Единый государственный выход

            Он просыпается восхитительно разбитым. Голова гудит. Похмелье — забавная штука, которая кажется неподконтрольной, когда ты в самом начале своего «алкогольного пути». Ах, как звучит-то. Но как факт — со временем так или иначе учишься. Подсознательно чувствуешь норму, да и интерес к этому мифическому слову «ал-ко-голь» утихает. Доступность делает все пресным.
Это же Тим осознает, разглядывая во мраке девушку на постели рядом с собой. Топ неаккуратно спущен, волосы запутались в едва держащемся хвосте, тушь блеклыми разводами темнеет под глазами. Он так и не знает точно ее имени, но знает, как странно и грубовато-неумело она целуется, как умильно складывает руки на его шее и притворно выгибается. Девушка шумно сопит, открыв рот.
Романовский поднимается, поправляя измятую футболку. С такими он не заходит дальше импульсивных ласок. Еще с десятиклассницами он не спал.
Страшно хочется пить. По ощущениям было раннее утро — тот самый момент, когда вся тусовка затихает, оставляя после себя прокуренный гудящий воздух и многозначительную тишину. Укладывались в сон кто где мог: немногочисленные кровати были заполнены телами, несколько человек лежали рядом на полу, кто-то извернулся на кресле. Проходя дальше, он замечает, как иные решили даже не выносить себя из настрадавшейся ванной.
В этой тишине всегда остается один звук. Праведный, глубокий разговор на кухне. Только здесь, среди коробок от еды и самодельных пепельниц из стаканов, раскрываются такие тайны материи, о которых в простое время речь не заходит. Здесь невзрачная девчонка в ярком комбинезоне с выжженными краской волосами, ломая руки, расскажет, как в тринадцать ее изнасиловали. Здесь главный клоун компании, вытворяющий самый безбашенный бред, вспомнит с тобой о том, каким крутым мужиком был его дед и как его чертовски не хватает. Здесь ты получишь самый нежный и трогательный поцелуй бездушной красавицы с идеальным макияжем. Параллельная, мать ее, вселенная, где свою душу раскрывают даже те, кто свято уверен — у них ее нет.
Однако, Романовский не входит в это царство. Он находит несколько закрытых бутылок воды в прихожей и останавливается в паре метров от приоткрытой двери. Там приглушенно звучат женские голоса — он смутно различает высокий голос девушки Кирилла, Кати. Тим жадно пьет, особо не вникая в разговор. Влага пробуждает организм, в животе легко и колко жужжит. Но лишь до того момента, как он слышит нечто похожее на свою фамилию.

— ...я блин поверить не могу, Кать, я весь вечер пыталась его внимание привлечь, а он с этой блять Кристиной... — кажется, говорит подружка Кати, имя Тим не помнил. — Он слепой или что? Или что?!

— Да бля, успокойся, Лиз, говорю же, она доступная. Ты же типа не вешаешься на него. Ну и кстати, он даже спрашивал у меня про тебя. — доверительно заверяет подругу Катя.

— Реально? — по надежде в голосе можно понять, что девушка, оказывается, все это время плакала.

«Реально?» — звучит в голове у Романовского. Он усмехается. Да он понятия не имел, кто это.

— Ну я тебе врать буду что ли? Да и лицо у этой Кристины, как рожа лошадиная, так что не парься. — продолжает Катя.

Видимо, это действует. Лиза тихо смеется. Наступает пауза, кажется, они обе пьют.

— Ты прикинь, как заебись будет – я с Киром, ты с этим. Хоть потусить будет с кем.

«Этот» медленно моргает. Он даже не знает, что сегодня съест на завтрак, а они уже в курсе, как и с кем ему будет «заебись». Поразительный народ.

— Все-таки Романовский классный... Он так дирика моего отделал, это не каждый сможет.

— Нет, Кирилл бы от него и живого места не оставил бы, но ты же понимаешь — мне эти проблемы не нужны. — самодовольно выдает Катя.

— Не, вы это офигенно придумали. Повышение теперь твое. — в тон ей отвечает девушка.

— Ага, — подхватывает, видимо, приятную для себя тему Катя. — Я реально полгода пахала в этой шараге, а он ни в какую. Хотя зам директора ведь за меня! Теперь, пока этот придурок в больнице, меня точно повысят до администратора. Жалко, Романовский его не убил.

— Я только до сих пор не понимаю, как то, что твоего дирика отпиздили, дает повышение. Он же выйдет и уволит нахер.

Катя то ли цокнула, то ли хихикнула.

— Ну в этом суть, выплата по увольнению больше. Я все равно уходить собиралась, а он сказал, что только половину от зп отдаст, если по собственному.

— Кать, а Тиму за это точно ничего не будет? — взволнованно спрашивает Лиза.

— Да че ему будет. Батя отмажет от всего. — повышает голос Катя.

Романовский напрягается. Какое еще повышение? Тело цепенеет от медленно подходящего осознания. Он тихо ставит бутылку на пол.

— Блин, вот Тим настоящий друг. У девушки друга проблемы — приехал-порешал. — в голосе звучит одобрение и восхищение.

— Ой, Лиз, давай без твоих розовых соплей. Если бы Кирилл правду сказал, хрен бы кто пошевелился. — пренебрежительно говорит Катя.

— А че он сказал-то?

— Да я знаю? Типа Азат до меня докапывался, чет такое... Ну плевать, на самом деле...

Дальше Романовский не слушал. В тяжелой голове забилось. Остро, невыносимо. По венам жидкий металл. Холодно. Как никогда в этой чертовой жизни холодно. Ему почудилось по пьяни?
Все свои проблемы — да и не только свои — Тим привык решать быстро. И впервые он оробел. Превозмогая оцепенение, Романовский несет свое бесполезное тело обратно в комнату. В бреду опускается на краешек кровати, в которой мирно спит Кристина. Смотрит на неровный линолеум. Его мутит. Желудок болезненно переворачивается, вталкивая себя под ребра. Те расползаются внутри него, пронзая легкие. Он захлебывается густым, горьким и желчным осознанием. Ребра добираются до сердца. Живого сердца молодого парня, который не верил ни во что.
Ни в семью, ни в любовь, ни в себя. Ни. Во.Что. Кроме этой гребаной дружбы. Кроме Кирилла — радушного, бросающегося за него в любой мрак. Кирилла, который осознанно соврал ему. Который отправил его к невиновному человеку. Который подставил Романовского так, как никто не смог бы.
Ребра пронзают кожу, уродливыми шипами ощетинивая его. Лучший друг. Просто взял и решил, что так можно. Наплевав на риски, на закон. Наплевав на Тимофея Романовского.
Кристина просыпается. Приходит в себя, касается пальцами подбородка и испугано пытается понять, не храпела ли она и не текла ли во сне слюна. Замечает Романовского и ласково кладет ладонь на его колено. Тот подрывается, даже не глядя на нее. Кристина хмурится, смутно различая, как Тим вылетает из комнаты. Через мгновение слышится хлопок — входная дверь.
Это он из-за нее? Из-за того, что она храпела? Кристина стыдливо морщится, опускаясь обратно на подушку. Голова болит. Нужно попросить Лизу воды принести. Лучшая подруга все-таки.

