Единый государственный выход

            Переживания не особо вписывались в жизнь Виталины. Под заботливым крылом бабули она не знала волнений долгое время. В детстве Таля никогда не плакала над разбитыми коленками. Вера Иосифовна никогда не порхала вокруг, не выдавала беспокойства в голосе. Поэтому маленькая Вита никогда не видела в этом трагедий.
Она была любима — это факт. Росла младшая из Кировых на пуховой перине, где все в размытом свете старых ламп, пахнет музейной пылью и домашними ужинами. Внешние тревоги словно не проходили сквозь теплые объятия бабушки. Вокруг оставался только полный увлечений мир, границы которого Виталина могла определять сама. И когда-то она решила, что пусть уж лучше все будет безгранично.
Это сделало ее очень рассудительной и спокойной, но именно это же делало ее беззащитной. Неожиданное, неочевидное – и вот пропасть. Выбор будущего, сердечные терзания, сложности в семье – легко. Поверхностная чушь – провал.
Закономерно, что именно это когда-то сыграло с ней злую шутку. В памяти тлели эпизоды, в которых Виталина сначала заставляет себя есть по часам и по маленьким порциям, а потом сокращает. Сокращает и сокращает.
Она только вошла в квартиру, взмокшая и искусанная ноябрьским недоморозом. Кончики пальцев бесчувственные, прикладывая к лицу, чувствует: шершавые. А под ними горят щеки. А в зеркале ни намёка на румянец, только бледное замешательство.
С этих «эпизодов» на Талю – как сейчас, через зеркало – смотрит совершенно пустое лицо, невыразительное, лишенное цвета. Почти как сейчас, но неуловимо иначе. Отупевшее от бессилия. И хорошо если смотрит оно Виталине прямо в глаза — знакомые, родные, с холодной мутной поволокой поверх разбеленного стального цвета. Если удастся отвести от них взгляд, то станет только хуже. Он переместится на лишенные силы полные руки, на выступающие сбитые бока, белесые трещины растяжек на невыразительны бедрах. И непременно минует опускающуюся под своей полнотой грудь.
Она простудилась? Сбрасывает пальто – на нем, как росла, талые снег-дождь-град-мерзость. Топает через прихожую, ругается, стаскивает ботинки. Расстегивает джинсы, включая свет в ванной. Медлит с футболкой.
Виталина мало думает о том самом периоде, когда была бы рада мыться в футболке. В штанах, в толстовке, хоть в пуховике. Только бы не видеть. Она негласно решила, что он позади. Ее подкупила маленькая победа — она стала есть.
Первое время любая пища имела лишь горький, гнилостный привкус вины, но с каждым кусочком это растворялось в ее крови, оседало в костях, врастало под кожу.
В глазах Кировой все наладилось. И только иногда все ее приобретенное лживое естество бунтовало. Тогда, к сожалению, она была бессильна. Если вдруг во время еды в памяти проносилось нечто знакомое и неприветливое — слова, рекламные слоганы, образы стройных девушек на фото — Таля без всяких мыслей отставляла порцию. Всего-то перехотелось.
Она хватает за край и тянет наверх. Виталина не справилась. Она еще больше погрязла в этом. Сроднилась. Снимала у своего расстройства собственное тело в аренду, но стоило тому выдвинуть требование — и она неосознанно, совершенно не отдавая отчета, исполняла его. А чего такого? Она ведь в порядке.
Таля часто думала, что было с водой, которой она мылась. Откуда она, как фильтрована, для чего её использовали до этого. Но у воды не было памяти, она проходила через сложные системы и становилась вновь пригодной. Тале хотелось стать водой.
Всё началось, наверное, с Ксюши – она была гимнасткой, следила за питанием в том возрасте, когда остальные дети следили за деньгами на обед, чтобы потратить их на сухарики с соусом и жвачки. Это не было проблемой, Таля просто смотрела, не касалась этого. Но подобное передавалось воздушно-капельным, Ксюшина симптоматика: удачная для модели страсть к правильному питанию и абонемент в тренажерный зал до конца концов. Симптоматика Виталины вырабатывалась каждый день.
Её порция – в два раза больше порции Оксаны. Ксюша – отказывается от участия в спортивных соревнованиях, на которые её отправляют физруки. Родители приходят в школу, чтобы решить вопрос. Виталина – с единственной тройкой в четверти седьмого класса по физкультуре. Родители приходят в школу, чтобы решить вопрос.
Физра загубила морально примерно в миллион раз больше подростков, чем спасла физически.
Вода стекает по плечам, она тянется макушкой, пытаясь забыть, как переступала бортик ванной. Как сложился в складку живот и некрасиво втянулись ягодицы.
Таля ничего не может вспомнить и решает, что она, конечно, вода. Но правда в том, что вспоминать было нечего. Будущая симптоматика была везде и нигде. В цоканье тех же физруков, которые несколько раз говорили, что Тале стоило бы пойти в спорт за Оксаной. В одноклассницах, которые не садились на скамейку, снимая штаны, и не отворачивались к стене, снимая блузки. В сотне видео-нарезок с подиумов, где модели вышагивали под наложенную музыку. В рекламе, которая обещала всё меньше калорий. В сериалах, где хорошее и волшебное, и чувственное, и интересное доступно тем, у кого есть талия. Героини всегда восхитительны и не знают об этом. Какое мерзкое клише.
И паблики. Десятки записей истощенных девушек, которых хвалят, которым советуют на сколько и как продолжать. Все в блоке теперь. Выходит, всё хорошо. Остался только холод. Когда ты не ешь, тебе очень холодно. Тале холодно?
Показалось, что снова накатило, но нет. Она выходит из ванной, не глядя в зеркало. Ее демоны задремали. Тале не удалось втолкнуть в себя хотя бы кусочек не по их вине. Узнали бы — загрызли. Их пост заняло зудящее волнение, в котором Кирова выламывала руки, прохаживаясь по темной кухне.
Вот тебе новое расстройство, Кирова. Несложно было догадаться, куда и для чего направился Романовский. Расплачивается по долгам. Один.
В кого она превращается? Сторожит экран телефона, как помешанная. Получает намного больше, но при этом неизменно что-то упускает. От того, чтобы остановить Тима, ее удерживало только это тонкое ощущение. Действуй она вслед за голосом разума, то обязательно постаралась бы предотвратить все, что ни должно было случиться. Однако, Таля понимала, что ее вмешательство в эту ситуацию Романовский для себя уже определил и идти наперекор было бы глупо. Он решил, что для него так лучше.
Оставалось лишь не подвести его. Виталина могла бы вызвонить Санченко, посеять хаос и удовлетвориться тем, что исправила ситуацию. Но у нее не было этого комплекса героя, не было острой нужды возводить происходящее в гротеск.
Романовский, что бы ни происходило и в какие крайности его ни швыряло, имел свою жизнь. И пожалуй, теперь, когда он очевидно решил взять ее под контроль, Тале нет причин прощупывать границы своего влияния. Они успели появиться, быть может, даже не напрасно. Погрузиться в себя, в свой мир, частью которого Тим не являлся, вот что правильно.
Проходит меньше часа с их встречи. Кирова отходчива, Кирова быстро пропускает через себя произошедшее. И оставляет внутри из всего спектра чувств — бессильной злобы, сочувствия, жалости, уважения — лишь скромное примитивное желание. Лишь бы выжил.
Однако, она совершает кое-что. Нарушает свой устрой жизни. Подключается к Интернету. Открывает социальные сети. Видит, что Романовский не был онлайн после их встречи. Глотает сожаление. И набирает одно единственное слово.

Четверг. 05.12

22:12

Виталина Кирова:

Жив?

Откладывает телефон, наливает стакан воды и не успевает сделать пары глотков, как давится от внезапно раздавшегося звука уведомления.

Четверг. 05.12

22:13

Тимофей Романовский:

жив.

Виталина Кирова: была в сети только что

-

Большой день! Марина сама просыпается немного раньше будильника. Сразу же в ванную! Чаще всего мыться она идет по вечерам, но вчера она уснула рано и проспала всю ночь. Новая теория: когда налаживается что-то одно в жизни, за этим непременно тянется все остальное. Как еще объяснить, что режим ее сна стал приличнее, что питается она теперь часто и с аппетитом? Да даже остатки простуды отступили — кашель не мучил!
Значит, все хорошо. Хочется надеть что-нибудь красивое в школу, но она решает попридержать самый удачный наряд для вечера. После школы Арзамасова планировала забежать на пару минут домой, забрать вещи, подарок и пойти к Кировым, чтобы уже там привести себя в порядок. Все равно начиналось всё только в семь.
Возможно, стоит сегодня подсесть к ребятам на перемене? В любом случае, скоро она свободно будет с ними общаться. И Тим... Сегодня он обязательно получше узнает ее. Главное не обращать внимания на ту глупую ситуацию с книгой.

