Единый государственный выход

Первое, что сделала Марина после пробуждения, — проверила сообщения. Внутри воспылало, спросонья в голову больно ударила кровь — одно новое сообщение. Влажными пальцами она переходит во вкладку с диалогами. Глаза закрываются, веки покалывает. Сейчас!
Весь волнительный жар рухнул — сообщение было не от Тима. В беседе класса обсуждали, будет ли замещение на первом уроке. Марина внезапно возненавидела весь класс. Угрюмо жалея себя, она открывает профиль Тима.

Тимофей Романовский

был онлайн вчера в 22:03

Прочитал. Прочитал и не ответил.
Отошла Марина достаточно быстро — видимо, Тим просто не мог ответить. Он наверняка очень занятой, тем более до сих пор не появился в сети.
Слегка приободрив себя, поднимается с постели. В ванной жалеет, что не помыла вчера голову — волосы уже выглядели неопрятно у корней, а по длине ломались из-за того, что она уснула с косой. Час от часу не легче.
Завтракать приходится холодной кашей и крепким черным чаем — Даша убежала очень рано. У нее сегодня вызов к невесте — та сломала ноготь буквально в вечер перед церемонией.
Кто играет свадьбы в ноябре? Уж лучше летом, чтобы фото были ярче, и не пришлось надевать на платья странные шубки. Интересно, а какая будет свадьба Марины?
Родители играли свою скромно, в кафе у дороги. На фотографиях мама была очень красивой — даже с крепко залитыми лаком кудрями и в дешевом платье из фатина. Она много улыбалась крупными зубами. Что характерно, Марина давно не видела у нее такой улыбки — теперь мама широко и учтиво растягивала губы, не отводя при этом взгляда.
Невольно и наивно, но она на миг представляет себя невестой Романовского. Умора, да и только, но что-то внутри самозабвенно теплеет. У нее было бы очень простое платье, а праздновали бы они на открытом воздухе. Тиме очень идут классические костюмы — она видела его пару раз на официальных мероприятиях в школе. К тому времени он больше возмужает, а она станет оформленной и стройной. Как замечательна их пара: молодая амбициозная телеведущая и успешный предприниматель. Кажется, у отца Тимы какие-то лесозаготовочные предприятия. Не столь важно, но по всему внешнему виду было понятно, что ни в чем этот парень не нуждается. Тем более, жил он в одном из новейших жилых комплексов с многоэтажками из светлого кирпича. Марина знала, потому что рядом жила Таля — ее дом был немного старее, но в похожем стиле, с красивыми лазурными вставками на застекленных балконах.
Даже эти сладостные беспочвенные мечтания не могут продлить ее спокойствия. Стоит дойти до школы и становится противно-тревожно. Вдруг она навязывается? Вдруг он считает ее глупой? Марина поправляет пахнущий дезодорантом свитер — в нем же была вчера. Она не сделала ничего плохого. Тем более, теперь Тим точно в курсе и непременно подойдет к ней. Остается только ждать и не нервничать. С последним промах — уже к третьему уроку внутри опять вязкая бурлящая паника и тугие комки сомнений. И те запоздали только потому, что на второй урок Марина с головой ушла в контрольную работу по физике.
Передавая подготовленную шпаргалку Тале, она поджимает губы, слегка хмурясь. До конца двадцать минут, учитель коршуном между рядов. И всё равно Кирова берет ее холодную ладошку в свои длинные пальцы и крепко сжимает. Было в Виталине нечто неуловимо сильное, будто та уже была не столько девушкой, сколько женщиной по устройству своих чувств. И на пару секунд Марина владеет собой, как владеет она.
Марина никогда не слышала, чтобы Таля говорила о мальчиках так, как это чаще всего принято делать. Разве что с теплотой отзывалась о друге Вадиме — он жил в поселке за городом, где она провела детство. Но никогда ни этот, ни любой другой разговор о парнях не зажигал ничего в её прозрачном спокойствии, будто Таля уже пережила все, что могла. Как тренер, который не играет, она многое понимала — когда Марина обсуждала с ней школьные парочки, Таля безошибочно и уверенно высказывала предположения о сроке этой любви и ее характере.
Одно время казалось, что Виталине нравится Сережа — она пару раз говорила, что он здорово танцует, а еще они вместе делали номер на День матери в прошлом году. Ну, Таля помогала делать декорации. И они болтали.
Но ничто не менялось в ее повадках, когда рядом возникал Грученко, хотя Марина часто отмечала, что тот посматривает на Талю. Он вроде даже звал ее когда-то гулять. Но Кирова только пожимала плечами и опускала ресницы, словно не было в этом ничего такого. Поэтому Марина давно уж не ждала, что Виталина в полной мере поймет ее. Не в силах. Но никого другого нет.

— Вот, смотри. Он был онлайн в десять ноль три, а написала я в девять пятьдесят семь. Думаю, у него просто дела какие-то. Он ведь сразу прочитал. Уверена, он бы ответил, если бы мог.

Ничего Марина, конечно, не уверена, но когда говоришь это вслух, то будто и правда. Она поспешно дожевывала булку с яблоком, только сейчас замечая, что Таля немного тише обычного. В целом Кирова говорила много, но всегда по делу, поэтому казалось недостаточно. Сегодняшнее «тише» касалось не ее высказываний. Просто что-то немного сдвинулось — ненакрашенные тушью светлые ресницы то и дело прятали ее взгляд, плечи под свободной темной блузкой были слабее обычного, да и в общем с нее будто немного спала оболочка этой пробивной уверенности. Будь Марина проницательнее, обязательно поинтересовалась бы. Но занимало ее сейчас всецело другое.

— Как думаешь, может мне подписаться на него в Инстаграм? Ну, это сейчас логично. Или лучше когда он заберет книгу? Наверное, так.