-

Понедельник. Все должно вернуться в норму. Никакой книги. Просто забыть и оставить. Если бы Романовский продолжил пропускать, было бы, конечно, проще, но он очень вовремя решил вспомнить о школе. У Марины с каждой минутой меньше поводов думать о нем. И тем не менее, она не в состоянии игнорировать спокойную уверенность его походки и цепкость взгляда, естественно на нее не направленного. Более того, становится лишь хуже.
Это утро, как и последующие на этой неделе, Арзамасова проводит у самого входа в школу. Их класс дежурил. Она просто не могла не увидеть Тима. А вот что неожиданно – так это Кристина Ржевская рядом с ним. Хоть одно утро может не заставлять Марину хотеть содрать кожу живьем?
Дело было не только в самом образе Кристины, который все больше раздражал с каждой минутой. Она могла бы простить ей и наличие ярких подруг, и интересную и насыщенную жизнь, и даже безответственное отношение к собраниям совета их старших классов. Если бы только субботнее утро на прошлых выходных не началось с просмотра ее историй в Инстаграме. Очередная сомнительная вечеринка, вот только в мутном буйстве приглашенных Марина заметила Романовского. Она раза четыре пересматривала короткие видео, пока татуировка на мелькнувшей левой руке не убедила ее окончательно.
Почему, пока Арзамасова пыталась не утонуть в собственном насморке, кто-то просто был Кристиной? Красивой, стройной, интересной, веселой. Кто-то имел жизнь, где не нужно делать ровным счетом ни-че-го, чтобы тусоваться в большой компании с такими, как Тим. В голове не укладывалось, что должна сделать Марина, чтобы ее жизнь стала такой же интересной.
Выходные прошли еще хуже, чем она ожидала. Даша вынула весь свой запас заботы и несколько раз в день заставляла Марину принять все, что хоть как-то могло поставить ее на ноги, включая омерзительный сладкий сироп от кашля. Таля провела эту субботу в своем несчастном музее. Кажется, туда хотели впервые за этот год привезти какую-то выставку, Арзамасова не совсем слушала. Да-да, она отвратительная подруга. В воскресенье обе Кировы поехали к своей бабушке, кажется даже вместе с Марком. И пусть Марина знала хорошо всех, включая Веру Иосифовну, но даже будь она здорова, ее не позвали бы с собой. Да и не должны были.
Романовский почти не заходил в сеть с утра субботы. Сначала хотела разволноваться, но потом вспомнила о вечеринке в пятницу. Наверное, Тим просто отходил. Все это сопровождалось больным горлом и частыми чихами, заглушающими звуки плохой озвучки сериала.
Даша не была против, чтобы Марина посидела дома еще пару дней, но это было уже совсем невыносимо. Еще нескольких пропущенных даром будней, когда все будут жить вне поля ее зрения, она не вынесла бы. Лучше уж стоять на сквозняке у входа в школу и стараться не смотреть на точеную линию подбородка Кристины. Она с ним разговаривала! С Романовским!
Одно обидно — он так хорош. Небрежно лежащие темные волосы, выглядывающий из-под пальто черный лонгслив, бесстрастный взгляд довольного собой и своей жизнью человека. Просто идти рядом было бы приятно. У Романовского все было прекрасно.
К сожалению, с Виталиной они дежурили в разных частях школы. Сейчас было бы хорошо громко засмеяться с подругой, чтобы он заметил и подумал, какая она забавная и непосредственная. Но по идее, Марина весь день должна провести в холле школы, Таля же сидела в удобной рекреации на втором этаже. Но это глупости, не выдержала Арзамасова уже к третьему уроку. Смотреть на минующих ее людей и совершенно не знать, чем себя занять, было ужасно. Конечно, можно было бы почитать что-нибудь по пропущенному материалу, но ее и без этого мутило от голода и першения в горле.
Рядом с Талей была Ксюша. Забавно — они сестры, но видеть их вдвоем как-то непривычно. Виталина держала в руке книгу, заложив ее пальцами, и слушала Оксану. Говорила она тихо, зато широко размахивала руками. Марина бы не обратила внимания, но читала Таля пресловутого Замятина. Кажется, у нее появился нелюбимый автор.
С ней здороваются, потом Оксана продолжает прерванный монолог. Речь шла о какой-то посылке — кажется, их мама выслала что-то из Европы. Марина быстро отвлекается от разговора, замечая у одного из кабинетов Романовского. С ним снова была рядом Кристина. Разглядеть выражения на их лицах не получалось, но они говорили, что уже не радовало.
А вдруг после вечеринки они начали встречаться? И Тим провел с ней эти выходные? Неужели Кристина может просто взять и отобрать у нее все? Пост президента, мечту о Романовском...
Марина неохотно отводит взгляд, утирая раздраженный нос — тот уже болел от бумажных салфеток. Она укладывает руки на груди. И почему она вообще надела сегодня эту идиотскую кофту с изображением спящей овечки? Раньше она поднимала ей настроение — подарок мамы, — а сейчас, особенно глядя на Кристину в облегающем трикотажном платье, хотелось сжечь себя вместе с этой дурацкой овечкой на свитере.

— Марин, может сходишь в медпункт? Тебя отпустят. — беспокойно произносит Таля, и только тогда Марина понимает, что на нее все это время смотрели.

— Нет, все равно не так много осталось, не хочу еще больше пропускать.

