Единый государственный выход

            В комнате лежит девушка. Волосы спутаны вокруг резинки. Изломанная поза выдает ее беспомощное утомленное состояние. Сухие губы приоткрыты и темны у внутренней стороны от выпитого вина. Вырез на платье обнажает часть поношенного белья на некрупной груди.
Андрей останавливается у постели, чувствуя, как подергивается нерв на правой щеке. Он опускает ладонь на бедро девушки, накрывая ползущую по колготкам затяжку. Она не реагирует, размеренно дыша сквозь сон. В голове разливается алое, тяжелое, беспокойное.
Проснется ли? Не в ее состоянии. Он ведет пальцами выше, минуя сбившуюся юбку платья.

— Андрей! Да куда он блять... — причитает в коридоре девушка.

Его девушка. Саша. Буйная, никогда не в тишине, нарочито непокорная. Андрею это не нравилось. Он любил власть. И никогда не соревновался за нее.
Он убирает руку, оставляет девушку спать.

-

Оксана. Ксюша.
Санченко был идиотом — общеизвестный факт. Он столько лет проучился с Кировой в одном классе и ни разу не смог раскрыть свои глаза. Марк часто думал — неужели ему нужно было упасть на самое дно, чтобы наконец понять главное?
Он начал общаться с Ксюшей летом после девятого класса. Это были последние недели в клинике, где его вытаскивали из пучины наркотической зависимости. Место далеко не такое мерзкое. Но везде была эта ужасна аура разочарования и сожаления о нем. А именно она когда-то подтолкнула Санченко к обрыву, где ты забываешь — сначала плохое, потом худшее, а по итогу и абсолютно все.
Оксана была единственной, кто его не жалел. В сочувствии окружающих всегда было презрение и тихая радость — я не такой, мой сын не такой. А Ксюша просто ворвалась — такая живая, такая невыносимо прекрасная в своем вечном движении. Марка начало ломать так, как не ломало никогда прежде. Ему снова захотелось домой. Очистить все, понестись вслед неуловимому бризу существования Оксаны. Ей было шестнадцать, она только вернулась из Китая, где работала — подумать только — работала моделью.
Кирова не пришла вместе с ними в девятый класс — ушла на домашнее обучение. И за этот год Марк успел погнить, поделать в вид, что готовится к экзаменам, и скатиться все ниже в беспробудность. Ксюша же в это время творила чудеса. Путешествовала, знакомилась с людьми, да в каждом ее дне насыщенности и смысла было больше, чем в месяцах его жизни. Она сама готовилась к экзаменам и сдала почти на лучший результат в их параллели.
Все это Марк узнал позже — не потому, что Окс сама рассказывала. Нет. Он спрашивал.
Еще позже он понял, что безнадежно влюбился в нее. Худощавую, загорелую, с сияющим аквамарином вместо глаз и бесконечностью вместо ограниченности. Она никогда не опускала взгляд, если речь заходила о постыдных эпизодах его жизни. И этот мягкий свет, эта святая искренность заменили ему прогорклую отравленную кровь. Санченко будто вынули мозг и прочистили. Не так, как пытались сделать квалифицированные специалисты. Заботливо, мягко, не нарушая ничего в нем, Ксюша возродила пепелище, что было на месте вполне благополучного мальчишки.
По собственным меркам, Марк долго собирался. Мучительнее недели в его жизни не было — они с Ксюшей встречались каждый день, сидели в высокой траве в парке, смотрели на задыхающийся в городском смоге закат и чувствовали себя так правильно.

В последний вечер августа Оксана сказала, что возвращается в школу.

— Чтоб тебе скучно не было. — легкомысленно хихикнула тогда она, сминая в руках травинку

В ту ночь Санченко расплакался. Всё навалилось. И та мерзость, от которой он бежал в очередной приход. И то, чем на самом деле являлась его жизнь до зависимости. Он думал о старшей сестре, которой тоже было совсем не просто. Думал о родителях. Марк бежал от их ругани, а сам только подливал масла в огонь. Он был таким эгоистом.
Думал о днях в клинике — от процедур до занятий. Думал о том, как на отходах сдавал экзамены. И как сразу с вручения аттестатов отец, сжимая зубы, вез его в аэропорт.
Но больше всего думал об Оксане. Казалось, появись она раньше, ничего бы не было. Марк верил в бога. Но больше он верил в Оксану Кирову.
Летние дни, пахнущие раскаленным асфальтом, жухлыми цветами и ее теплой, напитанной солнцем, кожей. Как переливались в первых рассветных лучах ее выгоревшие волосы — в тот день Марк с Ксюшей пошли встречать утро на крышу многоэтажки. Она готовила самые вкусные в мире лимонады и подсадила его на мюсли с медом, которые Санченко всегда считал пресными опилками. Кирова шутила, делилась своими планами, рассказывала о Китае, о родителях.
По вечерам Марк смотрел на фотографии с ее съемок — на них Ксюша была далекой прекрасной статуэткой. А потом встречал ее на следующий день, обреченно осознавая, что настоящая Окс еще восхитительнее.
В день первого сентября их десятого класса он был сам не свой. Видел восхищенные взгляды, устремленные на Кирову, бледнел и заливался краской. Новая белоснежная рубашка натягивалась на исхудавших плечах. Он сжимал пальцами отросшие волосы и думал. Боялся.

