Свекровь...
Пентхаус встретил их тишиной. За окнами темнело, но небеса уже намекали на приближение утра — голубоватый ореол за горизонтом пробивался сквозь стёкла. Город ещё спал, а им казалось, что весь мир затих вместе с ним.
Минхо держал Сунэ за руку, пальцы переплетены крепко, будто он боялся, что если отпустит — она исчезнет. Обувь оставили у порога. Он помог ей снять куртку, увидел едва заметную царапину на её плече и нахмурился. Но она мягко коснулась его лица:
— Всё позади, Минхо.
— Я знаю. Просто... видеть, как ты входишь туда одна — это сводило меня с ума.
Они молчали, медленно проходя через полутёмную гостиную. Усталость давила, но сердце било громко.
Он усадил её на диван, укрыл пледом, а сам исчез на кухне. Через пару минут вернулся с двумя чашками горячего чая.
— Без алкоголя? — слабо улыбнулась она.
— Сегодня — без, — ответил он и сел рядом. — Ты заслужила мир.
Она откинулась на его плечо. Минхо аккуратно целовал её волосы. Всё было очень просто — но в этой простоте было что-то сильнее любой победы, любой перестрелки.
— Знаешь, — прошептала она, — когда ты влетел туда... Я вдруг поняла, что боюсь не боли. Не смерти. А того, что не успею сказать, как сильно я тебя люблю.
Он посмотрел на неё.
— Тогда скажи.
Она посмотрела ему в глаза. Долго. Медленно.
— Я тебя люблю. Навсегда. И даже после.
Минхо усмехнулся сквозь тепло и сдержанное волнение, взял её за подбородок и нежно поцеловал.
— А теперь — отдыхай, малышка, — прошептал он. — Ты заслужила это.
И вот уже через несколько минут Сунэ заснула на его плече, а Минхо так и остался сидеть с ней, не двигаясь, обнимая её крепко, пока первые лучи солнца пробивались сквозь стекло и окрашивали их в золотой оттенок нового дня.
Минхо почувствовал, как Сунэ дышит ровно, уткнувшись в его плечо. Он мягко поправил плед, уже готовясь уложить её поудобнее. Но вдруг — громкий звонок в дверь.
Он мгновенно напрягся. Неожиданно. Слишком рано для кого-либо. Его рука инстинктивно потянулась к ножу, который лежал под журнальным столиком.
Сунэ чуть шевельнулась, не просыпаясь.
— Я проверю, — тихо прошептал Минхо и, босиком, направился к двери.
Он посмотрел в экран домофона — и замер.
— Что за... — пробормотал он себе под нос и отключил защиту.
На пороге стояла она. Его мать.
В строгом сером пальто, с аккуратно собранными волосами, сдержанная, но в глазах — тревога и волнение.
— Минхо... — прошептала она. — Прости за ранний визит. Я... просто не могла больше ждать.
Он молча впустил её в квартиру.
— Сунэ спит, — сказал он тихо. — Тяжёлый день был.
— Я не надолго. Просто... — она осмотрелась. — Ты в порядке?
— Мы оба в порядке.
— Минхо... Я не могу не думать о тебе. Я чувствую — что-то происходит. Я... не знала, как сказать, но... Я хочу увидеть её. Я хочу понять, кто она. Кто теперь стала частью твоей жизни.
Минхо кивнул и проводил маму вглубь квартиры. Сунэ уже проснулась, глаза прищурены от света, волосы растрёпаны. В пледе, с чашкой чая в руках, она подняла взгляд — и встретилась глазами с матерью Минхо.
Они молчали. Несколько долгих секунд.
— Здравствуйте, — первой сказала Сунэ и осторожно встала. — Я не ожидала...
Женщина подошла ближе. Посмотрела на её лицо, на уставшие, но горящие глаза.
— Ты Сунэ? — спросила она тихо.
— Да.