Виталина поджимает губы. Жаль, что на выходных она не нашла времени навестить Марину. Но ее так увлекла предстоящая выставка! И плевать, что намечена та только на середину января. Она все выходные собирала информацию об экспонатах из коллекции городского музея, которую хотели выставить у них. Думала, в каком порядке и в каком зале лучше все сделать. Ее мнение обязательно примут во внимание! И это было просто прекрасно. Вот только Арзамасова увядала — скоропостижно и без надежды на просветление.
И не одна она. Романовский. Да, ее тоже разочаровывает, что внимание обращается к нему. Но повод был — Тим выглядел ужасно. Под глазами залегли тени, кожа на губах сухо запеклась, в теле много напряжения, волосы лежали как попало, а щетина на лице не выглядела так опрятно, как обычно. Неужели ему все еще плохо? И почему Тим не лечится?
Виталина не хочет осуждать себя за то, что замечает это. Конечно, хорошего мало, но такая реакция была возможна. Он ненадолго вошел в ее жизнь в новом свете. Она не знала точно, но наверняка подобное внимание была естественно. На выходных Кирова о нем не вспоминала, так что все было в рамках нормы. Ей жаль его.
Романовский мало заботится о себе, а Таля не понаслышке знает, как это разрушительно. Хуже, наверное, только Кристина Ржевская, возмущенно декламирующая ему о чем-то. Словно не замечает, что Тиму нет дела до ее слов. Да уж, некоторым прострели голову — они донесут свою ненужную претензию до конца.
На самом деле, Романовский был близок к этому. Не выгори в нем за эти выходные все до остатка, он бы точно сорвался на Кристину. Но впервые в жизни у него не было сил. Не было ничего. Вечно активный, вьющийся клубок энергии, погас. Внутри него лишь размазанные по стенкам сожаления и горечь. Разозлиться трудно.
Даже сегодня утром, когда та девчонка с тусовки, о которой он забыл еще раньше, чем вышел утром из квартиры, поджидала его у входа в школу. Она вела себя как-то чересчур любезно, будто они стали по-настоящему близки. Тим отвечал односложно, а потом просто скрылся в переполненном гардеробе их класса. Хоть туда эта не потащилась за ним.
Нашла его спустя пару прошедших мимо уроков. Романовский редко бывал на переменах один, но теперь он как-то сторонился своей компании. Он не мог говорить о произошедшем, а пока в его жизни нет ничего другого. В общем, проще было отстраниться. Но в одиночестве его не оставили.
Подошла с таким видом, будто готовилась к этому разговору минимум всю жизнь. Романовский мог бы заметить, что сегодня она особенно удачно накрашена и уложила длинные волосы в локоны, надев платье, подчеркивающее фигуру как только возможно. Мог бы, не будь ему абсолютно плевать. Она сверкает светло-голубыми глазами, начиная:

— Тим, что происходит? — сжимаются тонкие губы.

Романовский не отвечает, лишь склоняя голову в немом вопросе.

— Между нами. — уточняет она.

Как же это высасывало силы. Их и без того почти не было, а это жужжание... Черт. Просто исчезни. Подумай хотя бы немного и испарись. Останься в той идиотской постели и отсыпайся, пока не забудешь. Пусть все просто забудут, что он когда-то существовал.

— Ничего. — с усилием отвечает Тим.

— В смысле? — с активной претензией спрашивает Кристина.

Романовский пытается достать из себя если не вежливость, то хотя бы жалость. Девочек нельзя посылать к черту. Нельзя, Тим, даже если очень хочется. Он тяжело выдыхает. Настроения на проповеди не было абсолютно.

— Карин, просто забей, ладно? Ничего такого не было.

Но у нее, видимо, другое мнение на этот счет. Она обескуражено хмурится, глаза гневно сверкают. Возбужденно краснеет, глядя на него, словно на злейшего врага. Чего такого? Он ведь просто честен.

— Кристина. Меня Кристина зовут! — шипит девушка и уходит.

А, вот оно, что.

-

Следующую перемену Таля снова на втором этаже. Опускает объемную холщевую сумку на подоконник, раскрывает заранее вынутую книгу Замятина. Отчего-то ей страшно захотелось перечитать «Мы». Многовато всего крутилось в последние недели вокруг этого несчастного томика. Она пробегалась по тексту, фокусируясь только на отдельных, самых ярко запомнившихся моментах.
Наверное, Кирова не была полноценным фанатом чтения. Не читала, чтобы читать. Но у нее была ощутимая слабость к историям и новой информации. Иногда эту страсть удовлетворяли фильмы, клипы, статьи, чаще всего живопись или скульптура. Но ничто не давало столько нового, как книга. Это была объективная привязанность, литература исчерпывала многие ее потребности. Потому книг у нее было много.
Через какое-то время после звонка к ней снова подходит Оксана. Они неизменно становились ближе во время родительских отъездов, но этот раз казался особенным. Ксюше — это чувствовалось — искренне нравилось проводить время с Талей. Звучит абсурдно, учитывая, что они сестры.
Сегодня она, например, болтала с ней об очередной посылке от матери — событие максимально рядовое. И все же это не отнимало приятного тепла внутри, которое робко шевелилось в Виталинею Вчера вечером Оксана даже пришла к ней в комнату и показала новые фото с последней съемки. Говорила, что нужно познакомить Виталину с фотографами, что они могли бы сняться вместе.
И пусть сама перспектива мало нравилась Тале, это было чертовски здорово. На этой перемене Марина к ним не приходит. Кирова была уверена, что симпатия к Романовскому не остыла, а лишь перешла из фазы «вдохновение» в фазу «страдания». И помочь было трудно.

— Слушай, а чего Ржевская прицепилась к Романовскому? — вспоминает Таля, без всякого личного интереса.

— А что? — расплывается в лукавой улыбке Окс, но быстро осекается, не находя поддержки во взгляде сестры. — Да Тим как-то не делится с нами информацией о своих барышнях. И слава богу. Но они вроде были на одной вечеринке недавно, переспали, скорее всего, вот и носится. Романовский вообще какой-то странный. Ну, избегает всех как-то, что ли. Кто его знает.

— Забавно. — спокойно выдает Таля, возвращаясь к книге.

Ей было легко представить Романовского с девушкой. И это не было болезненно, это было занимательно. Она готова поставить многое на то, что у него проблемы с отцом. Иначе откуда этот дикий страх ответственности? Уж точно не от большой любви к себе, но и не от ненависти к окружающим.
Ближе к концу перемены, когда они обе уже забыли об этом разговоре, Тим подошел. Сейчас, когда он не заботился о походке, в ней была видна реальная сила человека, отдавшего годы спорту. И усталость. Он хмурится, линия бровей становится еще тяжелее. Таля отворачивается к окну. Перемена близилась к завершению, пора идти в сторону класса.

— Спасибо за химию. — тем временем Романовский протягивает Оксане тетрадь с конспектами, которые, видимо, переписывал.