-

Большой день? Виталина просыпается к концу первого урока. Плед сполз на пол. Она не услышала будильник. И как-то не сильно расстраивается — решает просто остаться дома. Пропускала она не так много, а завуч теперь, видимо, очень лояльна в ее отношении.
После конца занятий к ним сразу придут Оксана с Марком, чтобы немного привести квартиру в порядок — убрать хрупкие вещи, разложить на кухне стол, заказать еду. В то же время придет Марина. Ее слегка одержимое возбуждение, пусть и не радовало, но было вполне понятно. Арзамасова много говорила про Тима в последнее время, и в какой-то момент Таля впервые ощутила легкий укол вины. Между ней и Романовским не было ни-че-го в принятом смысле, но это странное доверие казалось даже хуже, чем та же ситуация с Кристиной Ржевской. Марина никогда не поймет, если Таля станет Романовскому подругой.
И все было хорошо, пока сама Таля не стремилась к этому. Но утром она первым делом проверяет активность Романовского в социальных сетях — недобрый знак. Хуже то, что ее действительно волновало его состояние. Ничего, сегодня он точно придет, и тогда уж стоит как минимум узнать, что произошло. Хотя почему «как минимум»? Это и все.
Виталина приводит квартиру в порядок. Когда в доме живет мало людей, то бардак образуется в разы медленнее. Хотелось занять руки, занять тело и мысли. Она включает в наушниках треки Alex Clare и приступает к делу. Завтра – стакан воды, для занятого тела. Глупость, на самом деле. Уборка ведь никогда не помогала Тале справиться со стрессом — ну что за бред? К одному стрессу добавляешь еще другой. Но почему-то это было необходимо.
Когда остается совсем немного, Таля начинает уходить в свои мысли, вслушиваясь в тексты песен. Протирает зеркало, не глядя в него, а на фоне «Too close» пробивает своей чувственностью. Откидывает тряпку на полку и останавливает музыку. Пусть лучше шумит какой-нибудь подкаст, топит в чужих мыслях её собственные.
Прибирается в шкафу и на полках у письменного стола, убирая фотографии в его ящики. Не стоит надеяться, что сегодня в ее комнате не будет посторонних.
Санченко обещал «только своих». Но зная традиции этих сборищ, будет до двадцати человек точно. И ей не хотелось, чтобы они пялились на ее фото с бабушкой или листали записные книжки.
Намного позже входная дверь открывается.

— Вита не закрыла что ли? — смутно доносится замешательство в голосе Оксаны, и Таля решает показаться.

— Нет. — выходит из комнаты она. — Привет. — Виталина кивает Санченко, на щеках которого проступил румянец.

— Привет-привет, Виталич. — он сбросил кроссовки и потащил на кухню забитый пакет из супермаркета.

— От мучительной смерти тебя спасает только факт того, что у тебя день рождения. — кричит ему вслед Таля, подавая Ксюше вешалку для ее пальто.

— Ой, ты прибралась! А мы специально ушли пораньше, чтобы тут все сделать. — радуется Оксана, проходя следом.

— Ага. Это мой тебе подарок на совершеннолетие, Санченко.

Таля забирается на кухонный гарнитур у раковины. Оксана и Марк разбирают пакеты с фруктами, напитками, пластиковой посудой и обезболивающим.

— Ну, это хотя бы не книга. — посмеивается Марк.

— Я не дарю книги тем, кто не умеет читать. — беззлобно язвит Таля.

— Я часто читаю!

— Состав поваренной соли не считается. — отвечает Виталина, а после сразу переводит тему. — Зачем вам столько обезболивающего?

Санченко усмехается – на щеках ямочки и пара родинок.

— Завтра утром с похмелья поймешь.

— Я не пью.

Оксана присаживается рядом, на самый край столешницы и открывает газировку.

— Да в смысле! Ну за меня, ну хоть немного... — принимается за стандартные уговоры Марк.

— Я имею в виду, что я не напиваюсь.

Марк смиренно закатывает глаза. Пожалуй, пора оставить этих двоих наедине. Время тянется, Таля какое-то время читает, делает важные задания на следующую неделю. Успевает принять душ и даже нанести на маску.
Марина пришла еще до того, как Таля успела высушить волосы. Первым делом побежала поздравлять Марка. Осуществила ли она свой план на грандиозную речь? Не особо. Рядом стояла Ксюша, выглядела крайне добродушно и умиленно улыбалась. Но ведь Марине хотелось, чтобы это было как-то по-особенному. Возможно, сегодня еще появится шанс.

Она ограничилась общими формулировками, но Санченко был рад. Кажется, ему даже понравился подарок. В непозволительно дорогой светло-голубой коробке с ленточкой лежала книга про историю волейбола и сладости. Вполне в стиле Марины. Марк лукаво переглянулся с Оксаной.

— Что, кто-то такую же подарил? — ничего не подозревая спрашивает она.

— Нет-нет, все круто! Огромное спасибо, Марин!

Они с Марком обнимаются, и кажется, что в этот момент все внутри Марины превращается в огромное солнышко.

— Ладно, я переодеться хотела... — только начинает Марина и чувствует, как ее обнимают со спины. За миг до прикосновений она ощущает нежный и насыщенный аромат.

Марина никогда не понимала, чем пахнет Виталина. Аромат был настолько гармоничным и легким, что это казалось невозможным. То ли яблоко, то ли розы... Композиция была ненавязчивой, с мягкой природной сладостью. Словно Кирова всегда жила в майском вечере и приносила оттуда тот самый аромат: насытившиеся солнцем цветы на деревьях, домашний лимонад. Так пахнет простор, последняя школьная неделя.

— Точно. Вот Маринка — мозг! Я же тоже переодеться хотела. — воскликнула Оксана и полетела в свою комнату.

— Тебе помочь? — интересуется вслед Санченко. — Молчание — знак согласия.

Таля же уводит Марину в свою комнату. Там она наконец с гордостью достает из пакета платье. Оно, конечно, принадлежало Дашке, но было безумно красивым. Брендовым. Даша купила его на свадьбу брата в городском секонд-хенде. Марина одолжила его вчера. Сказала для выступления на выборах президента школы. И ведь почти не соврала — оно будет, но на следующей неделе. Сегодня, по мнению мамы и Даши, она просто ночует у Виталины. Ну, а что такого? Это тоже правда.
Если бы Марина сказала, что идет на вечеринку, еще и по случаю дня рождения мальчика, ее бы заклевали и в итоге не пустили бы на ночь или заставили бы отзваниваться каждый час. А ей до дрожи было необходимо, чтобы все прошло идеально и без особых переживаний — их и так достаточно.
Она быстро переоделась, надев на ноги колготки телесного цвета. По бедру тянулась небольшая затяжка, но платье должно ее прикрыть. В зеркале Марина встречается взглядом с Виталиной. Она сидела на постели, все еще в домашней одежде. Платье оказалось немного велико. Из-за этого линия талии опустилась, при этом глубокое декольте выглядело пустоватым и слишком свободным. Само платье было из плотной черной ткани, с красивым v-образным вырезом, но на Даше смотрелось в разы лучше. Вчера вечером оно неплохо сидело и на Марине.

— Слушай, как-то чересчур, да? — она указывает на казус с декольте, начиная переживать.

— Можно закрепить чем-нибудь. — Таля ненадолго уходит и возвращается с упаковкой булавок, а потом сводит части выреза. — Только не двигайся особо. А платье красивое.

У Виталины был туалетный столик. На одной половине косметика, на другой – книги. Вот был попросить у неё что-нибудь. Не из книг, конечно. Тушь или помаду. Чужая косметичка всегда интереснее, ровно как чужие ошибки, чужие симпатии и тайны. Всегда кажется, что с ними ты почувствуешь себя лучше.

— А ты что наденешь?

Просить косметику не хотелось. Хотелось, чтобы Таля сама предложила.

— Я не думала. Джинсы и рубашку какую-нибудь, наверное. — пожимает она плечами, а потом поднимает взгляд. — Может хочешь подкраситься? Все, что найдешь, — твое.