— Я... не знала, какой ты будешь. Но теперь понимаю, почему он выбрал тебя.
Минхо стоял сбоку, напряжённый. Но его мать вдруг сделала шаг вперёд — и обняла Сунэ.
— Спасибо, что вернула его к жизни. Пусть даже в такой жестокой реальности.
Сунэ слегка удивлённо моргнула, но вернула объятие. В горле встал ком. Она не привыкла к таким вещам.
— Спасибо, что вырастили его.
Минхо отвернулся, будто разглядывал что-то в окне, но улыбался. Он знал, что это был важный момент. Настоящий. Тихий. Но переворачивающий всё.
Когда Сунэ вышла из ванной, переодетая в лёгкий свитер и домашние шорты, Минхо уже собирался выйти на пару минут по делам — кто-то из людей сообщил, что нужно срочно проверить камеры на южной границе территории.
— Вернусь быстро, — поцеловал он её в висок. — Побудь с мамой, ладно?
Она кивнула.
Сунэ прошла в кухню. Там, у окна, с чашкой зелёного чая, сидела мама Минхо. Свет от солнца падал мягко на её лицо, делая морщинки особенно заметными. Она была красива в своей строгости.
— Присоединишься? — тихо спросила она.
Сунэ кивнула и села напротив. Несколько минут они молчали.
— Когда я была моложе, — вдруг сказала женщина, не отрывая взгляда от парка за окном, — я тоже была... сильной. Слишком. Мне казалось, что я должна всё контролировать: мужа, сына, дом, даже чувства. Особенно чувства. Я боялась, что, если дам себе слабину, меня раздавит.
Сунэ слушала, молча.
— А потом появился Минхо. Он родился преждевременно. Маленький, почти прозрачный. Врачи говорили, что, возможно, не выживет. А я стояла над его крошечным телом и впервые поняла: я ничего не контролирую. Только любовь может держать всё это в руках. Только любовь, не сила.
Она перевела взгляд на Сунэ.
— Я не знаю, кем ты была до встречи с ним. Но сейчас я вижу — ты держишь его не страхом. Не властью. А сердцем. Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрит так, как его отец смотрел на меня... в лучшие годы.
Сунэ сглотнула. У неё защипало в глазах, но она старалась не подавать виду.
— Иногда, — продолжала женщина мягко, — мы, женщины, забываем, что имеем право быть не только сильными. Мы имеем право быть ранимыми. Любимыми. Уязвимыми. Ты заслуживаешь это, Сунэ. Не бойся быть женщиной рядом с ним. Не солдатом. Не только мафией. А женщиной. Он это поймёт. Он это уже понял.
Сунэ опустила взгляд.
— Спасибо, — прошептала она.
Женщина встала и подошла ближе. Положила ладонь ей на плечо.
— Он мой единственный сын. Я отдавала бы его в руки только той, кто знает цену боли и любви. Я рада, что это ты.
Мягкий полумрак кухни. Чашки с тёплым чаем. На плите что-то булькает, но никто не обращает внимания. Сунэ сидела напротив мамы Минхо в футболке мужа и мягких домашних шортах. У неё были ссадины на пальцах, несколько лёгких синяков на ключице — последствия недавнего задания. А глаза... светились. Спокойствием. Любовью. Теплом.
Мама Минхо посмотрела на неё пристально, отхлебнула чай, и вдруг спросила:
— Он у тебя горячий, да?
Сунэ едва не поперхнулась. Щёки запылали.
— Что?.. — она попыталась отшутиться. — В каком смысле?
— В смысле — везде, — с лёгкой улыбкой уточнила женщина. — В характере. В сексе. В взгляде. В том, как держит за талию, будто хочет прижать к себе и никогда не отпускать.
Сунэ прикусила губу и смущённо опустила глаза. Это была слишком откровенная тема... особенно когда её поднимает свекровь.