Таля отвлекается на это и не замечает, как опускает книгу не в сумку, а совсем рядом с ней. Томик Замятина падает. И она не придала бы этому значения, если бы не заметила, как Романовский совершает рывок его поднять.

— Не-не. — быстро и громко останавливает его Таля, кивая куда-то вперед. — Спина.

Она сама поспешно поднимает книгу и теперь уже успешно убирает в сумку. Виталина не отличалась неловкостью, она вообще не зацикливалась, если вдруг роняла что-то или спотыкалась. С кем не бывает. И ей уж точно не нужно, чтобы в такие моменты кто-то тратил свое внимание на это. Особенно Тим со своим пенсионерским здоровьем.

— Это что, улыбка на твоем лице? — притворно удивляется Оксана, глядя на Тима.

И правда. Романовский скорее морщился, чем улыбался. Но заметил он это только после слов Ксюши. Он облизывает сухие губы, опуская взгляд, и засовывает ладони в карманы. Пожимает плечами.

— Ты чего такой недовольный в последнее время? — пользуется внезапным оживлением Окс.

Звенит звонок, и они отходят от окна.

— Да так, замотался немного. — говорит Романовский, уверенно следуя за Виталиной к лестнице.

— Эй, у нас вообще-то литература. — замирает посреди коридора Окс, кивая вперед.

Тим искренне удивляется, переводя взгляд с Тали на Оксану. Неловко сжимает зубы, направляясь прочь. И чего это он потащился за Кировой? Задумался, наверное.

-

Городок их был областным. Небольшим, но претендующим. В самом центре страны, с крупными предприятиями в округе. Одно из мест, которое питало вечно голодную столицу. Сам город делился на центр и прилегающую к нему западную часть — там все старые дома, уродливо скалящиеся стенами из плит. Восточная часть состояла из интересных, приличных новостроек, а дальше переходила в частные дома, напоминая скорее какой-то элитный поселок.
До крупных торговых центров при желании можно было дойти пешком. По восточному району ходило не так много маршрутов общественного транспорта, предполагалось, что здесь у всех есть машины. Частенько по новым дорогам летали поношенные маршрутки, шумно проносящиеся из центра.
Места лучше Марина не искала. Не хотела поступать в столицу, как некоторые ребята. И переезжать в крупный город, по которому назвали их область, тоже желанием не горела. Ей казалось, что свой уголок в мире она нашла. Здесь было возможно стать лучшей, а в большом городе она, конечно, потеряется.
После уроков Арзамасова заходит к классному руководителю, чтобы принести новый план расстановки дежурных. Сегодня она чувствовала себя нужной, к ней часто подходили одноклассники. Правда, только чтобы попросить сменить пост дежурства... Но власть, пусть даже такая несущественная, была ей по вкусу.
За окнами уже стемнело. Школьные коридоры всегда кажутся совершенно другими, если идешь по ним без дневного света. Ей не хочется домой. Дашка уехала к себе до среды. До дома придется идти по холоду, в квартире отопление работало через раз, еду придется греть, а та наверняка будет пересоленной.
В конце недели у Марка день рождения. Это будет последний ее подарок. В следующем году Санченко будет в университете и жизнь его, без того далекая от Арзамасовой, унесется еще дальше. Марина будет занята экзаменами, но в целом... Когда же ее жизнь станет интересной? Когда у нее наконец появится парень?
Надо подарить ему книгу. Он же уверен, что Марина заучка и такая умная. Быть в чем-то лучшей приятно, пусть только в глазах не разбиравшегося в этом Марка. Но поздравит она его хорошо. Возможно, наконец подберет нужные слова. Нужно будет почитать какие-нибудь трогательные поздравления.
Арзамасова заворачивает за угол и различает в другом конце коридора фигуру у окна. Без всяких сомнений, это был Романовский. Он словно чего-то ждал.
А что, если подойти к нему сейчас? У Марины все переворачивается внутри, стоит подумать о том, что они заговорят. По-настоящему. И она узнает то, что он никому не говорил. И поймет, что она-то особенная.
Ну, или хотя бы мимо пройти мимо. Стоило решиться, как вдали слышится стук каблуков. Вика появляется рядом с Тимом, но лишь ненадолго останавливается поодаль. Романовский даже не оборачивается к ней. Марина возвращается за угол и успокаивается, слушая, как стук приближается.
Савицкая. Даже фамилия такая... Подходящая. Как идеально сидящие на ней юбки и подобранные сережки. В голове моментально появляются фотографии. Вика плохая. Просто плохая. Она... низкоморальна. И как она может нравиться Тиму? Глядя на ненамеренно покачивающиеся бедра и слегка измявшуюся рубашку, Марина, конечно, понимает. Виктория другая.
Рядом с Романовским они выглядели почти нереально. Она — стервозно отточенная, с лукавым высокомерием, а он совершенно сдержанный. Можно было только предположить, как была бы довольна Савицкая. Их считали бы самой интересной парой школы. И никто не усомнился бы, как это правильно. Вот только не бывать этому. Вика уходит одна. А у Марины есть шанс. И всегда будет. Что там говорила Таля? Ну, что-то наверняка говорила.

Но Тим уже ушел. Опоздала.