А потом поцеловал Ксюшу. Они шли по коридору мимо актового зала после уроков. Солнце тогда уже садилось. Оно очертило ее аккуратный профиль, бликом отмечая накрашенные блеском губы. Оксана обняла его. Крепко. И с того момента Марк не хотел ее отпускать. И не отпускал. Почти полтора года уже как. Даже сейчас — в день его совершеннолетия — Оксана рядом. Музыка уже затихла, ребята разбрелись по квартире, да это и не так важно. Они вдвоем были в ее комнате, которую еще вечером настоятельно порекомендовали не занимать.
Ксюша лежала поверх его коленей, откинув голову на бортик дивана. В темноте Санченко различал, как поблескивают пуговицы на ее платье и как расслаблена ее челюсть. Он аккуратно отводит ее выпрямленные волосы и касается виском теплой кожи на шее. Пахла изнеженно, густо — резковатый парфюм отдавал тянущей сладостью ириса и сандала. Примешивался запах алкоголя — необычный, раздражающий рецепторы, диковатый. Прошло столько времени, а ему все также недоставало ее. И поцелуев, и прикосновений — любой близости было мало. Ксюша становилась только привлекательнее — вся очаровательная подростковая угловатость уходила, она становилась утонченной, аккуратной. Марк знал, это — чудо.
Она нежно смеется, длинными пальцами перебирает его волосы. Другой рукой расстегивает пуговицы на платье.
Санченко не представлял ничего без Оксаны. Ему хотелось будущего только чтобы провести его с ней. Он-то был не самым амбициозным парнем — несчастье грозного трудолюбивого отца. А теперь Марк готов был вкалывать, учиться, лучше и выше. У Оксаны будущее было спокойнее, да так оно и надо. Они свое уже отпереживали.
Им восемнадцать — забавные, пресытившиеся и все еще голодные. Мечтатели в окружении панельных девятиэтажек. Санченко знал — он хочет, чтобы однажды Ксюша была ему женой. И чтобы они однажды стали родителями. И чтобы между ними и дальше было все прекрасное, что только может случиться между людьми, которые любят друг друга.
Он переносит ее на кровать, слушая, как с шорохом на пол падает платье. И отстраняется только чтобы проверить, заперта ли дверь.

-

Романовский бывал на многих вечеринках — дурацкие посиделки в средней школе с бутылкой пива на всех, безумные и обещающие последствия разносы на съемных квартирах — было все. В конце десятого класса он из такого дерьма вообще не вылезал.

Одной из стадий каждого подобного мероприятия был момент, когда музыка затихает, а концентрированная гудящая толпа разливается по дому. Он попал именно в этот час. Тим вошел на кухню, оглядывая присутствующих. Настя с Андреем говорили о чем-то, стоя у холодильника. За столом сидел один человек, уныло опустив голову на ладони — Сережа.
Романовский проходит к столу, берет в руки бутылку водки, раздумывая, правда ли ему это нужно, а после делает несколько глотков. Менее омерзительно он чувствовать себя не стал. На губах не было вкуса памяти, который могла бы сжечь водка.
Тим не казался святым. Он позволял себе пользоваться вниманием девушек. Их было достаточно, все было обоюдно и ничто не заходило дальше его ребер. Ни одни руки не проскользнули под кожей, ни одни губы не открыли его грудной клетки, любая другая часть тела тоже не пробилась к его сердцу. Романовский не хотел быть подонком, но только учился быть честным.
И тут эта девочка. Он, продрогший от тающего снега, взбудораженный, вернулся в квартиру, раздумывая, стоило ли поехать с Виталиной. Конечно стоило — она одна, в таком состоянии. Но с другой стороны... Романовский немного перебарщивает. Кирова не флиртует с ним, не бросает подобострастных взглядов, не пытается его невзначай коснуться. Она... Просто есть. Такая пугающе внимательная, такая манящая, когда глядит мимо него, и такая бесконечно далекая, когда находит его взгляд.
Его трясло — от холода, от собственных перемен, от ее искренности. Тим хотел оставить прошлое позади, но от себя убежать не так просто. Он тащил в новое время старого импульсивного Романовского. Пусть цели и были иные. Он не знает, кем станет. И нельзя втягивать в это Кирову.
И пока он стаскивал с себя мокрый бадлон, из тьмы выплыла девчонка. Пьяная, одурманенная. Что-то говорила. Пыталась целовать. Но довольно. Хватит мимолетности и побегов от ответственности. Пусть проспится и забудет.
Тим опустился рядом с Грученко, чувствуя на себе взгляд одной из девушек. Нужно было взять сменную одежду — разгуливать без футболки он не смущался, но был не уверен, что его правильно поймут.