— Да не, попозже. Еще же несколько часов. — скрывает ликование Марина.

Эти «несколько часов» сплошное волнение. Таля включила для фона какую-то старую комедию и спокойно сидела рядом. С каждой минутой внутри Марины все больше сомнений и вопросов. Никто ведь особо не знает ее здесь. А вдруг они плохо к ней отнесутся? Вдруг будут игнорировать? Друзья Марка знали ее исключительно как какую-то малолетнюю подружку их друга, а может и не знали вообще. Наверное, стоит просто быть милой и общительной. Конечно.
Но там ведь будет и Романовский. Это так радовало и при этом вводило в состояние паники. Заглушая старую комедию, её мысли возрождают все их случайные взаимодействия. Она пытается за что-то зацепиться, чтобы выйти к нему с историей, чтобы быть увереннее. А получалось, что всё их знакомство – только и есть, что незнакомство. Забавная неловкость. Не такого отношения она хотела. Ей хотелось быть с Тимом как Оксана с Марком — всегда вместе, всегда хорошо, всегда искренне и чувственно. Даже представить такое трудно. Хотя чего уж там, она представляла. И не раз. От этого только еще более стыдно.Платье на ней взмокло от пота. Хорошо, что взяла с собой дезодорант. У нее есть шанс. Сделает правильно, не сглупит — и все станет реальностью.
Ближе к семи вечера начинает буйствовать домофон — сначала доставка еды, а потом и первые гости. Каждый внезапный звук сигнала, который усиливало эхо в прихожей, заставлял ее вздрагивать.
Виталина поднимается и подходит к шкафу, вынимает из него пару вещей. Она уходит в ванную, чтобы переодеться — Таля вообще всегда так делала. Марина пользуется моментом и хватает косметичку. Все-таки прямо на глазах это было как-то неловко.
Она нечасто красилась, в прошлом году рисовала себе тенями брови, но те выходили настолько «хорошо», что Марине стыдно смотреть на фото с тех времен. Сжимая в подрагивающих холодных пальцах упаковку, она пытается нарисовать стрелки карандашом для глаз. Сколько раз она делала себе яркий макияж посреди ночи и обещала, что утром повторит то же самое – удачное и броское. Не повторялось.
Таля вернулась в свободных светлых джинсах, босая, с тонкими щиколотками. Герои комедии на фоне впервые ссорятся, наступает момент вынужденной драмы. Они ещё не знаю, что в итоге помирятся, а Марина с досадой смотрит на аккуратный педикюр Виталины. Надо было хоть ногти на ногах накрасить. Ну ладно, в колготках особо не видно.
Виталина оборачивается, оглядывает, мелко ведёт обнаженными плечами. Спустила с них рубашку, рубашка черная, а Таля все равно излучает свет – плечи у нее аккуратные, фактурные. Да и сама фигура замечательная. Марина начинает сомневаться в своем наряде.

— Все в порядке? — неоднозначно спрашивает Таля.

— Да это... Стрелки не получились. — опускает взгляд Арзамасова.

— Тебе помочь?

Марина не видела Виталину со стрелками на глазах. Но большой у неё выбор? Кирова еще и укладывает ей брови и наносит что-то блестящее на лицо. По итогу Марина выглядит намного лучше! Сама бы она так никогда не сделала. Видимо, Тале понравилось, она. Обстановка уже заряжается этим игривым предвкушением и легкостью, разговоры заглушают торжественное воссоединение героев комедии, но вскоре их торопит Ксюша. На кухне уже собрались некоторые ребята, Марина чувствовала, что пока не готова туда выходить.

— Привет. — мимолетом здоровается со всеми Таля.

— Не помнишь, где набор посуды, который мама из Швеции привезла? Боюсь, стаканов на всех не хватит.

— Смотри на балконе, вроде там.

С ней начинает болтать Грученко — сегодня он заплел в своих волосах несколько мелких косичек. Они свисали на тяжелый лоб Серёжи, терялись в запутанных локонах.

— Оригинально. — отмечает Таля, и Сережа смущенно касается одной из косичек, будто только что их заметил.

— Это я, он проспорил. — отставляет бутылку с сидром Настя и смеется.

Она сегодня выглядела ещё более заметно. Ярко-оранжевый спортивный костюм из шелестящей ткани, под ним короткий белый топ. В волосы вплетены искусственные пряди в тон, а на губах ярко-коралловая помада, которая вряд ли пошла бы кому-нибудь так, как Бураевой.
Ее стиль был интересным и самобытным. Всегда ярко, всегда расслабленно, но гармонично и продумано. Страшно подумать, сколько замечаний по поводу внешнего вида она получила от завуча. Стрелки на все веко — Бураева. Усыпанное крупными блестками лицо — Бураева. Огромные кроссовки с короткой кожаной юбкой — Бу-ра-е-ва. Это восхищало Виталину. Это было своего рода искусство.

— Ему тоже нужны такие. — с улыбкой кивает на яркие пряди Виталина.

— Черт. Где же ты раньше была! — восклицает Настя, буквально приподнимаясь на месте от возбуждения. — На выпускной, Грученко, это будет мое следующее желание.

— Я больше не буду с тобой спорить. — бурчит Сережа.

— Ты в прошлый раз тоже так говорил... И в позапрошлый... И в позапозапрошлый... — начинает перечислять Бураева, но ее останавливает звонок в дверь.

Открывает Ксюша, и в прихожей звучат голоса. Романовский. Ну конечно. Воспоминания прошлых недель не смущают Талю. А вот в ее комнате, где все еще сидит Марина, вероятно, уже произошел, как минимум, атомный взрыв. Сначала Тим с хлопком пожимает руку Санченко, поздравляя его. Протягивает светлую коробочку — беспроводные наушники. Марк начинает возмущаться по поводу цены, но параллельно с этим лезет обниматься — он определенно доволен.
Тим обнимает всех при встрече — парней условно, прежде этого пожав руку. Настя поворачивается к нему на стуле, Романовский позволяет ей легонько ухватить его за шею и мягко похлопывает по плечам. Он спокойно наклоняется, а значит спина прошла. Это по-своему радует.

— Ой, Тим, что с носом? — спрашивает Настя.

— Да ночью в дверь врезался. — самоуверенно отмахивается он.

Таля слегка приподнимает брови. На его носу поперек сидит пластырь. Зная, как Романовский заботится о своем здоровье, если уж он решил наклеить пластырь, то там минимум перелом. Видимо, вчера все же что-то произошло. И видимо, она единственная об этом знает. Сережа выходит из-за стола, первым приветствуя Тима, а на обратном пути останавливается у Тали.

— Может расплести... Ну, косички... — он сконфуженно указывает на свою голову.

— Нет, ты чего, они интересно смотрятся, да и не видно их почти... — отвлекается Виталина, уже совершенно позабыв обо всем.

Она переводит взгляд на стоящего рядом Романовского. Его руки слегка разведены, а в усмешке на лице читается вопрос. Кажется, он и с ней хочет поздороваться. Кирова лукаво щурится, взглядом спрашивая «Ты сейчас серьезно?», но решает не задерживать его и не вести себя грубо. Она приподнимается на носочки, целомудренно овивая торс. На ощупь крепко и тепло, от его бадлона пахнет парфюмом — свежо, по-хвойному пряно и горьковато. Тим опускает одну руку на ее плечи, не совсем понимая, что происходит, когда он касается кожи. Обычная кожа – так он думает. А чувствует иначе. Таля успела почувствовать, как ненадолго его пальцы опустились на ее затылок.

— Значит, в дверь врезался?

— Огромную и мерзкую. — с низким смешком отвечает Романовский, разделяя эту тайну в двух понимающих взглядах.

Гости прибывают. Таля знала не всех. Здесь была подруга Насти с осыпавшейся тушью и выкрашенными в красный волосами, Миша и Игорь — насколько Виталина знала, они с Марком раньше имели кое-что общее, вот только Марк прошел после этого «кое-чего» терапию в клинике, а ребят все устраивало. Андрей с Сашей — вторая по продолжительности отношений пара в компании. Только их взаимодействие всегда похоже на рок-клип со скандалом. Три парня из команды Санченко по волейболу — двое из них с девушками, которые привели и своих подруг. Еще пара людей со школы. На кухне становилось тесно и жарко, воздух заволокло дымом электронных сигарет. Не было только Марины. И это надо исправлять.

— Идешь? — с сочувствием спрашивает Таля, приоткрывая дверь в комнату.