-

Романовский остался после уроков в школе. Нужно закрыть долги по физике. Это, конечно, правда, но не сегодня. Просто не хотелось идти домой с ребятами.
И что это? Тим — не душа компании, но всегда был в ней на своем месте. А сейчас даже правду сказать не может. Он очень глубоко погряз в недосказанности. Друзья не знали и половины его проблем. Признаться просто обидно. Обидно, и кстати, очень жалко. Романовский имел статус человека, который может справиться со всеми трудностями. А теперь не только не справлялся, он трескался как штукатурка на школьных стенах – активно и без планов на ремонт.
Семейные проблемы были уже привычным. Хах, какой кошмар. Но он правда верил, что как-то с этим сработаться можно. А теперь... Да ничего не оставалось. Выходные прошли в сплошном бесцветном бреду. Он ослаб.
Как любому человеку, проходящему через боль, Тиму казалось, что так все и останется до самого конца. Что каждый день он будет задаваться вопросом «было бы лучше, если бы он не узнал?».
Возможно. Ложь была упоительно хороша. Как первая затяжка утром, как пробежка на пустом стадионе ночью, как пустота. Но так вроде работает взрослая жизнь. Где от дыма начинает болеть голова, где можно простудить поясницу и где пустота – это охренительно страшно. Романовский увяз в обязанностях, с которыми не мог управиться. Но уже понимал, что жить так нельзя.
За окном силуэты удаляющихся ребят. Различает две светлые макушки Кировых. Шел бы сейчас с ними, шутил о чем-то. Слушал бы, как неохота всем идти к репетиторам. Тим переводит взгляд, вспоминая, как сглупил сегодня перед Виталиной. А что, если бы она была сейчас здесь? Ну как совсем недавно, очень незнакомая, безопасная. Отдельная. Все привычные связи обрывались, и это гулкое, как шаги в пустом коридоре, чувство мягко потягивало в груди. Солнце играет лиловым и алым около горизонта. Закат – штука безусловная.
Тим обрывает себя на одной мысли, когда скатывается в идеализацию. Словно она может решить те проблемы, которые даже ему не под силу! Хотя, говоря честно, хватило бы и её молчания. Идиотизм.
В другой стороне двора Тим различает еще одну знакомую компанию. Ту самую, от встречи с которой его недавно уберегла Кирова. А пареньки не сдаются. Понятное дело — Тим ни за что отправил в больницу их человека. Романовский выдыхает. Он реально готов пойти к ним и просто побыть мясом. Это будет похоже на тренировки. Когда ты бьешь – хорошо, а когда тебя – тоже неплохо. Это либо усилит твой удары, если ты хочешь сражаться, либо даст тебе по заслугам, если сражаться уже не можешь.
Но прежде – отведи взгляд от окна, упрись им в стену с трещиной и подумай.
Тима предали. Факт. Неужели он это заслужил? Что же он тогда не заслужил? Наконец, этот знакомы жар от макушки по пояснице. В нем впервые за последние дни поднимается что-то похожее на агрессию. Какого черта?! Он делал все правильно. Он боролся за тех, кого любил. Вышло отвратительно, но Романовский искренне, совершенно искренне просто хотел лучшего для своих близких. А им оказалось плевать.

Кому же не плевать на него? Кому?!

Возможно, он просто слепой придурок. Вступался за Кирилла. Потащил с собой парней. Санченко, Андрюха, Грученко... Он ведь и их втянул. Да, отношения с ними не были такими, как с Кириллом. Но Романовский сам выбрал не делиться с ними ничем. Смогли бы они понять? Он не знает. Это и не важно теперь.
Он вообще много чего не знал. Кирову не знал, а она оказалась полезной. Он выбирал не тех слишком долго. Взрослая жизнь, да, Романовский? Так будь взрослым. Хватит скулить. Зализываешь свои раны. Привыкаешь, когда тебя пинают. Нельзя прощать. И нужно брать ответственность. Правдивую ответственность.

Он срывается с места, направляясь к выходу из школы.

-

Дверь машины закрывается с тихим стуком. Виктория не понимает, что конкретно ее раздражает, но это чувство не покидало уже добрых несколько недель. Из-за него она была чуть более молчалива, из-за него меньше обыкновенного могла сосредоточиться на уроках, постоянно срывалась на подруг, которые почему-то только и делали, что бесили. И терпели.
Все, что было у Савицкой — желания. Ими она жила. Вернее, жила она тем, как с ее желаниями обходились. Ей с детства разрешали мало, оставалось только хотеть.
Каждая, пожалуй, хотя бы раз хотела оказаться на месте Вики. Передвигаться на хороших машинах, ходить в рестораны, о которых другие даже не слышали, выкладывать в сеть фото с пакетами брендовых вещей, ходить в лучшие спортивные залы.
Но за рулем неизменно сидел брат, дядя или отец. В ресторанах все портили шумные разговоры родственников. За брендовыми пакетами приходилось ездить на рынки в другой город. А ее зал для отца и дяди был «репетитором по обществознанию», потому что иначе не пустили бы.
Виктория не имела четкого понимания о лжи. Чем старше она становилась и чем больше желаний возникало, тем очевиднее было, что для их удовлетворения нужно использовать разные способы. Она поняла, как часто врали её мама, её сестры, её тети. И поняла, что по-другому нельзя. Хочешь лазерную эпиляцию — бери деньги на школьную экскурсию. Хочешь посидеть в кальянной — говори, что мы на дне рождения подруги. Хочешь напиться на вечеринке одноклассников — отправляйся в школьный поход, и плевать, что конец ноября.
Она принимала нормы и устои своей семьи, даже верила в них. Выкладывала умильные фотографии с очередным новорожденным троюродным братом. Надевала лучшие платья на свадьбу дальней сестры. Этого она хотела. Но хотела и другого.
Вместо того, чтобы завидовать, Савицкая научилась убеждать себя в том, что ей это неинтересно. Это работало со всем, но застывая посреди шумного праздника, сидя за ужином со всей семьей, бессмысленно пялясь на тетрадь с конспектами, она понимала, что есть единственный момент, где ей не убедить себя. Этим аспектом был ее одноклассник.
Романовский перешел в их школу в восьмом или девятом классе. Он перевернул жизнь всех девочек, по-новому выстроив иерархию парней, внимание которых хотелось заполучить. Высокий, спортивный, умный и совершенно ни в ком не заинтересованный. Тимофей — какое глупое имя! И как гордо он его нес. Такое было трудно осознать.

— Ой, ты посмотри. — кривится сидящая рядом в машине подруга.

Она указывает на идущую по тротуару девушку в объемном пуховике кислотного цвета. Она шла в компании парня — Вика знала его, учился в ее классе когда-то. А девчонка в безвкусном пуховике, который чертовский ей шел, когда-то была её лучшей подругой.

— Как бомжиха. — искусно морщится Савицкая, отводя взгляд.

Настя Бураева была смешливой девочкой с похожими проблемами, вот только управлялась она с ними на порядок лучше. Отец у нее был военный, многое запрещал — после этого открытия они с Викой и сблизились, наверное. Всю среднюю школу они провели рука об руку. Страдали по парням, обсуждали наряды одноклассниц, делились всеми насущными проблемами. Но в девятом классе Настя стала больше общаться с парнями — Сережей, Марком. И с Романовским. При этом, она ни с кем не встречалась! Вика, привыкшая к тому, что ты либо девушка, либо никто, ничерта не понимала. Но со временем они просто отдалились — фатально и навсегда.

— Отвечаю, она точно лесбуха.

— Ой, Маш, плевать, — тихо ворчит Вика, проверяя, не услышал ли брат за рулем.