— Ты чего мокрый весь? — без особого интереса спрашивает Сережа, ломая в руках зубочистку.

— Да так.

— А ты... в порядке?

Выспрашивать о состоянии у них было как-то не принято, но Тим же хотел перемен.

— Да, я... Да. — с выдохом отвечает Грученко и хмурится.

— Уверен? Чего случилось?

Чужие проблемы в любом случае немного отвлекают от своих.

— Ты Виталину знаешь? Сестра Ксюши которая.

А, нет. Ничерта не отвлекают.

— Знаю. — спокойно произносит Тим, чувствуя, как напряглись мышцы спины.

— Я... Блин, так странно... Она мне уже давно нравится... Но я постоянно такой дурак, когда она меня видит. Просто голова будто пустая. Сейчас спит, наверное, а я сижу, как долбоеб последний, и...

Романовский сдержано выдыхает, отводя взгляд. Он знает, где Кирова. Ей уж точно не до сна. Может, позвонить? Нет, и так уже влез как мог. Пальцы сжимаются.
Вот как. Он знал Грученко достаточно давно и мог сказать одно — он хороший. В меру осторожный, вечно на позитиве, пестрый, как его одежда, простой парень. Без проблем с семьей, без постоянной опасности, без тонны мрака из прошлого. Сережа был безопасным, благополучным. И они с Виталиной выглядели счастливыми. Романовский видел между ними какую-то дистанцию, но сократить её проблемой не станет.
Тим вспоминает, как беззаботно улыбалась Кирова, глядя на Сережу. Почему-то когда она смотрит на Романовского, то либо злится, либо волнуется, либо плачет. Плачет. Романовский тяжело сглатывает.

— Ну, у Кировой парня нет, насколько я знаю. — выдает он после затянувшейся паузы.

Снова «Кирова». Снова бесцветно, необязательно. Как удобно — можно представить, что речь об Оксане. Можно представить, что он все также никого не знает. Что внутри не разгорается, что в висках не бьет. Можно и нужно.

— Как думаешь, что-нибудь получится? — наконец поднимает взгляд Грученко. Чертовски невовремя, к слову.

— Я не общаюсь с ней близко, не знаю... — поспешно отвечает Тим, глотая эту правду. Или ложь. — Только знаешь... Ты не лезь к ней, если это так... Не серьезно. Она хорошая девушка.

— Ага... Интересная такая. Но на самом деле, очень веселая. Просто... ну классная. Она как Оксана, только читает много и грудь побольше. — окончательно оживляется Грученко.

Романовский слегка резковато поднимается с места. Он ощущает, как на шее проступают вены. Выходит из кухни, останавливается в темной прихожей.
Вот здесь живет Кирова. Как можно успокоиться, если все здесь о ней? И когда она рядом неспокойно, и когда нет ее, не проще. Он возмущенно фыркает. Грудь у нее побольше. Быть может, и так... Вот этого только не хватало сейчас.
Какая разница, какая у Кировой грудь, если за ней есть сердце? Сочувствующее ему сердце. Заставляющее его не ощущать себя таким потерянным сердце.

Пусть у нее и остается.

-

Марина проснулась то ли слишком поздно, то ли слишком рано. Рядом с ней спала какая-то девушка, уткнувшись лицом в подушку. В квартире было тихо. Часы над кроватью показывали около шести утра. Значит, всё утихло и заснуло. Так даже лучше.
В голове плотно набилась боль, хитро взрывающаяся вспышками при каждом вздохе. Горло сдавило, горечь во рту разбавлялась соленым позывом. Состояние было одним из худших. Платье все измялось, швы перекрутились, неудобно сдавливая тело. Булавка куда-то делась и перекосившийся вырез обнажал край поношенного бюстгальтера. Она точно знала одно — хочется домой.
Хотелось еще и спать, но сердце билось непривычно быстро, только разгоняя неспокойную тяжесть в желудке. Она с трудом поднимается с постели и поспешно выходит в прихожую. Марина забывает пакет со своими вещами, с трудом находит сумку, в темноте различает рядом с ней нечто, напоминающее ее телефон, и не глядя бросает его в карман.
Она пока не думает о том, что было вчера. Мысли вообще с трудом собирались. Хоть бы донести себя до дома.