Она уже думала начать обсуждать фото в его профиле, но заметила, что в столовую вошла Оксана с Марком. Тимы все не было, но не успела Марина расстроиться, как ее внимание перехватило другое. Темная ссадина на щеке у самого носа Марка. Она даже рот приоткрыла от изумления. Таля с трудом проглатывает кусок апельсина, замечая этот стремительно сменяющийся спектр эмоций на лице Арзамасовой — от смятения до беспокойства. Что бы та сейчас ни сказала, это нервно защиплет в горле. Потому что Кирова знала, откуда это безобразие на лице Санченко. К счастью. Но нет — скорее к сожалению.

Прошлым вечером Оксана привлекла ее внимание своей тихой беспомощной апатией. Она перебирала пальцами шнурок на толстовке своего спортивного костюма и безучастно пялилась в экран работающего телевизора, который, к слову, смотрела в последний раз в новогоднюю ночь. Таля, по обыкновению, постаралась проигнорировать то, что тревожило сестру — пока она не делится сама, лезть в душу бессмысленно. Но было что-то особенное в сегодняшней тоске. Оксана была такой очаровательно-молчаливой, что Таля раз за разом возвращалась к увиденному, слушая через стенку звуки какого-то вечернего шоу. Если младшей из Кировых всегда удавалось нести спокойствие и серьезность, то старшая сестра выражала ко всему вежливое участие с детской непосредственностью.
После того, как Ксюша подписала контракт с их местным модельным агентством, она достигла высшего уровня мастерства в контроле своих эмоций или, как минимум, их проявления. Это было очевидно — сначала она широко улыбалась, исполняя сложные элементы на тренировках по художественной гимнастике, а после завершения спортивной карьеры эта же выносящая все улыбка пришлась по вкусу работникам мира моды. Одним летом Оксана даже летала по контракту в Китай, а работа там была совсем не простой. В общем, потеря лица была для Оксаны чем-то уникальным.
Подготовка к контрольной по физике не шла, шею покалывало от сомнений. Таля без робости, но с учтивым вниманием прошла в гостиную. Это была очень хорошая форма их взаимодействия — обе ценили личные границы и по привычке перед любым разговором на миг беззвучно спрашивали друг друга, уместно ли это сейчас.
Сестры Кировы были бесспорно разными — детство провели почти полностью порознь. Таля выросла усидчивее и нежнее, Оксана же была ребенком шумных дворовых игр и воскресных походов в кино с родителями. Начав жить в непосредственной близости, они уже в детстве поняли, что проще и лучше не нарушать ход жизней друг друга. Оксана не мешала Тале читать по ночам, пусть спать при свете было неудобно, а Виталина спокойно реагировала на друзей, которые частенько проводили время в квартире Кировых.
Это экспериментальное вмешательство в мирок сестры было неожиданным, но будто давно необходимым. Оксана ровнее садится на диване, прижимая к груди подушку и смиренно ждет, пока Таля задаст вопрос.

— Ты в порядке? — мелко кивает Виталина, укладывая ладони на коленях.

— Думаю, да. — отвечает Ксюша, не поднимая взгляда. — Вот только...

Пара секунд, в которые время немного надламывается. Очень четкий переход к вещам, что обыкновенно принадлежали только одной из них, завис недосказанным предложением в воздухе.

— Марк поехал на какие-то разборки, уже час не отвечает. — быстро проговаривает Ксюша, бегая взглядом по полу.

— Один? — склоняет голову Таля.

— Нет-нет, он... Короче, там у лучшего друга Романовского девушку изнасиловали. — она наконец поднимает взгляд. — Ага, она в кафе работает, так ее директор... Ну, понимаешь. А на него и заяву толком не напишешь. Связи там какие-то, да и времени прошло уже. Не знаю, чего она раньше не рассказала. В общем, они решили сами с ним разобраться.

Таля осмысливала сказанное дольше положенного. Изнасилование, беззаконие и физическая расправа — все разом и так рядом, так обыденно. Что было возмутительнее определить трудно, но вся ситуация вызывала какое-то горькое чувство безысходной боли. Обидно, очень.

— Ксюш, ну он ведь не один, сама понимаешь. Они там почти все спортсмены, тут переживать скорее за этого подонка нужно.

Обычно острая на язык Таля отчего-то выдает такую пресную несусветицу, что самой становится неловко.

— Волейболист! Марк — волейболист. Это Романовский там борец, видимо еще и за справедливость, но Марк...

Стенания Оксаны прервались звонком. Выражению на лице посветлело, Таля поняла, что звонил Санченко. А значит, все кончено. Как расправа над этим недостойным мужчиной, так и миг неловкого, но искреннего сближения с сестрой.
И это было ожидаемо. Но вот что было совершенно неочевидно, так это тонкое прохладное чувство волнения, которое расползалось по венам, когда Таля пыталась уснуть той ночью. Ей было беспокойно — за эту несчастную девушку, за парня ее, который не имел даже шанса получить справедливость для своей любимой, за то, что никто и не думал урегулировать все законным способом, будто это само собой разумеется. И за Романовского, который был никем для нее, но теперь неотвратимо вызывал чувство диссонанса. Не думала Кирова, что он из тех, кто будет действовать ради кого-то. Не думала, что в нем было место боли от несправедливости за другого. А теперь это дитя стандартного набора поверхностных забот чинило расправу под проливным дождем, в попытке отомстить за того, кто был ему дорог. А выходит, он умел чувствовать.
И утром ничерта не рассеялось – ни тучи за окном, ни чувства за грудиной. Осело туманом в ее голове, а впереди новый день. Марина, порхающая вокруг иллюзии Тима, и какая-то обидная незавершенность внутри. У нее так и не получилось упорядочить это внезапное открытие. Однако, делиться им с Арзамасовой было неосмотрительно — та распотрошила бы все едва усмиренные мысли, придала бы им пошлый героический окрас и только напрасно сама разволновалась бы еще сильнее.
Но все вышло на поверхность через красноречивое увечье на миловидном личике Санченко. Открытие отсрочивает звонок. Таля встает с места, опуская взгляд и замечает, как одна из уборщиц тянется забрать посуду с их стола.