Марина сидела у включенной настольной лампы и листала ленту.

— Ой, все уже собрались?

Все Марина понимала. Слышала каждый звонок, прислушивалась к голосам за стенкой, вздрагивала от звуков расстегивающихся молний на куртках и радостных приветствий. Ее охватила растерянность. Она не готова идти туда и чувствовать, как на нее смотрят и пытаются понять, что она тут забыла. Говорить об этом Тале не хотелось, она просто откладывает телефон и поднимается.
Роковое появление в комнате дало понять три вещи.
Первая: никому она не сдалась. В лучшем смысле этого слова. На нее не смотрели удивленно, но при этом и не игнорировали. Не было ни надменности, ни отстраненности. Именно так выглядят тусовки, где все свои, где все знакомы, рады и ожидаемы. Даже если ты не совсем входишь в их число. На нее не оборачивались, но уже немного выпившая Ксюша радостно подозвала их с Виталиной к себе.
Вторая: наряд неудачный. Было всего две девочки в юбках, но они не выглядели так, как Марина в своем нарядном и заметном платье. Настя вообще пришла в спортивном костюме. Может сбегать переодеться? Но тогда она выглядела бы слишком пресно. Оставалось только неловко жаться, чувствуя, как покалывает грудь булавка.
И третья: он. Романовский устроился на широком подоконнике, сжимая в руке бутылку сидра. Он разговаривал с Андреем и Сашей, расслабленно улыбаясь. Марина бросила на него один краткий взгляд, но и этого хватило. Выглядел Тим отлично. В сужающихся книзу брюках и черном лонгсливе с воротом. На тыльной стороне ладони из-под рукава выглядывает татуировка. Вот бы получше ее рассмотреть! Но дело даже не в аккуратном внешнем виде. Марина прислоняется к кухонной стойке, чувствуя теплые руки Тали на плечах. Тим выделялся среди других парней и подачей себя, и статью, даже сидел на подоконнике он так, будто не он пришел на вечеринку, а вечеринка возникла вокруг него. При этом не было никакой явной претензии на внимание. Он просто органичен. Поразительно органичен.
За исключением светлого пластыря на носу. Марина хмурится и невольно задерживает на нем свой взгляд. У Тима был достаточно крупный выразительный нос с горбинкой, а теперь она была скрыта. Что же случилось? Он опять с кем-то подрался?
Из пучины этих размышлений вытаскивает вопрос. Очень вовремя — на нее стали обращать внимание, те, кто выпил побольше, начали знакомиться, даже Романовский посмотрел на нее — она не увидела, скорее почувствовала.

— Что пить будете? — спрашивает Марк.

За его спиной на столе какое-то невообразимое количество бутылок и это только половина, оставшееся было в холодильнике. Марина иногда выпивала полбокала шампанского «за здоровье» на днях рождения родственников и на новый год. Серьезно она не пила никогда. И сейчас растерялась. Она неловко оглядывается по сторонам.

— Вино. Там вроде было белое. — отвечает Таля.

— И мне. — спохватилась Марина.

Оживляется Ксюша. На ней было темно-красное платье-жакет. Но если Марина в платье чувствовала себя не к месту, то Оксана в любой вещи несла себя уверенно. Даже сейчас она совершенно не думала, что короткая юбка не так сомнется или задерется — словно на ней просто пижама. При этом платье совершенно восхитительно сочеталось по оттенку с помадой на губах. Неряшливо намазанной двумя движениями помадой – такой, которую можно стереть одним поцелуем. Но Марк целует Окс в щеку. Марина отводит взгляд и много смущается. Главным образом от того, как когда-то хотела стать девушкой Санченко. Такой ей точно не быть и хорошо, что она не стала даже пытаться.
Вокруг все продвигалось очень здорово. Кто-то подключил огромную колонку и зазвучала музыка — какая-то модная, Марина перестала разбираться в тенденциях года с 2017. Она выпила примерно полбокала вина и все еще стояла, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру, разве что не так напряженно. Виталина отошла , стала говорить о чем-то с Сережей Грученко, а позади нее на подоконнике сидел Тим. Кажется, Марина пару раз ощущала на себе его взгляд.

— ...у Аронофски все фильмы такие. Ты видел «Маму»? Неподготовленный человек действительно будет в шоке. Почитай какие-нибудь критические разборы перед просмотром, его фильмы не из-за сюжета по большей части стоит смотреть...

Таля оказалась в своей стихии. Непринужденная, не слишком шумная. Серёжа был выше, но весь как-то опустился, чтобы смотреть на неё снизу. Даже Марине было заметно, как искренний интерес к словам Тали боролся с желанием просто наблюдать за ней.

— Все хорошо? — снова подходит Оксана. — Знаешь, выпей еще, я тебя понимаю.

Марина послушно пьет, внутри становится тепло, а в голове тяжело. Ксюша уже слегка захмелела, она начинает пританцовывать рядом под трек, мягко подталкивая плечом. От алкоголя и смущения по лицу ползет румянец. Приходится осторожно подвигать плечами, повторяя движения Оксаны. У той они выходили намного пластичнее, к сожалению. Потом Ксюша знакомит Марину со своей подругой Линой — та тоже модель. Лина уже училась в университете, в который собиралась поступать Марина. Вот так она нашла первую тему для разговора. Она покорно слушает про факультет журналистики, пока не слышит голос Тали.

Слов не разбирает, но понимает, что её зовут подойти. Но там ведь Романовский! Марина обхватывает двумя руками подрагивающий стакан и подчиняется.

— Марин, ты не помнишь имя Гэтсби? Ну, который из «Великий Гэтсби»... — спрашивает Виталина.

Понять удается ровно две вещи: Таля была намного более трезвой, с этими своими блестящими от вдохновения глазами. И она просто искала повод вовлечь Марину в разговор, это так в ее стиле. Вот только Марина не прочла эту чертову книгу. Ей стало скучно после трех глав. Черт! А рядом еще Тим... Но он говорил с Андреем, возможно, не заметит ее позора.

— Дж... — начинает она и видит в глазах Тали одобрение. — ...он?

— О, возможно, что-то похожее точно было. — быстро скрашивает неловкость Виталина.

— Джей.

Таля запрокидывает голову с укором глядя на Романовского, а тот как ни в чем не бывало пожимает плечами. Грученко тихо отпивает пиво из бутылки, в шоке оглядывая Тима.

— Ты-то откуда... — произносит он.

— Спокойно. Фильм смотрел. Спокойно. — смеется Тим. — Ди Каприо, все-таки.

Свободных стульев рядом не было, а Марина не хотела просто стоять неприкаянной, особенно учитывая ее промах. Она делает вид, что ей срочно нужно отойти. Люди постепенно расходились по всему дому: некоторые уже курили на балконе, кто-то устроился в гостиной. Она проходит мимо приоткрытой двери в ванную и слышит срывающийся голос:

— Маш, если он с тобой что-то сделает... Ты же знаешь... Я не бухой... — разговаривающий определенно был пьян.

Он говорил по телефону и выглядел таким истощенным и несчастным, что даже Марине в своем положении стало его жаль. Кажется, его звали Игорь. Но это было не так важно. Алкоголь немного притупил чувства. В обычном состоянии она корчилась бы от смущения — такой глупой была ситуация на кухне. Сейчас же просто было обидно. У нее есть все возможности, никто ее не обижает. Она сама обижена, причем на себя же. Какая самостоятельная.
Нужно прийти в себя, добраться до знакомой комнаты Тали и перевести дух. Но стоит приоткрыть дверь и она видит Настю и какого-то парня. Они склонились над чем-то, а рядом сидела запрокинувшая голову девушка. Арзамасова поняла все очень быстро и вышла раньше, чем ее заметили. Даже она знала, что Марку это было бы неприятно, но судить людей с зависимостями — последнее дело.
В темном коридоре несколько фигур выходят из кухни в гостиную. Среди них был Романовский. Что ж, тогда можно и вернуться. Марина тенью проскальзывает обратно и проходит к подоконнику, на котором до этого сидел Тим. Таля сочувственно сжимает ее ладонь, взглядом извиняясь. Ну откуда она могла знать, что Арзамасова такая глупая. Сама же подарила ей эту книгу.

— Так, кто еще будет водку?.. Чем запиваем? — слышит она голос Марка, а потом он переводит на нее взгляд. — Марин, будешь?

— Ну, я никогда не пробовала водку... — пожимает плечами она.

