул и проснулся лишь от звонкого «Приехали, ваше благородие, господин гауптманн (Капитан)!» – это так будил меня мой молодой адъютант. Прежде чем выйти из кареты, я протер свои усталые зенки и только потом соизволил выйти. Адъютант, следуя уставу, отворил мне дверцу. Выйдя, я слегка размялся – так, чтобы это было не совсем приметно.

Мы прибыли к благородной лекарне для высших офицерских чинов. Я приехал сюда, дабы навестить своих бойцов и поздравить их с окончанием войны. Мне было жалко их не только из-за их ранений, но и из-за того, что ребята не смогли насладится вкусом победы непосредственно. О ней им приходилось узнавать только лишь из уст солдатни и газетных статей.

Вальяжно, сложив руки за спиной, я шел ко входу в лечебницу. Попутно успел поприветствоваться со знакомыми мне сестрами милосердия. Красивые девчушки, да еще и работящие. Это же надо, при такой неземной красоте быть еще и такими героинями. Буквально ангелами войны, что спасают неудачливых солдат от смерти. И в госпиталях и прямо на поле брани! Всегда поддержат и морально не дадут оскотиниться душе. Славные сестрички!

Тут дверь больницы распахнулась и из нее показался высокий мужчина в кавалерийском мундире и с чемоданом в руках. Он тихонько пошагал ко мне навстречу. Не прошло и года, как по его красивому стану, светлым волосам, торчащим из-под картуза, и фирменной походке я узнал старого друга! Приближаясь, он узнавал и меня.

- Миктор Викторыч? Какая встреча, га-а-спадин подпоручик! – весело брякнул я и протянул подошедшему руку. Он меня узнал тотчас. Лицо его расплылось в улыбке.

- О-о-о, Павел Астапыч! Что за чудный день, как вас сюда занесло? Зады свои порвали, пока на ослике катались?!

- Конечно, как иначе! Вот, раньше предпочитал пони, да закончились. Стал по ослам, а они – собаки – брыкаются!

- Ну, полно. Какими судьбами в госпиталь приехали?

- Да-с, бойцов своих проведать. Тебя вот, тоже, получается, хотел, но ты, как погляжу, смотаться задумал, а?

- Эх... Получается, что так, Павел Астапыч.

- А куда, если не секрет, намылился?

- В Ливадию. Кавалерия расщедрилась мне на вояж, с целью окончательного восстановления.

- Ясно. Не устал-то чахнуть от безделья, шалопай?

- Подловили, есть такое.

- Знаешь, у меня есть к тебе, так сказать, оферта. Тут дело в чем... Император-батюшка, Фёдор Владимирович, подал приказ, отправить соединения некоторых опытных частей на освоение югов пустынных. Все, разумеется, как надо... Добровольно и за щедрую уплату. Я понимаю, ты весь больной и неготовый... Но я могу похлопотать и – по своим блатным – тебе место отвести в экспедиции. Ты ведь человек что надо! Золотой в военном плане, да и я тебе как брату доверяю. В конце концов благодарен за то, что под Большеградом вытащил на себе из пылу битвы.

Таврический скривил задумчивую гримасу. Похоже, поддался раздумьям.

- Помилуй, батюшка, все же откажусь...

- Как?! Почему?

- Да что-то усталый я больно от больниц, да от военщины. Хочется уже и на землю обетованную посмотреть. Пожить как полагается – на полный размах.

- Ну брось, сынок, ты что? Тут дело-то на год всего, но может чуток побольше. Но такие деньги и приключения... Это ж что-то необыкновенное!

На лице у Таврического выплыло сомнение. Может, он уже подумал согласиться?

- Нет, государь, нет. Не соглашусь, прошу сердечно, не упрашивайте, не заставляйте обидеть ваше бродие.

- Как же так... - Я прилично расстроился, услышав отказ, ведь был готов держать пари на согласие друга. Где-то в закромах своих я даже затаил обиду. Он видел мою расстроенную мину, что застыла без возможности сказать что-либо.

- Ну, ладно, Павел Астапыч, рад был с вами повидаться... Меня ждет экипаж.

Он крепко пожал мне руку. Держась за его молодую ладонь, стало еще более тяжко. Мне явно было еще о чем поговорить с другом, но он безжалостно убил такую возможность для меня. Уходя, он проронил на прощание моему печальному взгляду фразу:

– Павел Астапыч, кто знает, что меня ждет там, где меня давно уже не было... Может быть, там таится великое счастие или та, что разожжет во мне огонь любви по-новому? Впрочем, не важно. Я вам тоже желаю счастия и успеха, ну и долгих лет! Прощайте, Павел Астапыч!

Я провожал его взглядом до самого момента отъезда.

«Какой трагичный человек... Романтик по своей волчьей натуре!» – пропустил я в мыслях.

***

Последняя страница книжки встретила меня судьбой Аслана. Миктор писал: «Позже, когда уже отбывал я из Ливадии узнал у одного извозчика, что некий увахраббитский бандит Аслан при попытке ускакать из города, напившись, расшиб себе голову, упав с коня. Надеюсь, это был тот самый, злобный пес, что своим выстрелом сломал мне жизнь. Каждому преступнику судьба воздает по заслугам!». Закрылся кожаный переплет, книга плавно движением руки очутилась на столе. На улице было уже раннее утро. Я читал всю ночь напролет и не заметил ее темного присутствия. На моих глаза теснились слезы. Не ко всем мог испытывать такие чувства. Однако в нем, в Таврическом, было что-то меня к нему притягивающее. То, чего я совершенно не в силах объяснить. Его аура для меня была будто сыновья. Я был старше на добрый десяток лет, даже чуточку больше. Во времена войны я был ему наставником, он видел во мне надежного друга, как выяснилось, даже единственно верного. Когда пути наши разошлись, писали письма и общались. Бывало редко, но виделись на разъездах. И вот, последний раз во дворе больницы. Бедный, бедный Миктор! За что тебе такая драма? Жив ли? Нет?

К чему такая театральность и вычурность земного представления? Парою кажется, что жизнь соткана так, будто для некоторых в ней счастия нет и не будет никогда. Да и кому положено знать - творим судьбу мы сами или все уже давно предначертано богами свыше, а мы лишь катимся по проторенной дорожке? Справедливо ли все это?

Конец.