Дружба прошла. Савицкая презирала Бураеву. Один взгляд на нее вызывал гневный комок в горле. Настя рисовала широкие стрелки, носила какие-то совершенно неженственные наряды, сидела на веществах, громко смеялась на каждой перемене и все еще общалась с Тимом. Когда же у Вики, за годы обучения вместе, сблизиться с Романовским не получилось. Дай Виктории выбор — убрать из своей жизни одного человека, она бы с удовольствием указала на Бураеву. А пока оставалось только брезгливо отводить взгляд и не забывать напоминать при случае всем, какая Бураева мерзкая.
У Виктории была своя команда поддержки. К сожалению, ни одна из девочек в ней не стала Настей в ее жизни, но они прекрасно понимали настроения Савицкой, на этом и держались. Они свято верили в то, что Вика нравится Тиму, но его настраивают против нее. И в то, что Настя — конченная сторчавшаяся стерва. И постепенно Вика сама начинала в это верить.
Она не могла получить Тима. Почему-то. Надевая самые удачные наряды, ведя себя максимально обворожительно при нем... Вика злилась на все. И не успокаивало даже то, что у них с Романовским ничего не вышло бы. Нет, дело не в том, что они были совершенно разными людьми, откуда Вике об этом знать. Семья не позволит ей встречаться с парнем не их круга.
Владимир Савицкий — ее дед — стал большим исключением. Виктория случайно узнала историю своей бабушки от тети. Это был позор. Бабуля, которая росла в приличной семье, чтившей традиции и веру, в свои двадцать плюнула на запреты родителей и сбежала с любимым мужчиной. Тот через пару лет страшно запил, а после выставил жену с трехлетним сыном. Семья приняла бабушку обратно, но до самой смерти обращалась с ней, как с паршивой овцой. У папы Вики от своего отца лишь фамилия и стойкое ощущение сожаления о своем рождении.
Бабушку чудом выдали еще раз замуж, всеми силами опуская позорную историю. Спасала ее удивительная красота и молодость. И то, каким уважаемым человеком был ее отец. Новому мужу она родила еще двух сыновей и дочь. И умерла, пожалуй, самой несчастной женщиной в мире.
У папы Виктории было мало шансов выбиться, но у него были братья. Гасан, пусть и был ему младшим братом, но именно он выстроил семейный бизнес и сейчас считался полноценной главой семьи. Собственно, дядя Гасан и был Виктории отцом. Он разрешал, он запрещал. Савицкая все детство видела, что ее родной отец молчит. А говорил дядя. Было нетрудно догадаться, кого здесь слушаться.
Вдали уже видится привычная подъездная дорожка из светлого кирпича. Машина въезжает в гараж. По понедельникам Вика приезжала домой с подругой Машей — у той репетитор в шесть в соседнем доме. Сегодня Савицкой не хотелось видеть никого, но отказать сил не было. Они вместе проходят из гаража в прихожую дома, где с кухни доносится разговор на повышенных тонах. Вика устало стаскивает сапожки на каблуке, протягивая Маше вешалку для пальто.

—... он в больнице до сих пор, кто-то должен контролировать эти кафе!.. я не спрашиваю, я говорю... какая вообще разница, что там у него...

Голос дяди Гасана проходит вне восприятия Виктории. Его крик был привычным. Маша же неловко жмется рядом со столиком на резных ножках, смущенно косясь в сторону кухни.

— Пошли. — безразлично выдает ей Вика, кивая на лестницу. Их это не касается.

-

Неделя ни на что не претендовала. Марина даже решила не ходить на утренние собрания по поводу выборов Президента Школы. Видеть Кристину было тяжело, настолько, что в кои-то веке Марина решила пожалеть свои чувства. Талю она видела по большей части только на уроках. Оставшееся время приходилось в одиночестве сидеть на своем дежурном посту и контролировать, чтобы в коридорах не жевали столовские булки.
Так было до среды. Внутренне Марине казалось, что она уже немного переросла свои дополнительные курсы. Но пока это было не так накладно и давало лишний повод увидеть Санченко. Поэтому она по привычке делала задания, выступала перед их небольшой группой, поддерживала беседу с преподавателем.
Это случилось уже после занятия. Арзамасова заматывала на шее шарф — кажется, сегодня вполне может пойти снег. Даша предложила заказать на ужин роллы, так что все казалось не так уж погано. Все-таки человек быстро ко всему привыкает. И пока в ее жизни нет других радостей, пусть будут роллы. Но стоило Марине подняться и направиться к выходу, как ее нагнал Марк.

— Марин, слушай, у меня же ДР в пятницу... — начинает он.

— А я-то не знаю.

— Ну, мы с ребятами празднуем на хате у Окс, ты... Не хочешь прийти?

Один вопрос. Вопрос, который она, кажется, ждала всю жизнь. Марина даже не пытается скрыть удивления. Брови под вязаной шапкой взлетают. Она смотрит на Санченко, надеясь, что правильно его поняла.

— Конечно! Как здорово... — улыбается Марина, пытаясь вспомнить, как дышать.

— О, тогда круто. Я тогда напишу на днях, что там по времени... Ладно, давай.

Они обнимаются на прощание. Домой Марина идет в непередаваемом состоянии. Она звонит Тале и глухо повизгивает. Они немного обсуждают планы — ну Марина обсуждает, а Виталина терпеливо слушает. Она не чувствует ни холодного ветра, ни заложенности в носу. Мир перевернулся на сто восемьдесят. Марина будет на вечеринке с ребятами! С Тимом! Это не укладывалось в голове. Еще и роллы на ужин!

На следующий день этот восторг только усиливается. Нарастает беспокойной волной предвкушения внутри. Она намного меньше смущается, замечая ребят в коридорах. Они совсем скоро станут друзьями. Марина будет с ними! Ее больше не раздражает ни дежурство, ни уроки, ни даже Кристина Ржевская, которая в последние дни выглядит какой-то больно недовольной. Все же мир справедлив. После такой странной черной полосы, у Марины наконец есть шанс. И хоть бы ничего не сорвалось!

-

Это был вечер четверга. Ксюша после школы была у подруги, во всей квартире было темно и тихо. Таля сидела на постели, дописывая план для завтрашнего доклада по истории.
Отец вернется уже на следующей неделе. Стоило бы позвонить матери, но каждый раз как-то забывалось. Они объективно были ближе с Оксаной — им было, что обсудить, да и о жизни мамы Ксю знала больше. В целом Таля не чувствовала себя лишней, просто ее отношения с родителями немного отличались от отношений сестры. О жизни старшей знали много, но скорее потому, что у Окс было больше событий, о которых можно сообщать между прочим. Начни Виталина рассказывать о своих ожиданиях от грядущей выставки, пришлось бы непременно объяснять, почему это значит так много, да и к чему это.
Казалось, что она всегда может прийти к ним за помощью, но нужды в этом не было. Таля уже выросла и чем старше становилась, тем меньше хотела чего-то от родителей. Отца она видела чаще, у них даже были какие-то свои шуточки. Для остального у Виталины была бабушка.
Внезапно раздается вибрирующий звук. Телефон, за ненадобностью, лежал на столе. Виталина хмурится — это не всегда к добру. Вдруг у Марины что-то стряслось? Однако, номер не определяется. Таля всегда принимала звонки с незнакомых номеров. Возможно, это просто массовый обзвон МЧС?