— О-о-о, так, это важно! — обращает на нее внимание одна из девушек, кажется она возлюбленная кого-то из друзей Марка. — Иди сюда.

— Марин, это не обязательно. — следует за ней Таля.

Марина несмело подходит к столу и наблюдает, как заполняется рюмка. Она сомневается — одно дело вино, а другое — водка. Но она уже выпила и ничего плохого не случилось, она была вполне в сознании, стало только лучше. Здесь всего половина. Вдобавок рядом появилась Лина, различившая ее замешательство.

— Не переживай. Я с тобой выпью. Смотри, выдыхай и сразу пей... Дайте какой-нибудь сок.

Вокруг Марины начинается движение, многие заинтересованно смотрят на нее. И с одной стороны она рада — внимание это добродушное, его не нужно бояться. С другой — она волнуется и вся как-то сжимается под давлением.
Вкус она ощущает едва ли — водка оказалась не такой страшной, как должна была, но приятного мало. Лина улыбается, проверяя, все ли с Мариной в порядке. После сока остается только жжение в груди. Ребята вокруг издают звуки ликования. Кажется, все не так плохо. Кто-то потряхивает её за плечи, но не Таля.
После кто-то уговорил Сережу станцевать. На кухне все немного разошлись, давая тому пространство. Трек поменялся на быстрый, с яркими звучными битами и совершенно неразличимым текстом. Грученко двигается пластично и отточено, даже под это безобразие из звуков. Он ставит забавные акценты, выглядит это впечатляюще. Некоторые ребята присоединяются и получается на порядок хуже — тогда все смеются
Дальше треки были все менее знакомы Марине, но остальные им подпевали, пританцовывая и в перерывах выпивая. Участвовать Арзамасова могла только в последнем. Что правда удивляло — многие песни знала Виталина. Никогда бы не подумала, что она слушает подобное.
Кухня гудит. От расслабленных тел, от аромата алкоголя и общей духоты. Свет немного плывет. Марине тепло и хорошо. Она улыбается, когда кто-то рядом обращает на нее внимание и даже осиливает пару кусков пиццы. Время замирало в каких-то моментах, и тогда она просто радовалась. От того, что здесь. Современный бал современной Золушки. Хотелось быть частью этого мира. Точно так же спокойно танцевать, громко смеяться, шутить самой, во весь голос подпевать и не думать о том, как ты выглядишь и уместна ли ты здесь. Быть молодой, быть цельной и разбиваться в каждой секунде яркой жизни с перепадами этой непонятной музыки.
Даже звон разбитой бутылки не нарушает общего настроения. Вино разливается по кафелю, Оксана растеряно смотрит на осколки и кивает Тале, которая стояла ближе к выходу, прося принести швабру.
Виталина выходит в коридор. Здесь темно, здесь воздух легче. Ей тоже было хорошо. Ее поражало, какое количество людей собрал вокруг себя Санченко. Поражало, как хорошо они сходились, даже не зная друг друга. Было лишь немного странно общаться с Сережей, но тот задавал ей много вопросов, на которые Кировой хотелось отвечать — а это своего рода талант.
Собранные волосы плохо держала резинка, пучок склонился к шее. Кто-то обнимается у входной двери. Швабру она утром вынесла на балкон, куда и направилась. В гостиной уже целуются на диване. Рядом с парочкой сидел парень и совершенно невозмутимо ел пиццу прямо из коробки. Виталина чувствует с ним идеологическое единство и выводит вперед сжатый кулачок. Ты не один тут такой, друг.

Таля пропускает выходящих с балкона Андрея с его девушкой и быстро проходит вглубь, игнорируя курящего Романовского. Схватив швабру, направляется обратно, без волнения встречая изучающий взгляд Тима.

— Распусти их. — кивает на нее Романовский, склоняя голову.

Виталина приподнимает брови, не уверенная в том, верно ли его расслышала.

— Волосы. Ты их всегда собираешь. — поясняет он.

Таля не может проследить его мотивов, а потому мягко покачивает головой, невольно улыбаясь. Романовский подносит сигарету к губам, ненадолго опуская взгляд. В полумраке он кажется таким неестественным на их привычном домашнем балконе.

— Что на самом деле с носом?

— Это долгая история. И я не отмазываюсь. Правда долгая. И знаешь, я хочу тебе ее как-нибудь рассказать. — задумчиво отвечает он, выпуская дым изо рта. — Мне кажется, ты поймешь.

— Как угодно. — не особо удивляется Таля.

Она собирается уходить, но прежде отставляет швабру к стене и заводит руки за спину. Волосы распадаются из пучка, и она немного взбивает их у корней.

— Я удовлетворен. — усмехается Тим.

Он смотрит словно насквозь. Подернутый опьянением взгляд ощутимее, мягче. Кирова замечает, как на его челюсти выступают желваки. Тим опускает веки, делая очередную затяжку.

— Как легко тебя удовлетворить. — скрашивает идиотским высказыванием напряжение Виталина и выходит, похлопав Романовского по плечу.

И не видит, как он движется вслед ее прикосновению. Как смотрит через проем. И как тяжело подходит к открытому окну, жадно вдыхая морозный декабрьский воздух.
Наверное, не будь это Кирова, он не держался бы на расстоянии. Не будь это Кирова, он перехватил бы руку на своем плече и остановил бы. Не будь это Кирова, он не хотел бы обсуждать своих потаенных уголков души. Не будь это Кирова, все было бы намного проще. И абсолютно бессмысленно.

Легкие обжигает. Будь, Кирова. Просто будь.

Романовский возвращается немного позже, пропитавшийся дымом дешевых сигарет и покалывающей прохладой балкона. Было бы замечательно поговорить с Талей сегодня — они оба выпили, в этом состоянии подобрать слова все же проще. Раз уж он решил перестать притворяться и постепенно открыть друзьям правду обо всем, нужно настроить себя на максимальную откровенность. Хотелось начать с Виталины. У неё нет ожиданий, которые можно не оправдать.
Кирова внимательная и восприимчивая. Правильная, как ничто другое в его жизни. Она –неуловимое, спокойно существующее без него. Именно поэтому, совсем чуть-чуть, хотелось, чтобы существовала она с ним.
И чертовски красивая. Обыкновенная прохлада и сдержанность в манерах исчезает — на ее щеках здоровый румянец, а на губах широкая улыбка, от которой за уголками бегут очаровательные углубления, похожие на ямочки. Она не собрала волосы, те легко взметались при каждом движении, скрывали светлым плащом ее обнаженные плечи.
Виталина болтала с какой-то девочкой в черном платье, рябое лицо которой покраснело, в руке был стакан с водкой, разбавленной соком. Кажется, Романовский видел ее в школе. Маша, вроде. Таля виновато нахмурилась, не переставая улыбаться и все еще что-то рассказывая.
Битами в висках разрывался очередной трек, смех и разговоры казались монотонным жужжанием с редкими яркими вспышками. Многие танцевали. Кто-то тяжело опускает руку на его плечо — изрядно перебравший Санченко подпрыгивает рядом, пытаясь расшевелить Тима. Романовский подчиняется, не в состоянии противиться почти детской радости Марка. Он знал Санченко достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько он счастлив видеть всех своих друзей здесь. В этом было большое отличие Санченко от всех — он не гнался за выебонами, не претендовал на какой-то статус и ценил очень простые вещи, вроде семьи или дружбы. Они его не травмировали. Наверное, поэтому он в свое время так быстро слез с веществ. Санченко был счастливым и независимым.

— Тут бутылку разбили, осторожно, — предупреждает он.

Широко покачиваясь рядом с толпой танцующих, Романовский пытается разглядеть Кирову. К той в очередной раз подполз Грученко.
Они выглядели забавно, намеренно делая неловкие движения в такт музыке. Виталина смеется, Грученко склоняется к ней и говорит что-то на ухо. Кирова вновь заливается, а Сережа аккуратно уводит назад упавшие на ее лицо светлые пряди. И внезапно Романовскому захотелось воды, да так, что импульс пробил от кончиков пальцев до затылка. Его так на тренировках по тхэквондо не сбивало с ног.
Тим легко минует людей, стараясь держать нейтральное выражение на лице. Выдает только напряженная челюсть и слегка угрожающе разведенные плечи. Он плавно выступает между Грученко и Виталиной, перегибаясь к стоящей на столе бутылке воды. Остановиться пришлось около той девчонки в платье, рукой легко проскальзывая над ее плечом. Романовский смотрит в сторону, скрывает возникшую откуда-то суровость во взгляде. Он в пару шагов возвращается к Санченко, делая разом несколько больших глотков из бутылки.