-

Виталина добирается до бабушки. Состояние стабильно хорошее — от ночной слабости не было и следа. Она приехала после визита скорой помощи, к тому моменту Вера Иосифовна уже пришла в относительную норму, но быстро уснула. Таля же некоторое время сидела на кухне, устало пялясь в стену со знакомыми выцветшими обоями. От выпитого вина и пролитых слез болела голова. В привычном аромате бабушкиной квартиры — дешевый стиральный порошок, специи и пыль — растворялась принесенная с улицы холодная тревога. Кирова не могла согреться. Просто не могла.
Зыбкость. Как мало она может на самом деле. А опоздай она? А стань бабушке хуже? Роднее никого нет. Возможно, звучит неблагодарно, зато правдиво.
Как бы там ни было, Виталина — просто девушка. Молодая, сообразительная, выстраивающая свою жизнь, но при всем желании некоторые вещи были ей неподвластны. Что бы она делала, если бы осталась дома? Не потому, что хотела, конечно. С ума сошла бы. Пешком понеслась бы. Что угодно.
И не пришлось проверять только благодаря Романовскому. Таля опускает горячий лоб на ладони, а после скользит пальцами в спутанные влажные волосы, до боли сжимая их у корней. Щемящая, почти обреченная нежность шевелится внутри нее, протаптывая остатки сердца.
Бывало ли такое, чтобы человек настолько вникал в ее интересы? И не подумала бы, что Тим может так. Виталина выручала его, потому что не могла по-другому. Это не было трудно. Это было важно. Она просто реагировала на него, перенимала переживания. Но не понимала, как это подействовало в обратную сторону.
До звенящей сладости выворачивало наизнанку. Как серьезно Тим отнесся к тому, о чем понятия не имел. Он чувствовал то же?

Кто такой Романовский?
Сын богатого отца, спортсмен. Человек — порыв. Он казался полноценно поверхностным и понятным. Было не плохо, скорее наоборот. Тимофей — обеспеченная лучшим иллюзия. Тимофей — выточенная стать бойца, постоянная тривиальная потребность, аура догадок. И за ними должна была скрываться лишь примитивная пустота. А вышло по-другому. Ему будто самому не радостно быть собой. Брал на себя много и тянул... Тянул. Истощал тело, насиловал собственный разум. И становился таким спокойным, таким уравновешенным в моменты, когда все рушилось.
Кто такой Романовский?
Доверенный ей. Манящий, но вовсе не хищно. Целостный в своей беспрецедентной разрухе. Уникальный, пожалуй. Это был абсурд — как смесь классической живописи и абстракционизма в одном. Лучшее произведение искусства жизни.
Сидя в пустой кухне, баюкая взбудораженное сердце, Кирова вынуждена была признать — есть между ними что-то. На таком строились войны в душах. Как тайные сепаратные договоренности. Как подвиги партизанских отрядов. Нечто самоотверженное и фатальное в своем великолепии. Из ряда вон.

-

Все выходные Виталина провела у бабушки. Готовила ей каши с компотом из сухофруктов на завтрак. Пересматривала старые фотографии, сидя на укрытой пледом кровати. Наблюдала, как каждое утро Вера Иосифовна подкрашивает губы помадой и кокетливо улыбается самой себе в зеркало. Сжимала ее мягкие, теплые ладони в своих пальцах и устало опускала голову на все еще крепкое плечо бабушки. Наслаждалась тихим смехом, когда они вместе слушали вечерние выступления старых комиков по телевизору. Пила с бабушкой чай, рассказывала о предстоящей выставке в музее, а в перерывах без всяких угрызений совести поедала сладкие пряники.
В каждый момент Тале плакать хотелось от того, насколько счастлива она была. Она вообще стала в эти дни какой-то слишком чувствительной. И надеялась, что именно поэтому она с таким трепетом улыбнулась, увидев в субботу пропущенный от Романовского. Перезвонила, задумчиво сжимая в руках синтетическое кружево на занавесках и щурясь от усыпанного снегом пейзажа за окном.

— Привет. Ты звонил?

— Да, я... Ты там как? Бабушка в порядке? — его голос звучит немного ниже, словно говорить трудно.

— Все хорошо. Спасибо тебе большое, вообще не знаю, как без тебя... — не может продолжить она, тяжело выдыхая.

— Никаких проблем, правда, вообще... — он резко прерывается, голос немного садится. — ... не переживай.

— Ты в порядке? — хмурится Таля.

— Простудился вроде немного. — нарочито легко отвечает Тим.

— Это ты со мной по холоду ходил! — сокрушенно признает она, — Тебе может что-нибудь нужно?

— Да нет, у меня тут мать... Но можешь как-нибудь зайти, если хочешь, мне кое-что спросить надо.

Это что, смущение в голосе? Она отбрасывает край занавески, медленно отступая к столу.

— Обязательно зайду. Только я хочу выходные с бабушкой побыть, сам понимаешь. Может во вторник?

А внутри всё немного поднимается, словно сердце встает на носочки.