— Нет-нет, мы сами, теть Свет. — по привычке останавливает женщину Кирова, собирая со стола остатки их завтрака.

Пожилая тетя Света одобрительно улыбается, кивая, — привыкла, что эта светленькая девочка всегда сама за собой прибирает. Хорошая. Повезло ее родителям.

-

Что случилось? Что?!
В первые мгновения Марина готова была сорваться с места и, плюнув на косые взгляды, начать расспрашивать Марка о произошедшем. К сожалению, он очень быстро покидает столовую, а Таля возится с посудой. Не хватает сил даже на раздражение. Санченко с кем-то подрался? А вдруг с Тимой? Из-за чего?
Поднимаясь по лестнице, Марина торопливо шарит по рюкзаку, пытаясь отыскать телефон. Наплевав на опоздание и приличия, она прямо перед кабинетом алгебры отсылает Марку сообщение, чтобы весь последующий урок нервно поглядывать на экран.
Он отвечает только ближе к самому концу урока, когда все самые чудовищные и скандальные варианты уже родились в голове.

«Давай перед курсами расскажу»

Он хотя бы расскажет. И пусть весь оставшийся день Марина порывается подойти и поговорить, но обещание скорого объяснения не позволяет утратить контроль. Если он так сказал, значит были на то причины. Озноб то и дело встряхивал ее. Спустившись в холл школы, Марина заняла место на одном из сидений, выставленных в несколько рядов. Младшая школа уже собиралась домой.

— Таль, как думаешь, чего там случилось?

Видимо, это правда задело Арзамасову, раз уж та решает задать вопрос только пару часов спустя. Виталина выдыхает, понимая, что все еще не решила, стоит ли говорить Марине. Еще немного времени ей дает появление непосредственно Марка. Он шел через холл вместе с Сережей и Настей Бураевой. У Грученко, к слову, не было никаких следов увечий. Оставалось следить за настороженным сочувствием в глазах Марины и решать. Срочно решать.

— Да какая разница, все равно же тебе Марк все расскажет. Не переживай зря, все наверняка не так страшно.

Выходит убедительно, за исключением того, что будь все на самом деле не так страшно, то Санченко не пришлось бы ничего рассказывать.

-

Перерыв между началом курсов и концом занятий в школе с дорогой от и до выходил в час с лишним. И этот час сплошное странное метание от доклада об одной выбранной новости прошлой недели к телефону, где Марина пыталась найти хоть что-то о том, где мог быть вчера Санченко и где сейчас Тима. Драматично.
Она пришла раньше, промочив ноги в глубокой луже прямо около входа. Кажется, подошва ботинок отходила. Глупость какая. Колготки теперь мерзко холодили ступни. Жаль, что она не переоделась в джинсы — на улице было дико ветрено и влажно. Марина даже не успела согреться, когда пришел Марк. То ли рана делала его более угрюмым, то ли было тяжело настолько, что даже обыкновенная расслабленность испарилась.
Она отчего-то оробела — был ли ее интерес уместен? Почему-то это пришло в голову только сейчас, но Марина ведь на самом деле не имеет права допытываться. Особенно учитывая, что Марк не горел желанием делиться. Чувство смущения опускает ее к земле. Арзамасова даже не поднимается обнять его при встрече — казалось, это будет уже слишком. В какой момент она вспомнила о личных границах?

— Мариш, ты не подумай, но это типа... Ну, не мой секрет. Короче, вчера ездил на разборки. Мне прилетело случайно, полностью сам виноват.

Марк смотрит в ее глаза и страх немного отступает. В его взгляде была только усталость и сожаление, но они ее не касались — впервые Марина была рада, что чувства Марка не относятся к ней. Место беспокойства занимает сострадание — она смотрит на воспаленную ссадину с царапиной и очень хочет как-то помочь Санченко. Будь она его девушкой, обязательно аккуратно коснулась бы его щеки и обняла, выражая, как рада, что он цел. Вместо этого она сжимает пальцы, слабо улыбаясь. Все ненадолго налаживалось, но в глубине души Марина понимала, что стоит ей расстаться с Марком, как мысли навалятся с новыми поводами для волнения.

— Никогда не понимала, зачем драться. — качает головой она, вынимая из рюкзака доклад для Марка.

— О, спасибо большое. — он забирает листки, поверхностно пробегаясь по написанному взглядом. — Ситуация правда неприятная, но это уже прошло. Там объективно человек провинился. Меня попросили, я и поехал.

Ответить Марине было нечего — ее ни о чем даже просить не приходилось. Она сама переживала за Романовского, сама делилась с Талей и сама делала задания для Марка. Сегодня Санченко был благодарен ей, пожалуй, больше, чем когда-либо. Он просто сдает доклад — в отличие от еще нескольких людей в группе, он ничего и никогда не представляет. Педагоги прекрасно знают, кто такой Санченко и давно поняли, что намного выгоднее работать в условиях комфорта для Марка — ему не нужно было многого. А отец талантливого и способного ученика платил исправно, стабильно дарил новую технику и обеспечивал курс уникальными привилегиями, вроде экскурсий на телестудию.
Отец очень хотел привязать Марка к своему делу. Отчасти потому, что не видел других вариантов для сына, а тот сам не особо боролся за что-то. Пойдет на этот канал, по возможности подольше поработает под присмотром родителя, а дальше наверняка сориентируется. Лучшая черта Санченко — умение вовремя понять обстановку. Она прекрасно работала и десять, и пять лет назад. И вчера.