— А Кирилла не будет? — с улыбкой спрашивает Марк.

Будь они в каком-нибудь фильме, Тим картинно поперхнулся бы. На деле он просто отстраняет бутылку от губ, неторопливым жестом утирается тыльной стороной ладони, и опускает взгляд.

— Ты его звал?

— Ну, писал в начале недели, он хотел прийти... — немного путается в словах Санченко.

— Не пиши больше. Никогда, ок? — серьезно смотрит ему в глаза Тим. — Мы с ним больше не общаемся.

— Че-то случилось?

—Вещь одну узнал. Давай на трезвую голову обсудим, не будем портить вечер. — смягчается Тим, а потом грубовато взъерошивает влажные волосы Санченко. — Тебе сегодня восемнадцать, как-никак.

— Сука, да! — врывается в толпу Марк, и Романовский следует за ним.

Виталина была счастлива, по-своему. Ее все больше смущало внимание Грученко, но он не претендовал ни на что, при этом был веселым и интересным. Тянул ее танцевать, а после вина Кировой почему-то нравилось это. В какой-то момент они с Оксаной танцевали вместе, излишне откровенно двигая бедрами, и Таля не чувствовала себя некомфортно. Не думала, как смотрится на фоне сестры, поднимала руки к потолку и перебрасывала с плеча на плечо мягкие волосы. Они выпивали — Кирова старательно контролировала себя, часто пропуская. В какой-то момент все стали снимать видео в Инстаграм — на пару из них она точно попала — и делать фото.
Одна из вспышек озарила ее за миг до того, как Таля заметила, что Марина снова пьет вино. Она хотела остановить это, но было поздно. На фото Виталина улыбалась, протягивая бокал к стаканам остальных, замечая, как рядом посторонился Романовский, чтобы ей не мешать. Он довольно усмехается. В уме всплывают фото, которые ей когда-то показывала Арзамасова. К счастью, ее фото с Тимом отличаются.
После снова звучит музыка, все больше людей пританцовывают. Таля видит парней — Андрей, Марк, Сережа, Тим — они обхватили друг друга за плечи, резко размахивая головами и подпрыгивая под ритм трека. Их дружба странная. Яркая, по-своему искренняя, но всегда очень осторожная. Каждый словно боится затронуть нечто слишком сокровенное друг в друге. Они вместе решали проблемы, проводили уйму времени, но по умолчанию хранили ряд демонов только для себя. Приватно. Словно стеснялись их.
И когда парней учат стесняться? В какой момент они решают, что их душевная боль не такая ценная? Зачем им копить, зачем превращать свои переживания в ядовитый осадок?
Им запрещают плакать. Обвиняют в слабости, но никогда не определяют ее границ. Их любовными пинками заталкивают в рамки, из которых они вырываются в запретном. Их учат жить наедине с собой, но не дают четкого понимания, что такое — они. Мол, определяйте сами. И жить предстоит в вакууме — из чувств, желаний, противоречивого опыта кнута и пряника.
Они ведь не скот. Люди. Пришли в этот свет с громким плачем новорожденного, который свидетельствует — они живы. А потом право на этот плач отбирают, а значит отбирают право быть живым.
Где-то в эпицентре общего шума Настя Бураева снимает историю, высоко вытянув руку с телефоном, не глядя в камеру. Миша – низкорослый, всклоченный, без футболки, — подлетает к ней, хватая за плечи, и кричит в камеру, в высоту. В историю. Он кричит:

— Знаете, что я скажу? Это лучший новый год в моей жизни.

— Это не новый год.

— Да похуй.

Произведение искусства: светлые лица с пеленой забвения. Они рождаются заново. В удушье алкоголя и своих людей, под разрывающий голову бит, они представляют, что могут все — и речь не про покорение мира, насилие и нарушение закона. Речь про искренний смех, широкие улыбки, слезы радости и сладостные вдохи, вносящие внутрь мечту. Мечту о жизни.
Единственное, что волновало Талю — состояние Марины. Оно было не самым понятным. То ей было весело, то лицо напряженно морщилось, а взгляд становился загнанным. Виталина решила, что хватит на сегодня ее попыток помочь. Получается все равно слабо, ведь не понятно, что нужно Арзамасовой. Пусть решает сама.
И сейчас Марина, вероятно, решила, что ей нужно разбить нос о кафель кухни. Она проходит к выходу из кухни, но неловко запинается на месте, где до этого было пролито вино. Летит лицом вперед и внезапно замирает. Стоящий с краю толпы Романовский грубовато перехватывает ее за туловище. Он берёт её прямо по солнечному сплетению и на миг Тале кажется, что Марину вот-вот вывернет, но спустя мгновение она приходит в себя и опускает руку на плечо Тима. Он ставит ее на ноги, склоняется и произносит что-то. Кирова могла поспорить, что сейчас у кого-то будет сердечный приступ.

— Тебе может присесть? — спрашивает Тим, убирая руку с талии и поддерживая Марину за локоть.

Та только кивает, нетрезво петляя по его лицу взглядом. Он аккуратно проводит ее к одному из стульев и не отпускает, пока девчонка не усядется, а затем отходит, решая перекурить. Виталина сменяет его рядом с Мариной, аккуратно заправляя спутанные пряди за уши. Она пытается поймать взгляд и по отсутствующему выражению на лице понимает, насколько ей плохо. Арзамасова тяжело сглатывает, медленно и рассеянно моргая.

— Марин, давай умоемся, хорошо? Пойдем в ванную, давай. — Таля берет её под руку, мягко приподнимая с места.

Двигаться не хочется, но каким-то образом она встает. Перед глазами неистово кружится, она чувствует, как путается в собственных ногах. Виталина крепко поддерживает и доводит до ванной, запирая дверь.
Включает кран и прикладывает влажные ладони к пылающему лицу. От прохлады становится душно, голову бьют импульсы дурноты. Марина не думает о том, как выглядит. Пусть это просто прекратится. Виталина что-то говорит, усаживая её на кафель, и собирает ее волосы резинкой. Марина качает головой — только бы не вывернуло, нет.
К сожалению, у организма свое мнение на этот счет.
Пока Таля порхала вокруг Марины, в заднем кармане ощущалась вибрация. Вспомнила об этом она только тогда, когда сделала все возможное. Телефон выскальзывал из важным пальцев, на экране пропущенные звонки. Пропущенные от бабушки. Три часа ночи. Сердце начинает заходиться, а во всем теле становится холодно.
Она поспешно нажимает на вызов. Раз. Второй. Только на третий, когда гудки уже начинают душить ее монотонным предвестием опасности, трубку снимают.

— Бабушка? Бабуль, что случилось?

— Виточка, что-то плохо... Я, видать, таблетку ту не пила... Нема их, как кинулась... Ох... А нынче прихватило... — в трубке слышалось тяжелое сбитое дыхание с легкими хрипами.

Таблетка. Виталина быстро вспоминает весь ежедневный перечень лекарств бабушки. Наверняка, от сердца. В последние годы Вера Иосифовна стала плоха — держалась только при стабильном соблюдении рекомендаций врача, но стоило немного их сбить — не выпить таблетку, съесть чего-то жирного или сладкого, выпить алкоголь — и непременно становилось плохо.

— Бабуля, я сейчас приеду. И скорую вызову. Ты лежи, хорошо? Не вставай, сейчас я.... — взволнованно лепечет Таля, вылетая из ванной.

Она запинается, глядя на Марину около унитаза. Паника. Это был пожар. Все мысли подчистую снесло, словно лезвием вырубив. Одна опасность, один страх. У бабушки в прошлом году был инфаркт. Едва спасли. У бабушки не было никого рядом. И таблеток не было. За ней часто приглядывала соседка — покупала лекарства раз в две недели, если семья не успевала. Как они могли кончиться? Как?!

— Марин, пойдем ко мне в комнату, ладно? Мне нужно уйти ненадолго...

— Я ща сама, только умоюсь. Я нормально.

Да нихрена ты не нормально. Таля шумно вздыхает, старается не выразить волнения и твердым шагом направляется на кухню. Находит Оксану — та тихо смеется рядом с Марком, трогательно прижимаясь к его груди.

— Ксюша, Ксюш... — аккуратно потряхивает сестру за плечо Таля. — Бабушке плохо стало, я к ней съезжу.