— Я... не думала, что вы так скажете. Это... неожиданно.
— Милая, — женщина мягко накрыла её руку своей. — Я прожила в мафиозном мире дольше, чем ты думаешь. Я тоже была такой. Говорят, любовь мафиози — это как огонь. Или сожжёт, или спасёт.
Но если у тебя в постели вулкан, а в сердце покой — ты нашла правильного мужчину.
Сунэ слабо рассмеялась. Всё же она не ожидала такой откровенности. Не от неё.
— Иногда... мне кажется, что я люблю его слишком сильно, — прошептала она. — Мы и правда как пламя. Но мне страшно, что это однажды обожжёт нас.
— Значит, надо научиться танцевать на огне, — женщина подмигнула. — И не забывай: если в спальне страсть и секс, а утром он варит тебе кофе с поцелуем — значит, ты всё делаешь правильно. Даже если вчера вы убили трёх человек.
Сунэ не сдержалась и рассмеялась. Настоящий, тёплый, искренний смех. А потом тихо прошептала:
— Спасибо... мама.
Женщина едва заметно вздрогнула, услышав это слово. Но не ответила — только сжала её пальцы чуть крепче, и в уголках глаз блеснули искренние, женские слёзы.
Минхо вошёл тихо, почти бесшумно, как всегда. В мягком домашнем костюме, босиком, с растрёпанными волосами после душа и полотенцем, небрежно перекинутым через плечо. Он прошёл через коридор и остановился у порога кухни, когда услышал нежный, чуть дрожащий голос своей матери:
— ...если в спальне страсть, а утром он варит тебе кофе с поцелуем — значит, ты всё делаешь правильно.
Сунэ засмеялась. Тихо, искренне, как будто из глубины души. И потом... почти шёпотом, но отчётливо:
— Спасибо... мама.
Минхо замер. Он никогда раньше не слышал, чтобы она так её называла. И, кажется, сам его пульс на секунду сбился. Что-то в груди сжалось — от нежности, от гордости, от чего-то тёплого и щемящего одновременно. Он никогда не думал, что однажды увидит такое.
Он сделал шаг вперёд.
— Что-то я, похоже, упустил, — сказал он, прерывая тишину.
Обе женщины обернулись. Сунэ — с лёгкой улыбкой, щеки ещё чуть покрасневшие. Мама — с мягким, пронзительно тёплым взглядом. Такими глазами смотрят только женщины, которые знают, что их сын — теперь не только их.
— Мы просто говорили... о женских штучках, — ответила мама и встала, отряхивая невидимые крошки с платья. — И ты, Минхо, иди, надень что-то тёплое. Влажные волосы и босиком — хочешь простудиться?
— Уже и ругаешься, как моя настоящая мать, — усмехнулся он, проходя мимо, и легонько поцеловал её в щеку. Потом — наклонился к Сунэ и поцеловал её в висок, не сводя глаз с её лица.
— Ты в порядке, малышка?
— Теперь — да, — прошептала она, смотря в его глаза.
И снова — это маленькое, почти незаметное напряжение между ними. Как будто между каждым прикосновением, каждым словом, каждой паузой — прячется страсть, история и то, что они никому никогда не расскажут.
— Я сварю кофе, — сказал Минхо, подходя к плите. — А вы продолжайте говорить о... женских штучках. Если не возражаете, конечно.
— Мы уже закончили, — с лёгкой усмешкой ответила мама, направляясь к двери. — Но если вдруг увидишь её на тебе — кружевное чёрное бельё, с намёком на страсть, не удивляйся. Это был мой подарок.
Минхо на секунду застыл, держа турку с кофе в руке. А Сунэ, зарыв лицо в ладони, едва не захлебнулась от смеха.
— О, Господи, — пробормотал он. — Вы обе... абсолютно безумны.
— В этом вся магия, — прозвучал уже голос из-за двери. — Добро пожаловать в женскую часть мафии.