Тим вышел из машины, внимательно проследив за тем, как девушка покинула парковку. Неясно, зачем он выперся так рано, все равно несколько минут они просто стояли у внедорожника отца Романовского. И даже когда из того же выхода появился мужчина в расстегнутой ветровке, они остались на месте. Он уже подошел к машине — светло-серая, с комбинацией 343 на номере — и только тогда все началось.
Романовский ворвался в дождливую ночь, сжимая в ладони эту чертову трубу. Стоп, трубу?! Санченко удивленно распахнул глаза, но лишь сжал зубы, направившись следом. Лекции об адекватности нужно было проводить пораньше.
Сегодня было что-то не так — Марк бывал пару раз на подобного рода мероприятиях, в которых принимал участие Тим. Обычно он был очень сдержан. Каждый представитель боевого искусства знает, как легко ему причинить человеку непоправимый вред и поэтому Романовский был отличным напарником для драк — за него не нужно было переживать. Этой ночью он был другим. В плечах не было баланса, а во взгляде очень мало осознанности. Он просто рванул, широким жестом оторвав мужчину от машины. Буквально мгновение, чтобы тот понял, с кем имеет дело, и в вечернем городском жужжании раздался первый удар — глуховатый, тупой звук переходил в изумленный хрип.
Осознание приходит вместе с тем, как широкая покрасневшая ладонь друга накрывает горло несчастного. Романовский позвал их не помочь ему. Он позвал их, чтобы кто-то его остановил.
Марк смотрит на застывших в готовности Серёжу и Андрея, понимая, что до них это еще не дошло. Он ловит их взгляды и качает головой. Смотреть на Тима не хочется. Ему давали отпор, в какой-то момент даже смогли повалить на асфальт, тогда Андрей почти сорвался с места, но Серёжа остановил его. Романовский не знал устали и соперничества. Он раз за разом выбивал едва слышные вскрики из груди этого человека. Говорил что-то, но из-за ревущего ветра его слова звучали, как приглушенный лай.
Это не длилось долго, в какой-то момент Марк понял, что довольно. Мужчина уже не мог даже обозначить своей боли выкриком — разбитый нос заливал кровью его лицо, заставляя жалобно, совсем по-животному захлебываться. Толстовка Тима лоснится во тьме влагой, его движения смазываются, но лишь прибавляют в силе. Он отбросил трубу, которую додумался подобрать Андрей. Санченко выступает вперед, чтобы оттянуть Тима, но внезапно замечает движение со стороны.

— Вы это чего?! Вы!.. — через шум доносится старческий вопль.

Свет фонаря выхватывает из темноты парковки корчащиеся в воде и крови фигуры. Марк различает за ним тщедушного старика, который несется к ним. И выбор совершается молниеносно — он хватает за плечи мужика, не подпуская к Тиму. Различает под руками форму охранника, а в сумраке видит лишь усы, морщины и осуждение в бегающем взгляде. Старик противится, но Санченко крепко держит его за плечи, оттесняя.
Никакой опасности этот случайный свидетель не представлял. А вот Романовский — да. Марк не защищал Тима от охранника, он защищал охранника от Тима. Санченко не понимал этого полноценно, но интуитивно всегда ощущал, как дорого обходится иной раз его другу самоконтроль. Сегодня он не смог уплатить эту цену.

— Мужик, уходи. Не лезь, говорю. Там неадекваты, зашибут.

Но тот все противится — под цепкими пальцами ходят худощавые плечи. И куда лезет! Он что-то протестующе вопит, бесцветными глазами выглядывая нечто в Марке.

— Серёга!

Грученко понимает и мигом оказывается рядом, намного более понимающе перехватывая охранника. Марк без промедления бросается к Тиму, не находя рядом Андрея. Опоздай он на пару секунд, все обратилось бы намного хуже. Кажется, спина подвела Романовского — тот почти не работал корпусом. Санченко перехватывает его через грудь, но не замечает, что труба снова в руках у Тима. В те пару секунд, что он не понимает, кто за ним, эта чертова труба проскальзывает у лица Марка, тяжело задевая кожу.

— Сука, Тим! — рычит Марк, оттаскивая Романовского.

Под сырой одеждой каменеют мышцы и жилы, Санченко явственно ощущает их бесконечные сокращения. Он перехватывает предплечья Тима, сводя его руки за спиной. Тот недолго брыкается, а потом постепенно затихает, обретая слабость в ногах. Санченко воротит от запаха асфальта, нагретого кожей металла и свежей крови. Дождь только разносит его, раскрывает всю пугающую глубину.
Он не смотрит на тело, оставшееся на парковке. Рядом едва различимы пятна крови. Мужик шевелится, но Марк на его месте не стал бы. Тим подставляет лицо каплям, что рассекали алым румянцем его разгоряченное лицо. Он весь состоял из бешеного пульса и дрожи — боли, потерянности, непонимания.
Марк не ждет, когда разум того прояснится. Скорее грозовое небо над ними распогодится. Он подводит Романовского к двери внедорожника, стараясь не хватать слишком жестко — у него точно что-то со спиной, а для Тима такие вещи опаснее в разы. Нетерпеливый кивок Серёже, который отпускает затихшего мужика. Андрей уже был за рулем.
Последнее, что увидел или даже скорее ощутил Санченко той ночью — чистейший изумленный испуг, искреннее непонимание и шок в глазах мужчины, что прожил больше их всех вместе взятых. Форменная фуражка спала и седые волосы неровно прилипли от пота к голове. Сухой старческий рот приоткрылся, искажаясь под дугой густых усов. Он качает головой, направляясь к оставшемуся пострадавшему.
Эта ситуация не то чтобы была из ряда вон. Просто в какой-то момент Марк понял, что время, когда молодой кураж решения вопросов кулаками был для него, начало отходить. Ему через полгода поступать, а дальше становиться хорошим сыном и прочее. У него теперь Оксана — именно ее голос немного приводит в себя по дороге домой. Когда-то ради нее он захотел вернуться в спорт, сейчас ему было тяжело двигаться вперед, но уж точно не хотелось откатываться назад.
А это было нечто из этапа, который он перешел. Глядя на Романовского, которому было до сих пор слишком волнительно хорошо, чтобы ощущать боль, Марк осознает, что вряд ли подобное снова случится в его жизни. Быть может, они еще мальчишки и позволяют себе шалости, но их масштабы нужно контролировать.
Он заходит в фотопленку, поглядывая на все еще не удаленные снимки с последней вечеринки. Это то, что они еще могут себе позволить. В будущем не хочется быть одним из этих ненаигравшихся мудаков. Возможно, он готов на многое ради друзей, но постепенно очерчивались рамки. Так рождаются принципы?
Выходя из альбома со снимками с камеры, он уже собирается блокировать экран, но замечает, что снимки расписания все еще висят в альбоме с недавно удаленным и решает их почистить, чтобы не мешались. Неожиданно он обнаруживает, что в альбоме оказываются не только они. Кто-то удалял фото с его телефона и было ясно, почему.
Голая Савицкая лежит на боку — на спинке дивана ее кофта и бюстгальтер. Край трусов перекручен и спущен с бедра. Она пьяно улыбается, морщась от прилипших к лицу волос. На другом фото виден ее лоб — смуглая кожа натянулась от того, как сильно сжаты ее волосы чьей-то ладонью. Фото сделано сверху и на нем Вика касается губами торса парня. Марка подташнивает. Благо, осталось только одно фото — на нем на девушку уже натянута юбка, а нагота прикрыта рубашкой в полоску. Рубашкой Романовского.
Марк смотрит в зеркало, выхватывая из тьмы салона напряженную челюсть Тима. Он перестает его понимать. Воротит нос от лезущей на него Савицкой, а потом с таким увлечением пользуется ею. Совершенно непоследовательно. Неужели Тим уверен в себе настолько, что не сомневается в том, что это не надоест Вике?
Их обоих было трудно понять. Вика по умолчанию требовала к себе хорошего отношения, но даже с лучшими подругами вела себя, как та еще стерва. Воспевала культ семьи и замужества, верности, а сама позволяла себе такое, что даже не склонный к осуждению Санченко испытывал отвращение. Так хотела любви и совершенно не умела ее принимать или отдавать.
И Романовский, который буквально купается в интересе девушек, но никого не подпускает, не желая ни привязываться, ни привязывать, и при этом использует Савицкую, скорее всего просто в числе прочих. Который умеет сдерживать себя в таких ситуациях, где любой человек сорвался бы, но без оглядки пускается в разнос, играя с жизнью, пусть и не лучшего, но человека.
Стоят друг друга. Марк хочет удалить и эти фото, но решает оставить и показать потом Романовскому. Не чтобы ткнуть лицом, как провинившегося кота. Спросить. Вопросов к нему было все больше.