Виталина говорит тихо и спокойно, чтобы не нарушить общего настроения. Это их проблемы. Это ее проблема. Сама не углядела. Идиотка, какая же идиотка.

— Мне... Мне с тобой?.. — нетрезво хмурится Окс.

— Нет-нет, просто знай. Все нормально. Присмотри за Мариной, пожалуйста. Ей плохо стало, посиди с ней у меня в комнате, пока я не приеду.— преувеличенно легко выдает Таля и сразу же бросается в прихожую.

Как ей удавалось так держать себя? Это уже неважно. Ничего не важно. Она ещё думает о Марине, но параллельно срывает с вешалки пальто и наспех одевается, на ходу вызывая скорую. В прихожей никого и Кирова больше не притворяется — движения рваные и нескоординированные, она раздраженно отбрасывает дрожащими руками волосы и срывается на истеричные вскрики, подергивая заедающую молнию на ботинках.
Романовский возвращается с балкона. Сначала он думает, что ему кажется. Виталина так непохожа на себя. Ее манеры выдавали нечто из ряда вон. Ни плавности, ни сдержанности. Что-то встревожило ее до глубины души. Что-то ужасающее. Кто-то ее обидел. Кирова вылетает из квартиры, оставляя входную дверь нараспашку, еще до того, как Тим умудряется сформировать вопрос.
Он сбрасывает пьяную медлительность и выбегает за ней. Таля стоит у выхода из коридора к лифтам и судорожно бьет по экрану телефона пальцами. Она бледна, кажется, он может различить, как она дрожит.

— Виталина... — неожиданно даже для себя зовет он ее по имени с такой удивительной робостью, что страшно. — Тебя обидел кто-то?

— Нет. — резко выдает она, на миг поднимая лицо от экрана телефона. — Бабушке... Бабушке плохо, а такси не получается вызвать, я... У нее сердце... Таблетки не выпила и... Купить надо...

Слезы. Романовский видит слезы. Они превращают светлые глаза Кировой в подслеповатую блестящую гладь. Они влажно блестят, подрагивая у нижних ресниц. Ее спокойный, поставленный голос дрожит. Тихо, потеряно. Все ее тело — обостренный озноб, кажется, что она вот-вот сломается и воплем рассыплется по лестничной клетке.
Тим мог поклясться, что никогда в жизни не испытывал подобного. Он замечал, как тихо всплакивает мать после ссор с отчимом. Тогда бессильно тлел в боли и агрессии, которую позже вымещал на тренировках. Он вступался за друзей, которых оскорбляли. И это был пожар львиного триумфа, это была его претензия. Сейчас его разорвало и собрало по-новому. Он мгновенно протрезвел. Стоя босиком на холодном полу подъезда, Романовский готов был на руках нести этого человека. Горящего в чувствах, умирающего под давлением безысходности. Это не было пожаром в груди, это не будило силу в мышцах. Это утомленной болью пробуждало разум. Тонкой иглой пронзало насквозь мозг, обнуляя весь мир, уничтожая его.

— Я тебя отвезу. — он направляется к лифтам, вызывая их.

— Нет! — вскрикивает Кирова, бросаясь следом. — Ты выпил, нельзя сейчас аварий! Мне очень нужно... Я не знаю...

В этом была доля истины. Огромная доля. Чтобы отвезти Талю, ему нужно сначала добежать до старой квартиры, стащить ключи от машины отца, вывезти ее из гаража и в лучшем случае с трудом доехать до неизвестного адреса, по дороге попытавшись не влететь по гололедице в столб. И Тиму было плевать — он готов сделать все, но времени это займет слишком много. Идея.

— Дай минуту, хорошо? — он достает телефон.

— Нет, ну не надо, прошу... — мольба в ее голосе разрывает, но Романовский был уверен в своих действиях.

Несколько гудков и трубка снимается.

— Александр? Извини, что поздно, это срочно. Человеку плохо. Можешь не переодеваться, ничего. Подгони машину к нашему дому, новому. Пожалуйста, Саш, очень важно.

Романовский поразился, если бы сейчас заметил, как сильно похож на своего отчима. Плечи напряженно разведены, голова опущена, взгляд строг и полон холодной уверенности.
Александр был отличным водителем. Несмотря на близкие отношения с работодателем, он был готов к разному. Тим знал — по ночам Артур раньше часто уезжал на неформальные встречи. На одной из подобных не стало родного отца Романовского. И Александр не был удивлен поздним подъемом. Он был удивлен тем, что приказ исходил от мальчишки, который не обращался к нему последние месяцы, даже когда почти ходить не мог со своей спиной. И именно это вырвало его из постели в три часа ночи.

Виталину бил озноб. Пока Романовский говорил по телефону, она все еще пыталась вызвать машину в любой службе такси. Но в провинциальном городе это совсем не так просто — все здесь работает очень посредственно, а в их отдаленный район ехать предстояло долго. На одну подачу машины должен был уйти час. Все рушилось, все хоронило ее под обломками ситуации. Она начала чувствовать удушье, особенно когда двери лифта сомкнулись.
Романовский осторожно взял ее за плечи, пытаясь поймать взгляд. Он выглядел пугающе осознанным. Таля тяжело сглатывает, чувствуя, как беспомощные слезы душат ее в истерике. Бабушка. Одна. Так далеко. Сколько будет ехать скорая? Помогут ли ей? Наверняка ведь позвонила бабуля только когда стало совсем невмоготу, иначе не беспокоила бы в такой час... Кирова уязвленно сводит плечи, испугано качая головой.

— Виталина, послушай, пожалуйста. Сейчас будет машина. Тебя отвезут, все нормально, слышишь? Ты адрес точный знаешь? — аккуратно сжимает пальцы на ее плечах Тим.

Кирова только кивает, подавляя истерические всхлипы. Машина? Как же он ее нашел? Пусть везет. Она хоть сама за руль сядет теперь. Слишком много времени потеряно. Она не готова терять больше.
Романовский аккуратно выводит ее из подъезда, все еще поддерживая за плечи и прижимая к себе. Он сводит ее по ступеням, оглядываясь по сторонам.

— Осторожно, не поскользнись. — предупреждает он, покрепче обхватывая девушку и указывая на покрытый льдистой коркой порог.

— Тима, ты же босиком... — внезапно замечает Таля, широко распахивая глаза.

— Нам пройти немного надо, хорошо? К соседним домам. Недалеко.

Идет Таля будто в трансе. В волосах путается снег — для неё первый в этом году. Широкими хлопьями опускается на горячие щеки и тает. Кирова не понимает, расплакалась ли она опять. Надежда все еще доходит до нее. Только она позволяет переставлять ноги. И пожалуй, еще Тим, поспешно продвигающийся по улице. Его лонгслив и носки промокли от снега, но он не сбавлял темпа, высматривая что-то через светлый морок.
Заприметив вдали огни стоящей машины, он ускоряется, а после резко распахивает перед Талей заднюю дверцу. Поднимает на него взгляд, не в состоянии сказать чего-либо, а Романовский просто кивает на машину. Все понимает. В тепле салона она чувствует, как оседают мокрые волосы, и старается выровнять дыхание.

— Саш, в аптеку к матери ее завези, хорошо? А потом по адресу. Спасибо, я в долгу не останусь. — поспешно бросает он в открытое водительское окно, после чего отходит, провожая тронувшийся автомобиль взглядом.

Времени на переживания и волнения не было. По дороге домой Романовский делает еще один звонок, с трудом сметая с экрана телефона падающий снег. Он видел благодарность. Видел, как ожило безнадежное дрожащее озеро в ее глазах. Как она спасалась. Как дышала, продрогшая от шока и влажного декабрьского снега.

— Мам? Привет, извини, что поздно... — старается выровнять дыхание Романовский, чувствуя, как сам начинает подрагивать от холода.

— Тимочка? Ты чего? Что-то случилось?

— Ты же на смене? Послушай, у тебя там перерыв быть не должен? Не закрывайся, пожалуйста, к тебе девушка подойдет... — пытается сформулировать он.

— Ой, ну хорошо, Тимочка. Подруга твоя? Подожду конечно. А что-то случилось? Ты еще на дне рождения?

— У нее бабушке плохо стало, таблетки какие-то нужны. Я у Марка, все хорошо, не переживай. — Тим уже подходит к подъезду.

— Вы там только не выпивайте много, ладно? Марика поздравь от меня.

— Конечно, мам, спасибо тебе большое.

