КНИЖКА I
Лет до восьми моя жизнь с братом, который был старше меня года на два,не выходила зимой из границ комнаты, а летом - двора, небольшого садика иогорода. "Улица" для нас еще не существовала, и мы видели ее только из окнаили проходили по ней под конвоем няни. Благодаря комнатному воспитанию мыросли бледненькими и слабенькими господскими детками, которые отличалисьпослушанием и боялись всего, что выходило за пределы нашего дома.
Товарищество, впрочем, нахлынуло разом, когда мы начали ходить взаводскую школу. Мы как-то сразу получили полную детскую свободу и сразу жеперестали бояться. Смелости и предприимчивости оказался даже излишнийзапас, выражаясь в школьных драках и соответствующих возрасту шалостях. Ядва раза тонул, приходил домой с синяками, подвергался разным опасностям,уже совсем не по возрасту. Этот боевой период раннего детства совпадает своспоминанием о первом друге. Это был сын заводского служащего,бледнолицый, с зеленоватыми глазами и вечной улыбкой на губах. Его звалиКостей. Я не помню, чтобы этот мой первый друг хотя бы когда-нибудьрассердился, - он вечно был весел и всегда улыбался. Милый Костя! Его давнонет на свете, и я вспоминаю о нем с особенной любовью, как о родном и такомблизком человеке, которого не можешь отделить от самого себя.
В детской дружбе заложена какая-то таинственная сила, которая проходитчерез всю остальную жизнь. Те, кого мы любили в детстве, служат точнопутеводными маяками для остального жизненного пути. Моя встреча с Костейокрасила не только мое детство, но и юность дорогими впечатлениями и первымдорогим опытом. С нам вместе мы начали самостоятельную жизнь, именно тужизнь, которая начиналась за пределами детской комнаты, захватывала всеродное селенье и потом увела на зеленый простор родных гор. Вместе с Костейже явилась и новая книга.
- У меня отец все романы читает, - рассказывал Костя, коверкаяударение. - И чем страшнее, тем лучше для него. Хочешь, почитаем вместе?Есть "Черный ящик", "Таинственный монах", "Шапка юродивого, илиТрилиственник".
Я, конечно, согласился с величайшим удовольствием. Отец Кости имелпривычку перечитывать свои любимые "романы" по нескольку раз, и книги имелиочень подержанный вид, а некоторые листы были точно изжеваны теленком. Извсей этой библиотеки на меня произвел самое сильное и неизгладимоевпечатление знаменитый "Юрий Милославский" Загоскина. Для него я на времязабыл даже Гоголя и других классиков. Увы! Таких романов нынешние авторыуже не пишут...
- Люблю почитать романы, - говорил отец Кости. - Только я по-своемучитаю... Меня, брат, никакой сочинитель не проведет. Я сперва прочитаюконец романа, если все благополучно кончилось, ну, тогда я уж с начала занего примусь. Учен я довольно... Прежде, бывало, читаешь-читаешь, а доконца дочитал, - глядь, либо кого убили, либо кто умер. Нет, покорноблагодарю!.. Я и без сочинителя знаю отлично, что все мы помрем. Мало лигоря кругом, а тут еще в книге его вычитывай...
Его звали Романом Родионычем. Это был человек маленького роста, сбольшой кудрявой головой. Он тоже вечно улыбался, как и Костя, - это былафамильная черта. Вообще окружавшие мое детство люди отличались великимдобродушием, и я не помню ни одного злого человека, за исключениемнескольких старух раскольниц, злившихся, так сказать, по обязанности, чтобыне проявить по отношению к нам, ребятам, преступной бабьей слабости. РоманРодионыч всегда находился в прекрасном расположении духа, а когда впадал вотличное, то декламировал удивительнейшие стихи:
Людовиг, говорят,
В один миг, говорят,
Все постиг, говорят,
Пить хотел, говорят,
Не умел, говорят,
И пропал, говорят...
Откуда такие стихи и какой сочинитель их сочинил, - покрыто мракомнеизвестности.
Роман Родионыч, как я уже сказал, был заводский служащий и занималдолжность запасчика, то есть заведовал амбарами с хлебом, овсом и разнымидругими материалами, как сальные свечи, веревки, кожи и проч. Наш завод хотя и был небольшой, но служащих было достаточно. Они все были из крепостных и образование получили в заводской школе. Дальнейшее образование шло "своим умом" и почерпалось главным образом из случайно попадавшихся под руки книг.
Мы сейчас слишком привыкли к книге, чтобы хотя приблизительно оценить ту громадную силу, которую она представляет. Важнее всего то, что эта сила,в форме странствующей книги в коробке офени, сама приходила уже в то далекое время к читателю и, мало того, приводила за собой другие книги, -книги странствуют по свету семьями, и между ними сохраняется своя родовая связь. Я сравнил бы эти странствующие книги с перелетными птицами, которые приносят с собой духовную весну. Можно подумать, что какая-то невидимая рука какого-то невидимого гения разносила эту книгу по необъятному простору Руси, неустанно сея "разумное, доброе, вечное". Да, сейчас легко устроить домашнюю библиотеку из лучших авторов, особенно благодаря иллюстрированным изданиям; но книга уже пробила себе дорогу в самую глухую пору, в доброе старое время ассигнаций, сальных свечей и всякого движения родным "гужом".Здесь нельзя не помянуть добрым словом старинного офеню-книгоношу, который,как вода, проникал в каждую скважину. Для нас, детей, его появление в дом являлось настоящим праздником. Он же руководил и выбором книг и давал, в случае нужды, необходимые объяснения.
Помню, как один старичок офеня разрешил вопрос об ударении над словом роман.
- Роман - это имя, а роман - книга.
- Вот-вот, это самое, - почему-то торжествовал добрейший Роман Родионыч. - Тогда и не различить бы, который роман - человек, а который роман - книга. И меня бы с книгой стали смешивать...
Один из таких офеней лично мне невольно доставил большое огорчение.Как все дети, я очень любил рисовать, а у него в коробе среди других сокровищ оказался атлас для самообучения рисованию. Вся беда была в том,что он стоил целых два рубля, - сумма, по тогдашнему счету и по нашему бюджету, громадная, - целых шесть рублей, если считать на ассигнации.
- Нет, не могу, - заявил отец. - Если рубль, то еще можно, а двух рублей нет.
Я отлично понимал, что значит слово "нет", и не настаивал. Так атлас и ушел в коробе офени к другому, более счастливому покупателю, а мне его жаль даже сейчас. Уж очень хотелось учиться рисовать, а учиться было не по чему.Мы с Костей принялись копировать плохие гравюры из "Живописного обозрения",возмущаясь их аляповатостью.