-

После курсов он едет к Ксюше. Сделают вместе историю, поужинают. Отец у нее опять куда-то уехал, мать давно в командировке и, кажется, не вернется даже к Новому году. Они то ли консультировали кого-то по финансам, то ли вели какую-то компанию — Санченко все еще не понял до конца, так же, как Окс не понимала, кто именно его отец на этом чертовом телеканале.
Это было неважно — единственное, что имело значение на самом деле, это их частое отсутствие. Сегодня дома была и младшая сестра Ксюши, но Виталина была классной и нравилась Марку. Они иногда болтали, если ужинали все вместе, а в основном она будто не существовала. Сидела в своей комнате и ей было целиком и полностью плевать.

— Виталич, приветствую! — он поднимает ладонь, чтобы дать ей пять, глуповато улыбаясь.

— Я откушу тебе нос, если ты еще раз так меня назовешь. — она не двигается с места, держа в руках книгу, но по усмешке понятно, что она не против видеть Санченко у них дома.

Ксюша подходит и все ненадолго меркнет — она в его толстовке, мягко обнимает за шею и целует, ласково прижимаясь. Удивительно, как проведя годы в одном классе, он мог воспринимать Окс просто как подругу. Возможно, в этом был секрет его чувств сейчас — она узнала его сначала как друга, они часто гуляли летом, после его возвращения из клиники и это было единственным, что не казалось ему глупым и где не было снисходительного осуждения. Оксана знала очень много о его прошлом, но была настолько аккуратной и понимала все так правильно, что теперь Марк сам постепенно избавлялся от сожаления и вины. С ней хотелось лезть выше, становиться лучшим человеком и давать ей все. А это было непросто, так как Ксюша сама уже имела все.

— Так-так, сделаю-ка я, пожалуй, вид, что умерла.

Виталина поднимается с дивана в гостиной и только тогда Санченко понимает, что слегка увлекся — его ладонь уже на талии Ксюши под толстовкой. Он чувствует себя немного виноватым, но Таля переводит все в шутку, забавно поднимая руки и опуская взгляд.

— Не шумите и предохраняйтесь. — напоследок бросает она, прошмыгнув к выходу.

— Вита! — тихо возмущается ей вслед Оксана, а Марк посмеивается.

-

Утро четверга ставит все по местам — минутная слабость перед историей с Романовским остается в прошлом. Это касается Тали настолько минимально, насколько это вообще возможно. Сегодня она думала пойти позже — первые два урока совсем несущественные. Ничего страшного, если Кирова на них не появится, однако, как назло, она просыпается даже раньше положенного. Ксюша с Марком еще спали — он часто оставался у них.
Феноменальное умение отключаться от происходящего вокруг и погружаться в свои дела играло на руку обеим сестрам. Таля нарезает фрукты и ставит на плиту кашу, включив в наушниках лекцию по Модернизму. Кажется, вчера ей написывала Марина, но оно и понятно. Она обязательно ответит, конечно, но не сейчас. Не хотелось с самого утра загружать мозг этим всем.
Примерно через полчаса на кухню выползает Санченко без футболки. Он широко зевает и усердно трет мокрое после душа лицо. Заметив мирно завтракавшую Талю, Марк тихо вскрикивает, излишне театрально встрепенувшись.

— Доброе утро. — вынимает один наушник Виталина, подтягивая к себе упаковку зерновых хлебцев.

— Напугала. — хрипит со сна парень, проходя к столу.

— Ну да, я ведь завтракаю на своей кухне в своей квартире. Чертовски неочевидно. — беззлобно усмехается Таля.

— Овсяную ешь? — она поднимается из-за стола, решив облегчить долю этим двум.

— Что? — сообразительность сегодня не совсем по части Марка, видимо.