— Конечно давай, мы правда переехали, я тебе адрес скину. — еще одна пауза. Вероятно, у него болело горло. — Постарайся там не переживать особо... По поводу бабушки.

— А ты лечись.

Она упирается спиной в край стола. Просто хочется как-то отблагодарить Тима, да и тем более простудился он по ее вине.
Нельзя этим злоупотреблять. Не нужно с ним сближаться. Марина точно этого не оценит, более того — ей будет больно. Таля звонила ей в субботу. По оживленности в голосе можно было понять, что в Марине что-то переменилось в ту самую воспаленную сторону. Она впервые настояла на том, чтобы сообщить новость при встрече. И видимо, это было что-то крайне серьезное.
Виталина не мучилась в ожидании. В понедельник она пришла в школу и только в гардеробной вспомнила, что сегодня ее ждали какие-то известия мирового масштаба. До этого она была озабочена другим — в воскресенье вечером она пришла в ту самую аптеку, но той милой женщины не было. Ее коллега сказала, что смена Яны — так звали спасительницу Тали — будет только завтра. Поэтому сегодня после школы она обязательно снова наведается и отдаст деньги за лекарство.
А до этого был школьный день. Марина выглядела иначе — волосы она на ночь заплела в косы, сегодня они неровными волнами лежали на неестественно прямых плечах. Виталина давно изучила привычки Марины и сегодня могла сказать точно — она постаралась. Нанесла макияж, вся буквально взрывалась от волнения, дышала глубоко и задумчиво отводила взгляд. Катастрофа произошла после первого урока.

— Таль, я... Не поверишь. — нервно ерзала на стуле Марина, сверкая глазами. — Мы с Тимой поцеловались. Сама не знаю, как это произошло. Просто... Ну он весь вечер как-то пытался со мной пересечься, даже в разговор влез, ну ты помнишь... А я когда пошла полежать, он меня нашел. В комнату зашел и сразу кофту снял. В общем, это было... Ноги до сих пор дрожат. Но он поступил прилично — ничего такого не было. Просто... Таль, я такая счастливая. Уверена, он сегодня предложит встречаться.

Обстановка, в которой жила Марина последние дни, просто взрывала голову. По дороге домой в памяти все начало проясняться. Всю субботу она ходила в дурмане — сладко сжималась, краснела, забывала дышать, вспоминая все. В ее сознании был образ Романовского — как держал он себя рядом с ней, как аккуратно коснулся ее предплечий. Она просматривала его профиль в Инстаграм, сама до конца не веря, что ей выпало такое счастье. Не нужно было в нем сомневаться. Тим не был к ней равнодушен, думал о ней... И это взаимно. До дрожи в руках.
Марина ощущала себя такой значимой, такой вдохновленной. Она просмотрела сайты университетов. Возможно, им стоит поступить в одим? Подумала о том, чтобы поучаствовать в какой-нибудь олимпиаде по журналистике. Перебрала гардероб и обстоятельно поговорила с мамой, которая обещала сходить с ней за обновками, когда приедет.
В снежном декабре она вырвала себе кусочек весны. Хотела даже позвонить отцу — ну почему нет? Однако остановилась.
Омрачила все лишь одна деталь. Ближе к обеду Марина услышала вибрацию в сумке. Странно, ее телефон ведь был в спальне. Оказалось, что она случайно бросила к себе телефон Марка утром. Позвонив Ксюше, она договорилась отдать телефон вечером, но любопытство. Гадкое любопытство.
Ещё и пароля не было. Сначала поискала в диалогах с Романовским какое-нибудь упоминание себя. Не найдя, рассудила, что вряд ли о чем-то таком серьезном Тим будет просто писать во Вконтакте. И уже решила прекратить заниматься такими низкими вещами. Только напоследок зашла в галерею, посмотреть фото со вчерашней вечеринки. И помимо нескольких файлов со дня рождения, увидела на иконке недавно удаленных фото нечто...
Фото с Викой. С того самого вечера. Но не те, которые ей уже отправлял Марк. В этот момент Марина почти пришла в бешенство. Содержание ее ранило и отчасти взбесило.
Фотографий было три и все крайне компрометирующего содержания. Марина злится, но не на Тима — на Вику. Как же низко. Она таскается за Романовским, лезет к нему, совсем себя не уважает. Позволяет делать такие снимки... Обида, гнев, вязкая несправедливость. Откуда у Савицкой столько смелости и откровенности? Да, в ней все это доходило до пошлости — низменной, вульгарной. Но Марина никогда не смогла бы ощущать себя и на сотую часть так. Сексуальность раньше казалась ей уделом рано созревших, низкоморальных девушек. Но глядя на эти фотографии, она столкнулась с таким правдивым и простым — ее смущает взглянуть на собственное нагое тело, а кто-то спокойно демонстрирует свое всем подряд, и чувствует себя при этом восхитительно.
Вике нравился Романовский — это было очевидно. Но Марина выбрала бороться за него. И если Савицкая опять попробует его спровоцировать, снова будет выдавать нечто презрительное в сторону Арзамасовой, насмехаться над ней... Марина примет бой.
Она пересылает три фотографии себе, удаляя после этого сообщения в диалогах Марка. Даша говорила, что женщина всегда должна быть хитрой и сообразительной. А Марине пора прекращать быть девочкой.