Романовский входит в подъезд, тяжело выдыхая. Справился. Все будет хорошо. Пусть все будет хорошо.

-

Виталина едва не падает, широко раскрывая тяжёлую дверь на входе в магазин. Водитель не удивился, когда она попросила найти круглосуточную аптеку, сориентировался быстро, хотя сам ехал по навигатору. Плевать.
Кирова никогда не оставляла без внимания такое количество вещей: ни внезапная помощь Романовского, ни его поспешная сообразительность, ни даже самоотверженность, с которой он пытался ей помочь. Она была бы рада осознать, но пока все в ней хаотично порхало вокруг страха опоздать. Бабушка трубку не брала. Виталина от волнения царапала ногтями предплечья и слабо покачивалась в машине.
За прилавком быстро возникает женщина. Светлые глаза в обрамлении морщинок и густые собранные волосы. Таля произносит заученное название нужных таблеток. Она не замечает ничего, а уж тем более интереса во взгляде продавщицы, которая быстро находит нужную упаковку. Приходит в себя Виталина лишь когда дело доходит до оплаты.

Она. Не. Взяла. Кошелек.

Кажется, Таля вот-вот потеряет сознание. Голова начинает неистово кружится, она слабо хватается за прилавок, опуская испуганный взгляд. На лбу холодная испарина. Все зря. Как? Она так спешила, что ни о чем не думала и теперь...

— Боже, я кошелек забыла... — хрипит она, в истерике оглядываясь по сторонам.

Возможно, у водителя есть деньги? Хотя учитывая, что он надел пуховик прямо на пижаму, это маловероятно. Грудь начинает дрожать в панических всхлипах, горло перехватывает. Бабушка. Что же там?

— Девушка, послушайте... Давайте вы потом занесете, я за вас заплачу пока, хорошо? Идите скорее.

Спокойный радушный голос женщины за прилавком кажется Кировой игрой воспаленного обессиленного разума. Таля убеждается, что это правда, лишь когда видит в глазах фармацевта мягкое понимание. Она чувствует, как по щекам стекают слезы. Виталина не знает, как и почему. Она ничего не понимает. Просто рассыпается во всхлипывающих благодарностях и хватает упаковку, все еще не веря.

-

Марину уложили в комнату. То ли Ксюша, то ли Настя... Какая-то девушка. Она с понимающим смехом что-то говорила, но вскоре ушла, оставив Марину приходить в себя. Кажется, это была комната Тали. В темноте лишь разбеленный багряный свет за окном. Темнота плывет. Она прополоскала рот, выпила воды, которую кто-то принес.
Никогда собственное тело не ощущалось таким легким и неподвластным. Она запрокидывает голову, делая краткие вдохи. Стаскивает булавку с платья, отбрасывая ее на пол. Чувствует, как густо накрашенные тушью ресницы касаются нижних век. Просто чувствует.
Лежит здесь, а кажется, будто она везде. Будто она — они. Такая же безрассудная, непозволительно насыщенная молодостью. Красивая в каждом моменте, уродливая на выдохе. Марина хотела свободы. Жизнь, жизнь била болью в висках. Пронзала слабое тело. Мысли мешались с алкоголем. Здесь она, возможно, единственный раз. И это стоило всего. На глазах выступают слезы умиления. Так хотела и получила.
А все ведь впереди. Получит еще. Станет президентом школы. Будет дружить, будет гулять, смеяться и знать, что нужна, что стоит чего-то. Что не зря живет. Что нравится. Пусть алкогольный дурман станет ее жизнью. Пусть всегда будет так уверенно, так желанно и спокойно.
Изящество, уверенность. Это всегда было ей доступно. Но проще жалеть. Об отце, о матери, о призраках себя самой. Той нерожденной яркой Марины, которая каждый день умирала в собственных желаниях и невозможности их реализовать. Много думала и мало понимала. Глупышка.
Она ведь безрассудная. Она может быть диковатой, свободной. Танцевать. Любить. И получать внимание.
Кто-то входит в комнату. Он не замечает ее — на фоне окна мужской силуэт. Марина узнает его, всегда узнавала. Она приподнимается на локтях, наблюдая, как парень резко стаскивает с себя лонгслив и встряхивает волосами, запрокидывая голову. Тень очерчивает рельеф: напряженно сведенные плечи, расслабленную челюсть, мягкую линию шеи с выступающим кадыком.

— Тима?.. — тихо спрашивает она и силуэт вздрагивает, оборачиваясь к ней.

— Извини, сейчас уйду. — поспешно отзывается он.

Арзамасова вскакивает, замечая, что Романовский правда направляется к выходу. Она путается в свисающем с постели покрывале и толкает плечом парня. Тот в темноте каким-то образом останавливает ее от падения. Снова.

— Останься. — пересохшими губами произносит она, не различая его лица в темноте.

Очевидно — он весь вечер искал ее. Марина поняла это, когда Тим решился подойти. Он сделал вид, что захотел воды — глупость, такая очаровательная глупость. Он остановился в сантиметрах от нее, и перегнулся, нависнув над ее застывшим телом и намеренно не глядя на нее. Есть вещи правдивее взглядов и слов — тепло тела. И его Арзамасова смогла ощутить даже через одежду. Чувствовала, даже когда он отошел.
Сейчас, правда, Романовский был холодным и будто даже слегка влажным. Может кто-то пролил на него что-то? Марина несмело опускает ладони на его грудь, пытаясь понять, не кажется ли ей. Тим вздрагивает, слегка отпрянув.
Сколько можно отстраняться? Он внимал ей — это понятно. Как легко он подхватил ее, когда Марина неловко запнулась! Конечно наблюдал. Конечно ждал. Будь она трезвее, с ума сошла бы. Аразмасова в нем не ошиблась — Романовский рассмотрел в ней глубину. Романовский верил в нее. Романовский мог ее полюбить.
Наверняка даже искал ее, когда ей стало нехорошо. Спросил у кого-нибудь и пришел сюда, резко и необязательно. Как всегда. Зачем он постоянно возводит эту дистанцию? Зачем?

— Тима, ну хватит... Я все понимаю. — мягко качает головой Марина, замирая напротив него.

Сумасшествие. Они так далеки и близки сейчас. Он мальчишка. Пугливый, импульсивный, но чувствующий. Марина знала эти сюжеты. Все эти парни — с виду отстраненные, сдержанные. Но внутри всегда борьба, конфликт. И что ему мешает? Наверняка думает, что не заслужил любви, что недостаточно хорош. Глупый.

— Ты мне всегда нравился, Тима. Понимаешь? — делает аккуратный шаг к нему Марина, чувствуя слабость в ногах.

За счастье нужно бороться. Что может быть очевиднее, чем то, что они нужды друг другу? Арзамасова не жила до этого. Да и Романовский наверняка тоже. Некоторым людям суждено быть вместе, как бы далеки они ни казались. Что бы их ни разделяло. И если это несколько сантиметров и страх — их Марина способна преодолеть.
Сколько времени еще должно пройти? Пара месяцев, и всякая возможность увидеть его исчезнет. А он так и не узнает ее. Марина-то всегда знала его. В одиноких вечерах, в вязкой рутине, в тонне режущей боли. Она шла против судьбы. Потому было так плохо. Больше не будет.
Арзамасова отдает ему свой первый поцелуй. Это единственное, что могло быть верным. Они — больше никто. Она не задерживает дыхание, не замирает. Она проживает этот момент. Безрассудно, а от того восхитительно. Внутри все правда дрожит. Вот как работает эта магия. Вот, что такое жизнь.
Как часто она представляла это. Марина любила себя рядом с Тимом. Ничто не будет сном и не забудется. Ничто больше не будет плохо. Им не хватало друг друга.
Он не движется — волнительное оцепенение, кто бы мог подумать. Такой смелый, уверенный, а рядом с ней... Тим аккуратно обхватывает ее предплечья, нежно снимает со своей шеи руки и отстраняется. Марина завороженно ловит малейшие черты его лица в темноте. Он напряжен. Вновь борьба, вновь с самим собой.

— Приляг, ладно? — заботливо произносит он.

— Не уходи. — с мольбой произносит она, подчиняясь.

— Вернусь, подожди. — бросает Тим, выходя из комнаты.

Она подождет. Сколько ему будет нужно. Романовский — такой сложный, но она выбрала его. Давно и навсегда. Марина сделает все, что будет ему нужно. Не отпустит. Спасет.

Только сначала поспит немного...