— Кашу, Санченко, овсяную кашу. — он удивляется, но кивает. — Просто вы с Ксю, я так понимаю, сегодня максимально нефункциональны.

— Ты права, что бы ни имела в виду. — он опускает голову на стол.

Спустя еще минут пятнадцать к ним присоединяется Оксана, лучезарно улыбаясь.

— Даже не думайте, я просто сварила слишком много. — Виталина достает из холодильника зерновой творог, которым обычно завтракала Ксюша, и ставит на стол.

— Ну конечно.

Оксана включает музыку на колонке для фона, потом ненадолго убегает в ванную, забыв нанести маску на лицо. Виталина тем временем решает все-таки проверить, чего от нее хотели в социальных сетях вчера. Тонна сообщений от Марины значила, что ее, конечно, очень волновал разговор с Марком, но не настолько, чтобы беспокоить Кирову по телефону. И то неплохо.
Арзамасова сама доходит до того, что Романовский как-то завязан в истории с увечьями Санченко. Пожалуй, ей можно сегодня рассказать то, что известно Тале. Есть вероятность, что воспримет она это не так остро.

— Вит, а ты шестого-седьмого дома? — спрашивает Ксюша, серьезно глядя через прорези маски с мордочкой панды.

— Это пятница? Ну, у меня не было никаких планов, но одно слово — и они появятся. — понимающе пожимает плечами Таля.

— Просто у Марка же день рождения, а отец вернется только девятого, так что я думала у нас отметить... — слегка виновато поясняет Окс.

— Я же говорю, без проблем. — легко отвечает Таля.

Ей вообще несложно уехать на пару дней к бабуле. Может, получится свозить ее в музей — она давно туда не выбиралась.

— Эй, а может останешься? Потусим, отметим. — оживает Санченко.

— То, что я поделилась с тобой едой, не делает нас лучшими друзьями.

Марк смеется. Тале немного льстило то, как позитивно он воспринимал ее подколки — те были достаточно язвительными, да, но ему хватало ума смотреть на действия. А теперь он зовет ее на день рождения и, кажется, даже не из неуместной жалости.

— Я ничего не имею против, конечно, но проводить вечер с Савицкой и компанией — не по мне. — морщится Виталина, убирая посуду со стола.

— Не-е-е, никакой Савицкой. Я только наших позову, ну может ребят с волейбола. Ладно тебе, Виталич, мы ж никогда не тусили вместе.

Дальше Марк тихо ворчит, получая по затылку тканевой прихваткой для противней. Она просила не называть себя так! Быстро промывая посуду, Таля всерьез задумывается — компания вроде знакома ей, они так часто бывали у них дома, но с другой стороны — абсолютные незнакомцы. Логичнее было бы позвать кого-нибудь другого. Внезапно Таля вспоминает:

— А Марину ты зовешь?

— Ну не знаю, она вообще не по этим делам. Я могу спросить, конечно... — сомневается Санченко, но встречает поддержку в глазах Оксаны.

— Почему нет? Мы хорошо с ней общаемся. Тем более, она всегда может отказаться.

Может, но уж точно не захочет. Виталина уходит переодеваться с неясной помесью чувств внутри — с одной стороны она почти горда собой, так как оказала Марине неоценимую услугу по меркам самой Арзамасовой, но с другой — не обернется ли это проблемой? Не растеряется ли Марина, наконец оказавшись в таком очевидно желанном обществе? Успокаивает, что Арзамасова будет не одна — Виталина постарается сделать все, чтобы та была в порядке.
Надев платье-рубашку, она потуже затянула очередной пояс — у этого красивая пряжка из темного металла. Спать желания нет, но чего уж терять, так хоть не получит очередной выговор.
Виталина редко использовала косметику, но мама с сестрой считали ее лучшим подарком, поэтому у нее было много вкуснопахнущих баночек с качественными средствами. И было скорее интересно, чем необходимо, открывать их, медленно водить по линиям на лице и замечать, как те начинают играть по-новому. Марк с Оксаной еще в прихожей — почти одетые.

— Давай быстрее, мы заждались.

С чего бы это? Она умирает что ли? Подобное внимание не особо радует Талю — она хотела послушать музыку по дороге до школы. Но ладно. Ксюша сменила кожаную куртку на пальто, а значит становилось холоднее. Ее пальто — с четкими линиями, строго сидящее по фигуре — ярко контрастирует с пальто Тали, в котором могли поместиться две девушки ее комплекции.
Их стили сталкивались только на общей вешалке для верхней одежды — дорогие, хорошо подобранные классические сочетания заметных цветов и фактур у Оксаны и экспериментальное художественное безобразие Виталины, содержащее в себе много всего некричащего, но определенно интересного. Сестры. В лифте Таля игнорирует Санченко, который заботливо завязывает свой шарф на шее Ксюши, решая ответить Марине на сообщения.

Четверг. 28.11

8:23

Виталина Кирова:

Поговорим в школе.

Забавно, что до самого входа на территорию, они достаточно оживленно болтают. По большей части о предстоящем Дне рождения Марка, уже в контексте того, что Таля присутствует на нем. Очень уж резкий переход, но это достаточно интересно.
Ее приглашали на некоторые вечеринки класса — в прошлом году они собирались перед новым годом, но все-таки эта атмосфера куража от самого наличия алкоголя была немного чужда Тале. Родители никогда не запрещали ей пить или курить, но просили ставить их в известность, чтобы они могли выбрать что-то качественное, а после обеспечить медицинской помощью. Такое отношение вносило «запретный плод» в один ряд со всем обыденным. Рождалась житейская ответственность за себя. Возможно, поэтому она предпочитала не пить.