— Ну, ты понимаешь.
Она, конечно, понятия не имела, что рассказывая Тале о произошедшем, она выглядит самой настоящей маленькой девочкой. Краснеет — не трогательно и нежно, а загнано и лихорадочно. Сверкает блеклыми глазами неясного оттенка. Страсть к жизни была настолько противоестественна в этом небольшом тельце, что Марине приходилось дышать еще глубже, до головокружения.

Уважая чувства Марины, Таля впервые не знала, что сказать. Прав на Романовского она не имела, но эта ситуация... Была не особо на него похожа. Каким он был, когда целовал Марину? Таким же собранным и внимательным, как когда успокаивал ее на лестничной площадке? Прижимал ее к себе также осторожно и крепко, как ее?
Между ними не было романтики. Виталина не могла рассматривать Тима в таком ключе. Особенно теперь. Она никогда — и это за все годы дружбы — не видела Марину такой пылающей, такой удовлетворенной и стремящейся к чему-то. Было очевидно — ее не обуздать, внутри нее злокачественной опухолью наливалось чувство. И почему-то Таля сожалела, что эта ситуация неоперабельна.
Едва ощутимое прохладное движение внутри — страх. Таля корила себя за то, что не могла поверить в простоту происходящего. Чувства — это ведь долго, это ведь постепенно. Не рухнули же они в омут, как в какой-нибудь книжонке?
Но кто она такая, чтобы осуждать? Поэтому Виталина не высказывает ничего. Ни слова о том, что связь эта могла быть не такой глубокой, а скорее мимолетной. Ни предположения, что Марина все еще любила не совсем Тима — она любила его отражение внутри себя. Откуда ей знать, как работают такие чувства?
Зато Виталина знала, как сильно Арзамасова нуждается в любви, в яркости. Насколько ей нужно русло, куда можно направить все свои желания. Насколько она на самом деле одинока. И всю их дружбу Таля старалась как-то вытянуть из Марины ее лучшие черты — она ведь была сообразительной, могла быстро учиться, могла идти к поставленным целям до конца. Только цели достойной не было. До этого момента.

— Я буду очень рада, если у вас все получится, Марин. Только будь осторожна. Ну, не теряй себя в этих чувствах... Вы оба выпили, и может быть для него это значит не то же самое, что для тебя. — аккуратно произносит она.

— Ты, Таль, не совсем понимаешь! — вдохновленно и со знанием дела произносит Марина. — Ты когда любишь, ты растворяешь в человеке... У меня до сих пор мурашки.

И правда. Мурашки. Она протягивает руку, светлые волоски на которой приподнялись. Все это серьезно — как минимум, для нее. Страшно подумать, что случится, если Тим разобьет ее сердце. Молодое, крошечное, как у птички, налитое мечтами сердечко. Что плохого в том, что Марина так отчаянно хотела любви и внимания? Не Виталине решать.

— Ты его не торопи особо. Пусть сам решает. — в последний раз пытается Таля.

— Тут ты права. Для него такое, наверное, тоже впервые. Ой, Таль, я так надеюсь, что ты когда-нибудь тоже такое испытаешь... Это прям магия. — Марина выпрямилась, с горделивым смущением опуская взгляд. — Тебе же больше хорошие мальчики нравятся. Ой, как там с Сережей?

— Грученко? А чего с ним? — искренне не понимает Таля, делая глоток воды из бутылки.

— Да ладно тебе, вы весь вечер болтали. Ты, кстати, куда делась потом? — наконец вспоминает Марина.

— Я уехала, бабушке плохо стало. — хотела обойтись этим ответом Таля, но Марина ждала продолжения. — Мы с Сережей просто общались.

— Он тебе вообще что ли не нравится? Ты представь, как здорово было бы: Ты — с ним, я — с Тимой, а Ксюша с Марком. Это же вообще идеально.

— Марин, ну я в таких вопросах спокойна, ты же знаешь. Сережа — очень хороший, но любовь, мне кажется, сложнее. — взвешенно отвечает Виталина.

— Вот я тебе по своему опыту могу сказать: будешь ждать — ничего не получится. Нужно брать инициативу в свои руки.

— Обещаю, возьму, если вдруг захочу.