— Кирова? Это Романовский. — раздается в телефоне, и Таля хмурится. — Ты не сильно занята?

— Ну, не особо. — почему-то не задумываясь отвечает она.

— Я могу забрать сейчас книгу? Замятина.

Таля не может определить настроение Тима по голосу. Но звучит он настойчив, словно ему правда что-то нужно. Именно это сбивало с толку. Кирова вздыхает, взглядом пытаясь найти сумку с книгой на полу.

— Думаю, да.

— Я подойду к тебе минут через пятнадцать, хорошо?

— Да, конечно, давай.

Виталина укладывает телефон в карман пальто и настороженно замирает, словно ожидая нападения в темной прихожей. По плечам ползут мурашки, спадая дрожащей вереницей по позвоночнику. Нечто инстинктивное, первородно волнительное распускалось внутри.
Она задумчиво надевает пальто прямо поверх домашней одежды — огромная черная футболка и старые рваные джинсы с невыводимыми пятнами. В них она обычно красила волосы бабушке. Спешить было некуда, но отчего-то казалось, что выйти сейчас к Романовскому будет непросто. Кирова не любила это зыбкое чувство недопонимания чего-то. Девятый час вечера, откуда такая страсть к антиутопиям?

«Не знай Романовского, подумала бы, что это какая-то подстава» — проносится внутри. И с каких это пор она з н а е т Романовского? Попахивало какой-то авантюрой. Ладно, разбираться предстоит по ходу.

Все десять минут Таля сидит в прихожей. Тишина постепенно растворяет вспыхнувшее внутри удивление. Когда минует назначенный для встречи час, Таля пробегает в комнату, хватает книгу и торопливо проворачивает ключ в замке. Отражение из зеркала в лифте смотрит излишне серьезно. Оно тяжело вздыхает, прижимая к груди томик Замятина.
На улице издевательски моросило. Запах мокрого асфальта и старой листвы. Тим уже ждал ее. Что-то должно выдать его – поза, взгляд, осанка. Она спускается от подъезда и только больше путается. Романовский широким жестом уводит назад влажные волосы. Смотрит на неё. На этот раз без воспаленной обреченности, в которую Таля вцепилась однажды. Было нечто другое. Нечто, сводящее стальным корсетом ребра. Принятое, спокойное, до эйфории пугающее в своей неизбежности.
Она здоровается и протягивает книгу, другой рукой придерживая пальто. Ветер залетает под подол, бьет по шекам. Ее волосы неестественно тускнели под светом фонаря у подъезда. С лица не сходило напряжение. Романовский не сомневался, что она поймет. И поэтому пошел сегодня именно к ней.
То, что предстояло ему через жалких полчаса, убьет его. Есть вероятность, что не физически, но внутренне — определенно. Романовский не преувеличил бы, скажи, что сегодня его последний день. Ему необходима решительность. Впервые ее так не доставало.
Но была уверенность. Он прекрасно понимал, что никто не облегчит его боли сейчас. Друзья не знали о предстоящем. Сегодня он решил, что начнет все заново, но вываливать на них трудности последних месяцев он пока не готов. А на Кирову готов? Эти вопросы мучили его несколько часов. Иронично, страшно и до печального забавно, что в его жизни был один человек, способный решить самую безвыходную ситуацию, не задав ни единого вопроса. Абсолютно не стараясь, Кирова нарушала что-то в нем. Тим не мог сказать, что ему это нравилось, скорее наоборот.
Но сейчас именно это и необходимо. Пусть взгляд Виталины перережет нить его связи с прошлым. Пусть она своим молчанием отпустит все его грехи. Пусть она будет его проводником и соратником сегодня.

— Спасибо. — он забирает книгу.

Романовский уже и забыл, что по идее должен был одолжить книгу у какой-то подруги. Он заметил знакомое название, когда в понедельник совершенно по-идиотски пытался помочь Тале поднять упавшую книгу. И сегодня вспомнил об этом, неожиданно для себя решил рискнуть. Тим не знал, согласится ли Виталина и будет ли у нее возможность. Ему исключительно повезло. А значит, он на верном пути?

— Все в порядке? — задумчиво хмурится она.

Этого вопроса он так хотел и так боялся. Ему не нужна была эта чертова книга. Ему хотелось успокоения и понимания. Ему нужно было почувствовать себя так, как он чувствовал себя однажды с Виталиной. Вот и всего. Хватит разбирать мотивы.

— Есть просьба. — он опускает постепенно теряющую чувствительность от холода ладонь в карман.

Времени оставалось не так много, а ему еще дойти до гаражей, где должна состояться главная встреча этого вечера. Тим вынимает из пальто сложенный вдвое листок из ежедневника, которым никогда не пользовался. Смотрит на настороженное ожидание в ее взгляде, отмечая, как плотно сжались ее губы. Полез в ее жизнь ведь, придурок. Пусть это будет его вольностью, небольшим исключением.
Романовский протягивает ей что-то. Таля накрывает его ладонь — чертовски холодную — своими сухими теплыми пальцами, снимая с нее листок. Она вопросительно склоняет голову. Это его настроение... Ни лихорадочного блеска, ни напряженной злобы, ни сдерживаемого гнева. Что-то простое и полное — безвкусный черный квадрат Малевича в самой глубине души. Нечто неуловимое и фатальное. Конечное. Словно прощание.

— Вызови, пожалуйста, скорую на этот адрес, если я через час не позвоню.

Что за история? Кирова раскрывает листок, не в состоянии различить написанное. Скорую? Зачем ему вызывать скорую? И почему он сам?..
Пауза, вероятно, затянулась. Тим делает шаг назад, собираясь уходить, и Таля рывком останавливает его, схватив за рукав пальто.

— Тим, ты... — возмущенно начинает она, но оказывается перебита.

— Все в порядке. Обещаю. Но никого другого я попросить не могу. Пожалуйста, Кирова. — раздельно и спокойно произносит он, склоняясь.