-

Таля заходит в школу вместе с Марком и Ксюшей. Очередная волна иррациональных чувств захлестывает Марину. Виталине намного меньше интересно общаться с ними, но она имела эту возможность в свободном доступе. Очень часто компания Марка собиралась на квартире Кировых — родители девочек уезжали даже чаще матери Арзамасовой — и Марине оставалось только с горечью смотреть истории в Инстаграм, где в квартире, которая вроде всегда была рада ее принять, веселились люди, мало знающие о ее существовании. Она иногда напрашивалась к Тале, но та предпочитала сидеть в своей комнате, аргументируя тем, что так проще им всем.
Сегодня утром она хотела о чем-то поговорить, но Марина совершенно не думала, что это может быть что-то обстоятельное по поводу драки. Тима все еще не было в школе.
В этот день Марина пришла намного раньше ради очередного собрания, но даже аудитория была закрыта, так что все это время она, как последняя дура, сидела в холле, наблюдая за толпами прибывающих учеников. Романовского она точно заметила бы.
Так же, как заметила Кристину — та пришла за четверть часа до начала занятий. Ни внутренних сил, ни желания предъявить ей что-либо за неявку не было, поэтому Марина просто проследила за тем, как она расстёгивала молнию на объемном модном пуховике и снимала шерстяную повязку с волос, умудряясь при этом болтать о чем-то с подругами.
Сегодня за завтраком первым, что она посмотрела, после историй, — был аккаунт Кристины в Инстаграм. Она, к слову, была блогером — аудитория насчитывала почти двадцать тысяч, что каждый раз все больше задевало Марину. Она когда-то пыталась писать что-то глубокое о жизни под своими фото в профиле, но потом это показалось таким глупым, особенно на фоне успеха других. Кристина писала редко — что-то односложное, но чаще она публиковала красивые фото и снимала разные забавные видео. Особенной популярностью пользовались видео, в которых она выполняла действия, которые ей задавали ее подписчики.
И именно подобное видео она выложила еще вчера вечером. Под быструю музыку были смонтированы части ролика, в котором Кристина собирала гербарий, пила несколько литров воды за раз, танцевала на пустой сцене в школьном актовом под песню какого-то рэпера и прочее. Все выглядело очень динамично и интересно. Но среди прочего — в этом же видео она жгла одну из своих тетрадей по какому-то предмету, на фоне школы, и курила прямо в туалете.
Наконец Марина могла оправдать свое возмущение — Кристина позорит их школу! Между прочим, она у них одна из лучших в городе. Неужели такой человек достоин быть Президентом школы?!
Эта мысль не давала покоя долгое время и только сильнее распалилась, когда Марина обнаружила, что никто не пришел на собрание, считая Кристину. Это какая-то шутка для нее? Она настолько уверена в своей победе? Неужели Марина для нее вообще не составляет конкуренции?
Угнетенная этими вопросами, Арзамасова в очередной раз подавляет злость. Так же, как придется подавить зависть и грусть при виде Виталины. Несправедливо было, что у Марины за школой только Даша и разговоры с мамой по телефону. Делала ли она что-нибудь, чтобы изменить это? Нет, но она хотела, только не знала, как.
Ни понять, ни простить этих чувств себе она не могла. Оставалось делать вид, что все хорошо. Как же объяснишь подобное людям? Таля, например, ничего плохого Марине не делала. Но у нее была жизнь — она ездила в свои дурацкие музеи, общалась с ребятами из творческих объединений, ее приглашали на спектакли и выставки, она была интересна людям, при это совершенно спокойно переживала то, что ее не было на тусовках собственной сестры. И спросить, как это возможно, было бы наверняка глупо... Да и разве поможет Марине ответ? Она не станет такой.
К середине дня тоска оседает — так было всегда. Марина уверяла себя, что это исчезает, но на самом деле все копилось мертвым токсичным грузом в сжатых губах и ссутуленных плечах. Чувства к Тале отпустить только сложнее, но та в очередной раз решает все сама, переключая внимание Марины на Тима.
Она рассказывает ей историю, которая кажется восхитительной трагичной сказкой — Тим вступился за девушку своего лучшего друга, рисковал жизнью. Они с парнями — герои, которые, не имея другого выхода, доблестно вступились за честь дамы.
Что-то подобное Таля увидела в тающем восторге в глазах Арзамасовой. Все еще хуже.

— С ума сойти, выходит... Что же с Тимой? Вдруг он в больнице? А вдруг с ним что-то случилось? Ты не знаешь?

Виталина, при всей своей природной проницательности, не могла знать. Говоря откровенно, даже Марк не знал, что на самом деле случилось с Тимом. Потому что не знал и сам Романовский.