Вот так решает завершить этот парад ценного обмена опытом Кирова. Было совестно от того, что она не может с пониманием отнестись к состоянию Марины, но она очень не любила, когда даже самые близкие лезли в ее личную жизнь. Марина слишком увлеклась и не особо чувствовала меру. Таля намеренно редко делилась своими чувствами. Но они и не так часто появлялись. Ее рациональность уберегала от поверхностных влюбленностей. Марине было проще считать Виталину бесчувственной. А в её жизни бывали и задушевные разговоры, и нежные взгляды, и поцелуи. И все она оставляла позади без сожаления. Потому что за ними всегда видела то, что неизменно обесценивало все прекрасное. Все, что было поспешным, казалось ей неаккуратным и непрочным. Она предпочитала уходить раньше, чем иллюзия распадется.
Она не чувствует себя предательницей, но впервые сомневается на полпути. Они садятся за одну парту. Все то же самое, но мир как будто пошатнулся, сместил угол обзора на пару сантиметров. Таля провожает невидящим взглядом одноклассницу Юлю. С опозданием удивляется, увидев её. Посещение Юлей школы было большой редкостью.

—Да-да, я в школе ебаной. И короче, я все-таки решила встретиться с ним... — диктует она в голосовое.

Паша искоса смотрит на неё. Общались они или нет – трудно сказать. Но сидели всегда вместе. Чтобы не ругаться на весь класс, а тихо шипеть друг на друга.

— Я тебе на стул плюнул, — невозмутимо говорит он.

— Он по типажу очень похож на Драко, ну я тебе кидала...

Юля не замечает. Сидит спиной к нему. Паша бросает быстрый взгляд на Виталину, дергая плечом и тоже достает телефон.

— Я тебе на стул плюнул, — повторяет он, листая ленту.

Юля не выдерживает.

— Подожди секунду, — она останавливает запись, — Че ты там ноешь? Я голосовое пишу.

Паша пожимает плечами.

— Ничего. Просто говорю, что я тебе на стул плюнул.

— Серьезно? Серьезно, нахуй?! Ты конченый?

— Доброе утро.

-

Это было уже до противного привычное чувство — с каждым уроком внутри все оседало. Марина пыталась найти Тима в школьных коридорах, проходила мимо аудиторий, в которых у него были уроки, проверяла диалоги, в ожидании сообщения от него. Но ничего не было.
После четвертого урока Виталина решила пойти в столовую — не взяла с собой обед. Пока она, стараясь не морщиться, ела овощной салат местного производства, Марина осторожно оглядывалась по сторонам. Он может пройти в любую минуту. Когда у входа в столовую появились Марк с Сережей, она резко отвернулась, пытаясь привести себя в порядок. Смахнула осыпавшуюся тушь, выпрямилась, прикрыла волосами покрасневшие щеки. Он вот-вот подойдет...
Внутри все перевернулось, когда к их столу приблизились Сережа с Настей. Марина вся обратилась в чувство, предвкушая, что через считаные секунды появится Тим. Она немного морщится, когда Настя садится рядом — Марина хотела оставить это место Романовскому. Но вот Сережа уже начинает говорить о чем-то с Талей, а Тима все нет...
Марина оглядывается по сторонам. Напротив Паша уныло потягивает сок из бутылки, пялясь в свой телефон. За столом, который обычно занимала компания Марка, помимо него, сидели только Ксюша и пара девчонок из одиннадцатого. Романовского нигде не было.

— Сереж. — отвлекает его от разговора Марина. — А Тима в школе?

— Романовский-то? Не, пару дней точно не будет. — легкомысленно отвечает он, сразу же переключаясь обратно на Талю.

Вся как-то опустилась. Уныло отвела от лица волнистые пряди и потупила взгляд. Как же так?.. Он, наверное, уехал куда-то. И очень занят. Так бы, конечно, хотя бы написал. Стараясь отвлечься, Марина смотрит на лицо Насти. Выражение отчего-то очень напоминало ее собственное — пустое и слегка сморщенное от разочарования. Взгляд ярко накрашенных розовыми тенями глаз был направлен на Сережу, болтающего с Кировой. Кажется, даже крупные блестки на щеках Бураевой потускнели. Как интересно.
Отвлекает их всех только вскрик Паши с бутылкой в руке:

— Бля, че за вкус ебаный?

Из-за его плеча ласково выглядывает Юля.

— Может, кто-то плюнул? Может, кто-то хотел сказать тебе доброе утро?

Паша отставляет бутылку, оборачиваясь к Юле.

-

После школы Виталина даже домой не заходила — сразу же поехала в аптеку. Продавец за прилавком узнала ее, радушно улыбнувшись. Это делало усталое лицо с мелкими морщинками прекрасным — женщина правда была красива.

— Большое вам спасибо, вы не представляете, как выручили меня. Я хотела пораньше зайти, но мне сказали, что вы только сегодня будете... — смущенно и благодарно улыбается Таля, протягивая деньги и плитку шоколада.