Таля покачивает головой, пытаясь различить в нем знакомые нотки отчаяния или обреченности. Это не тот Романовский, которого она вытаскивала из школы. Тени на скулах те же, сжатая линия губ не отличается, но взгляд совершенно другой. Он знает, что делает. Это его не радует, скорее волнует — тупо, обязательно. Она не представляет, что будет. Но это изменит все. И этих перемен он хотел.
Желание. Взрослое. Такое же неуместное в нем, как легкая горбинка на носу. Горбинка? Таля отпускает его рукав, делая шаг назад. Она стояла слишком близко. И лезла во что-то слишком личное. Кирова отлично умела задавать вопросы. И впервые наступил тот редкий случай, когда они были не нужны.

— Звони. И не умирай хотя бы сегодня, пожалуйста.

— Договорились. Сегодня не буду. — со смешком выдыхает Тим, уходя в темноту двора.

И усердно игнорируя, как отчаянно на миг ему захотелось обнять ее на прощание.

-

Все изменилось. Наконец Романовский не отрицает. Довольно этого. Хватит притворяться, что все хорошо с семьей, хватит думать, что через годик он восстановится и вернется в спорт. Пора оставить позади это повсеместное обесценивание.
Он не был честен с друзьями, не был искренним с девушками, и это растворило его. Поганым лакричным сиропом разлилось все то, чем Тимофей жил. И принять это было трудно. Романовский не научился ощущать себя — вот корень зла. Он чувствовал боль, все это время, но тупо замирал перед ее неотвратимостью. Неужели все должно было рухнуть, чтобы он раскрыл глаза? Возможно.
Но Романовский был живучим. Он залечивал больные колени и вставал на тренировки. Он умел быть благодарным, умел учиться. И в какой-то момент потерялся. Нет, конечно, он не решит в одночасье всех своих проблем. Но пусть будет положено начало. И окрашено оно будет кровью. Последней кровью, к которой Тим будет иметь отношение.
Он бросает книгу на бетонную перегородку между отдельно стоящими старыми гаражами. Кирилл оборачивается. Романовский подавляет. Просто подавляет. И гнев, и разочарование, и обиду. Не хватало еще заскулить здесь.

— Капец ты, Тим. — просто и добродушно произносит Кирилл вместо приветствия, снимая капюшон. — Я прям напрягся, когда ты позвонил. А че на гаражах- то? Че-то с батиной машиной?

Романовский игнорирует протянутую для рукопожатия ладонь, склоняя голову.

— Я не общаюсь с «батей» с конца лета. Рассказывал же. —отвечает он, разочаровываясь с каждым мигом все больше.

— А чё тогда?

У него очень холодная и мокрая шея, но как же здесь жарко.

— Сколько мы знакомы, Кирюх? — импульсивно пожимает продрогшими плечами Тим.

— Ого... Да лет пять, я слежу что ли... Ты как Катюха моя.

— Но мы вместе повидали побольше, чем вы с Катюхой. — медленно движется вперед Тим. — Она у тебя хорошая. Но базарит много.

Кирилл совсем сбит с толку. Он туговат, людей совсем не чувствует. Но даже при своей недалекости ощущает подвох. Сбивается на панику. Бегает взглядом. А значит, все верно.

— Ты в курсе, я ненавижу вранье, Кирюх. И от тебя не ожидал. Я мало за тебя впрягался? Ты конкретно подставил меня с тем мужиком.

Тима бесит, как это звучит, но нужно потянуть время.

— Проблемы какие-то?

— Есть одна. Мой лучший друг меня наебал. Я поехал бить рожу за дело, а оказалось, что Катюше просто нужно было повышение или что у вас там.

Паника. Даже спортивная выдержка предает. Кирилл весь немного распадается. Скоро перейдет в агрессию. Но видеть этот миг потерянности и загнанности было восхитительно. Восхитительно и омерзительно. Романовский не надеялся, что Кирилл что-то объяснит. Больше нет.

— Только хоть сейчас не ври.

— Блин, Романовский, че ты как баба... Ну да... Но ты бы поехал, если бы я правду сказал что ли?! — предсказуемо переходит в агрессивную панику Кирилл.

— Нет. И правильно бы сделал. Я невинного человека в больницу отправил. У него ключица поломана, трещина в ребре и еще черт знает что.

— Ты-то откуда знаешь? Боже, да ну нахер... — резко разворачивается Кирилл и уходит. Нет. Убегает.

Романовский перехватывает его за плечо, останавливая, а затем притягивает за ворот. Он знал Кирилла еще пацаном. Тот хорошо дрался, был душой компании. Но не имел ни постоянства, ни желания анализировать что-то или двигаться вперед. Вся его жизнь — болото. Вязкое, зацикленное. Бесконечное болото из гнили внутри него. Гнили, которую Тим не замечал только потому, что та не касалась его.

— Тим, отвали.

Кирилл с усилием вырывается, а когда замечает, что Романовский не намерен отступать, наносит удар первым. Широкий, но слегка неточный от волнения. Холодные костяшки проносятся по лицу Тима, задевая нос. Он отпрянул, поднимая горящий горечью взгляд. А затем морщится от бьющего в глаза света фар подъехавшей машины.
Кирилл слишком зациклен на реакции Романовского, а потому замечает автомобиль лишь когда из него уже выходят несколько человек. Тим чувствует, как губы заливает кровь. Нет сил или желания злобно усмехнуться. Он не может дышать носом — открывает рот, чувствуя, как по деснам разливается солоноватая горечь. И отходит.

— Это че за?.. Тим?! — Кирилл в панике оглядывается, ища пути отступления.

Романовский кивает. Кто бы подумал, что он будет приветствовать людей, от которых неделю назад бежал. Они ждали его у школы. Они хотели справедливости для своего друга. Того же хотел Тим. Ему не залечить нанесенных увечий. Но этим людям нужно было возмездие. И к счастью, они готовы были выслушать его историю.
Вполне вероятно, что их с Кириллом могли бы избить вместе, для профилактики. И поэтому он дал Кировой адрес. Что-то подсказывало, что эти парни жалеть не будут. Но они сдерживают свое обещание.
Романовский уходит под звуки начинающейся потасовки. Глаза слепит свет фар, в котором рябит усилившийся дождь. Прежде, чем уйти он... Нет, не оборачивается. Наклоняется, поднимая раскрытую ветром книгу Замятина. Не замечает, как падают на взметенные страницы капли крови.

«Мы». Нет их больше. Нас.