-

«Случилось» — слово его жизни. Мало что в ней выходило планомерно, осознанно и полноценно, а у него, к слову, при всем этом прекрасная обеспеченная семья и масштабные перспективы на будущее. Вот ведь судьба...Тимофей жаждал контроля именно потому, что его было так ничтожно мало в его жизни. Ему не нужно было контролировать ни-че-го. Семья выбирала ему школу, окружение, увлечения, даже спектр интересов и эмоций пытались держать в рамках.
Скорее всего, они очень рано поняли, что такое Тимочка и на что он способен.
Он рос в сфере ярких чувств. До того, как Тим начал осознавать жизнь, вокруг него была сплошная скорбь. Где-то в его голове наверняка есть отрезки с его двух-трех лет от роду, но те похоронены, вместе с тем, по кому первые годы жизни своего сына так грустила мама Романовского. И она не могла делать это тихо.
Одно из его первых воспоминаний — кричащий на кого-то по телефону отец. Тим не помнил ни времени, ни обстоятельств. Он помнил маленького себя и раздраженный горячий воздух, заполняющий все внутри страхом. Мать в те годы стала удивительно заботливой, внимательной. Называла его Тимочкой, позволяла прятать лицо в меховых воротниках, участливо сжимала его маленькие ладошки.
В первом классе школьного пути Тима ее любовь распространилась на еще одного сына. И было бы ожидаемо, если бы Тимофей взбунтовался и возненавидел того, кто отнимал у него маму, но вышло напротив — он наблюдал, как нежно и искренне мать любила его младшего брата и понимал, что этот громкий сверток можно и нужно обожать.
Семёну уже одиннадцать. Пошел в шестой класс, плаваньем занимается. Тим гордился братом — мелкий занимается спортом, любит животных. Когда его дорогой толстомордый вислоухий кот попал в ветклинику с вывихом лапки, Сеня решил, что в будущем откроет свою собственную клинику, где будет лечить бездомных животных. И пусть пока не разбирается в том, как работает бизнес. Пусть сохранит эту невинную мечту.
Тимофею казалось, что все хорошее досталось Семёну, но он опять же не был в обиде. Лучшее, что может сделать его прогнившая натура — не ранить и не запятнать то прекрасное, что объективно было в Сеньке.
Романовский который день дома. Классный руководитель должна быть в бешенстве. Он поднимается с постели, придерживаясь за подоконник и заведя правую руку за спину. Нужно было обратиться к его врачу, но тот вел элитную частную практику и доступ к нему был только через отца, а Тим скорее вырвет себе позвоночник, чем придет к нему теперь за помощью. Пусть прошел не один месяц после того, как папа окончательно разрушил их семью.
С трудом дойдя до ванной, Романовский пару минут стоит под слабым напором теплой воды — это немного облегчало боль в застоявшихся со сна мышцах. Не надевает футболку, чтобы не двигаться лишний раз. Мать ушла на работу — это помогает ей, конечно. Мама была замечательным фармацевтом и радовалась, что хотя бы один сын выбрал для себя медицину. С Тимом все было до обидного понятно — он переймет семейное предприятие. И самое ужасное, что даже сейчас, когда его воротит от мысли об отце, он хочет взять в свои руки компанию. Возможно, получится как-то юридически вышвырнуть его из нее?
Вынимая тарелку с приготовленным утром омлетом из микроволновой печи, он несет ее к столу, натыкаясь по пути на что-то. Тренировочная сумка. Тим отбрасывает ее ногой, чтобы не наклоняться, и ставит тарелку на стол. Однако, боковое зрение выхватывает нечто.

Превозмогая боль, Романовский поднимает то, что выпало из раскрытого кармана сумки — пропуск в спортивный центр и пачка дешевых сигарет. Это было бы очень даже вменяемо, будь это его сумка, но на пропуске значится «Зотин Семён Артурович».

Брат его.

-

После школы Таля идет к Марине — Дашка делает маникюр Кировой, на фоне идет какой-то сериал. Марина села в кресло рядом, первое время пытаясь участвовать в разговоре про, кажется, сочетания цветов или что-то вроде того, но очень быстро отключается от всего. Она просматривает ленты в социальных сетях, блокирует экран, заходит на страницу Тима, все заново. Так хочется написать и спросить, как он. Романовский не ответил на ее сообщение о книге, хотя прочитал. Облегчение дарило исключительно то, что он вообще был редко онлайн в последнее время.
Тем не менее, Арзамасова удаляет у себя это сообщение — просто чтобы не наталкивало на ненужные переживания лишний раз. Она еще немного мается, невпопад пытаясь участвовать в разговоре Даши с Талей, но совсем скоро не выдерживает.

— Таль, а может написать ему? — несмело спрашивает она, прижимая к груди потасканную декоративную подушку.

— Кому? — не сразу понимает Кирова, — А...

— Марку? — оживляется Даша.

— Что? Нет. Это его друг.

— Нравится тебе, да? — бросает лукавый взгляд Дашка.

— Ну, он... Немного, наверное.

Даша никогда не пыталась заменить маму Марине. Ей хотелось быть подругой для Маришки, но почти три десятка лет между ними не способствовали этому. Она была уверена, что очень многое понимала, особенно в людях. У нее было много подписок на паблики с глубокими цитатами, ее любили мужчины, она была веселой и сексуальной. В общем, мировоззрение Даши делало из нее личность, пусть и поверхностную, но лучшую из возможных. Иногда она правда понимала Марину больше других, но только, пожалуй, потому, что другие не понимали ее вовсе.

— Я тебе скажу так, Мариш, мужчина — охотник. Мы за ними бегать не должны, кому нужна доступная девушка, правильно? Даже если очень хочется, посиди-подожди. У него всегда должен быть интерес.

Марина глубоко вздохнула, признавая, что вряд ли получится. Тем временем Таля с излишним вниманием разглядывала темно-сливовый цвет на своих ногтях, изо всех сил пытаясь не взболтнуть чего-то резкого на эти откровенно глупые, по ее мнению, изречения.
Эта конфронтация не дала бы ничего, но бурлящее чувство несправедливости некоторое время подталкивало к тому, чтобы выдать что-нибудь. Неудивительно, что Марина так мало понимает в своих чувствах.
Однако, Виталина благодарит Дарью, расплачивается, желает хорошего вечера. Только в прихожей, одеваясь, она решает хотя бы попытаться восстановить баланс адекватности в мире:

— Марин, послушай. Даша, конечно, очень хорошая, но Тим просто человек. Он — не охотник, а ты уж точно не добыча. Если тебе будет так спокойнее, можешь ему написать, но, пожалуйста, не считай Романовского центром своей жизни. Ты такая хорошая, ну зачем тебе эти переживания?

Они обнимаются на прощание, и Марина думает, как замечательно, что есть Таля. Но ощущая терпкий свежий аромат какого-то необычного парфюма на объемных кольцах шарфа, Арзамасова падает в другую крайность. Виталине было просто говорить. Она такая особенная, такая целостная в себе, у нее такая интересная жизнь! Будь Марина такой, у нее обязательно бы все получилось. Два мнения внутри нее заглушали ее собственное. Тихое, едва сформировавшееся, не имеющее никакого внешнего подкрепления и поддержки внутри. Она ведь правда беспокоится за него. Вдруг ему плохо? Вдруг ему нужна помощь? А кто мог ее оказать? Глупая стервозная Савицкая? Будь, что будет. Таля сказала, что она хорошая. Тим просто не знает этого.

Четверг. 28.11.

20:34

Марина Арзамасова:

«Тима, привет, ты в порядке?».

Отправляет. Сердце падает.