КНИЖКА II
Нужно сказать, что библиотека Романа Родионыча была очень маленькая, икниги сошлись в ней совершенно случайно, как встречаются незнакомые людигде-нибудь в вагоне. Исчерпав этот запас, мы с Костей начали отыскиватькниги в других домах. Конечно, у управителя книг было много, но мы нерешались быть назойливыми. Оказалось, что рядом с нашим домом находилосьцелое книгохранилище.
В раннем детстве всей медициной у нас заведовал худенький старичок,заводский фельдшер Леонтий Ефимыч. С этим именем у меня связанывоспоминания о первом знакомстве с разными порошками от кашля, детскими"микстурками", припарками и целой коллекцией всевозможных мазей. Не былотакой болезни, от которой у Леонтия Ефимыча не нашлась бы соответствующаяей "микстурка", мазь или припарки. И, право, дело шло совсем недурно, аглавное, как-то добродушно. Уже одно появление в доме Леонтия Ефимычавносило известное успокоение, точно он являлся живым олицетворением всехцелебных сил.
- Горлышко болит? Кашелек легкий? - ласково спрашивал он, щупая пульс.- А ну-ка, покажи язык... Так, так, легонький жарок... А мы его микстуркойпрогоним, да малинки выпить на ночь, да маслицем грудку растереть.
В чайной или гостиной в это время появлялась уже домашняя "закусочка".Леонтий Ефимыч выпивал "рюмочку водочки", закусывал "ломтиком колбаски",принявшей от времени окаменелый вид (знаменитая углицкая колбаса, илипо-сибирски - "сапажу"), потирал руки, улыбался и повторял:
- Ничего, ничего... А мы микстуркой да маслицем, а то можно будет игорчичничек. Да, мы шутить не любим...
У меня осталось относительно заводских фельдшеров самое теплоевоспоминание. Право, они лечили недурно, а главное - не запугивали и неговорили страшных ученых слов. Существования бактерий тогда, конечно, никтоеще и не подозревал, но кипяченая вода прописывалась при малейшемзаболевании немедленно, как это делается и сейчас. Я в эту пору детства невидел ни одного доктора, а только слышал, что есть какой-то доктор вТагиле, который спит на сене и питается исключительно одними пирогами сморковью.
Добродушного Леонтия Ефимыча сменил не менее добродушный фельдшерАлександр Петрович, походивший наружностью на доброго старого немца: лицовсегда гладкое, выбритое, на висках аккуратно завитые букольки, в рукахтабакерка. Своим появлением на заводе Александр Петрович произвел дажеизвестную сенсацию.
- Александр Петрович был в Петербурге, - объяснил нам с Костей РоманРодионыч. - Да... Его голой рукой не бери.
"Человек, который был в Петербурге", для меня являлся окруженнымизвестным ореолом, и я долго не мог привыкнуть к этой мысли. Мне всеказалось, что Александр Петрович непременно сделает что-нибудь такое, чегоникогда не могут сделать люди, не бывавшие в Петербурге, или по крайнеймере он должен думать что-нибудь такое, о чем не снилось всем нам. Дальшемне казалось, что он даже и свою немецкую наружность тоже вывез изПетербурга, как вывозят оттуда всевозможные чудеса и редкости. Впрочем,метод лечения у Александра Петровича был таким же, как и у не бывавшегоникогда в Петербурге Леонтия Ефимыча, с той разницей, что когда АлександрПетрович входил в нашу детскую, то с ним вместе появлялась какая-тоспециальная атмосфера, пропитанная анисовым маслом и еще какими-томудреными аптекарскими специями. Моему детскому воображению казалось, чтоэто именно настоящий ученый запах, и я проникался еще большим уважением к"человеку, который был в Петербурге".
Вот у этого Александра Петровича мы и открыли целый склад книг,вместилищем для которых служил громадный старинный комод с меднымискобками. Мы с Костей накинулись на это сокровище, как мыши на крупу, и напервых же шагах выкопали из праха забвения самого Аммалат-Бека.
В течение нескольких месяцев мы просто бредили этой книгой и привстречах здоровались горской песней:
Аллага-аллагу!
Слава нам, -
Смерть врагу!
Нами овладел особенный воинственный азарт и жажда славных подвигов. Мысделали деревянные шашки и кинжалы, оклеили их цветной бумагой и делалидруг перед другом свирепые лица, стараясь перещеголять друг друга вжестокости настоящих лезгин, чеченцев и кабардинцев. Не довольствуясьдекламацией, мы распевали хором предсмертную песню горцев, так что нашимувлечением заразился даже Роман Родионыч и раз заявил самым решительнымобразом:
- Эх, если бы не жена да не ребятишки, - ушел бы на Кавказ воевать сШамилем. Ей-богу, ушел бы... Винтовку бы купил, кинжал, шашку и сделался быабреком.
- Да ведь Шамиль давно взят в плен, а абреками называются горцы, -объясняли мы.
- Э, все равно! Ничего вы не понимаете. Один стихотворец. - только вотфамилию забыл, - так он так сказал:
Гирей сидел, потупив взор,
Янтарь в устах его дымился.
Вот оно как... да! Одного Шамиля взяли, ну, другой остался. Как жеКавказ и без Шамиля?.. Дудки!.. Скажи-ка вот это своими словами, и выйдетчепуха: Гирей покурил табачку. Без Шамиля нельзя!..
"Сочинители" и "стихотворцы" составляли для нас неразрешимую загадку.Кто они такие, где живут, как пишут свои книги? Мне почему-то казалось, чтоэтот таинственный, сочиняющий книги человек должен быть непременно сердитыми гордым. Эта мысль меня огорчала, и я начинал чувствовать себя безнадежноглупым.
- Все книги генералы сочиняют, - уверял Роман Родионыч. - Меньшегенеральского чина не бывает, а то всякий будет писать!
Он ссылался в доказательство своих слов на портреты Карамзина иКрылова, - оба сочинителя были в звездах.
Мы с Костей все-таки усомнились в сочинительском генеральстве иобратились за разрешением вопроса к Александру Петровичу, который долженбыл знать все.
- Бывают и генералы, - ответил он довольно равнодушно, поправляя своибукольки. - Отчего же не быть генералам?
- Все генералы?..
- Ну, где же всем быть... Есть и совсем простые, так, вроде нас.
- Простые совсем, и сочиняют?
- И сочиняют, потому что кушать хотят. Зайдешь в Петербурге в книжныймагазин, так глаза разбегутся. До потолка все книги навалены, как у насдрова. Ежели бы все генералы писали, так от них на улице и проходу бы небыло. Совсем есть простые сочинители, и даже частенько голодом сидят...
Последнее уже совсем не вязалось с составившимся в наших головахпредставлением о сочинителе. Выходило даже как будто и стыдно: мы вотчитаем его книжку, а сочинитель где-то там в Петербурге голодает. Ведь ондля нас старается и сочиняет, - и мы начинали чувствовать себя немноговиноватыми.
- Не может этого быть, - решил Костя. - Наверно, тоже свое жалованьеполучают...