— Ой, да чего уж там... С бабушкой все хорошо? — легко произносит женщина.

— Да-да, к счастью, все обошлось.

Виталина не совсем поняла, откуда продавец узнала о бабушке. Но скорее всего, она сама же и рассказала — ту ночь Таля помнила не совсем хорошо. Покидала аптеку она с приятным осадком. Мир, в котором есть добрые и понимающие люди, никогда не будет обречен.

-

Романовский балансировал.
Внезапная болезнь была удачной возможностью выдохнуть после череды странных переломных моментов в его жизни. Если бы не факт того, что он и так многовато «отдыхал» от общества и себя в нем.
Этот раз кардинально отличался — обычно он медленно разлагался, растрачивая время на разные и не всегда полезные вещи. Сейчас же Тим думал. Много, до тупого жжения в висках. В его состоянии он, конечно, вряд ли мог заниматься чем-то еще, но проще от этого не становилось.
Что он имел:
Отец. Проблема, которая первым делом возникала перед его лицом, и которую он совершенно точно не знал, как решить. Даже смелости подумать в этом направлении у него не было.
Несомненно близко, но с более обнадеживающим окрасом, стоял вопрос о маме и брате. Тим искренне хотел как-то скрасить их участь, раз уж на виновника трагедии повлиять не выйдет. Он стал намеренно часто интересоваться делами родных, выходило неловко и рвано, но выходило! В понедельник вечером даже смотрел с Сеней какой-то фильм, попутно выспрашивая о делах на плавании. К теме курения он пока не подошел, но почему-то был уверен, что со временем справится.
Друзья. Кирилла необходимо вычеркнуть. Раз и навсегда. Игнорируя всё хорошее прошлое. Романовский стал задумываться, насколько оно на самом деле было хорошим. Потому что с Кириллом они прожигали — нервы, силы, чувства других людей, да и свои тоже. Играли с жизнью, растворялись в ней, а по итогу ничерта в них не менялось, ума не прибавлялось, только здоровье начинало подводить, вместе с ним и разум отказывался пускать в себя что-то серьезное. Эти годы были бесконечной, шумной вечеринкой. Её пора заканчивать. Тим во многом был не прав. И если он хочет нормально жить дальше, нужно признать, в чем он просчитался. Даже если не выйдет это исправить, он хотя бы постарается не повторять подобного вновь.
С другой стороны, важно перестать скрывать и откровенно врать. Хватит в его жизни полуправды. У него происходят мерзкие вещи, за которые ему стыдно, но он точно не исправит их, если вокруг все продолжат относиться к нему как обычно. В ближайшее время нужно максимально уместно и искренне рассказать обо всем. Что-то подсказывало, что его выслушают.
Дальше огромным списком числились: учеба, поступление, курсы, выпускной, прошлые романтические связи, спорт и другие вещи, в которых Тиму оставалось просто хотя бы больше не ошибаться.
И Кирова. Хрустальный венец всех сложностей. Она нравилась его другу — продолжительно, по-обыденному грубо, да. Но Тим не должен это осуждать. Вот уж кому, так точно не ему рассказывать, как вести себя с девушками.
Но Виталина была интересна. Настолько, что он то и дело вспоминал о ней, как мальчишка рассматривал ее профиль в Инстаграм, и даже пригласил к себе. Тим не был уверен, что она правда придет, но адрес сообщил. Он знал, ему нужно с ней поговорить, но о чем — понятия не имел. Просто смотрел на фотографии с дня рождения Марка, где она улыбается и поднимает бокал.
Мысли стали приходить, когда вечером вторника он увидел ее на пороге квартиры. Тряхнув влажными после душа волосами, Тим провел ее в полупустую, еще не до конца обжитую кухню. Как приличный хозяин, сделал чай, а себе развел лекарство. До конца добить отступающую простуду.
По Виталине не было понятно, как она чувствовала себя наедине с Романовским. Но выглядела она даже слишком уместно в этой странной комнате с несколькими коробками на полу. Прятала руки в мягком белом свитере, задумчиво склоняла голову и то и дело притягивала взгляд своим уютным спокойствием.

— Бабушка уговаривала меня привезти тебе ее варенье, но мне показалось, что это будет как-то чересчур... — произносит она, поднося чашку к губам.

— Ты рассказала про меня своей бабушке? — Романовский уже невольно выдает привычную провокационную усмешку.

— Вроде того, она иногда знает обо мне больше, чем я сама. — не смущается его дурацкого выпада Кирова.

Тим скрещивает голые ступни. На кухне пол был с подогревом, но они с матерью так и не разобрались, как его включить. Квартира была новой, хрустяще-чистой, пахла свежей мебелью и застоялой сыростью. Иногда Тиму казалось, что этот запах пустоты и необжитости никогда не выветрится.

— Вы с ней очень близки, да?

— Я с ней все детство провела. Мне не нравится говорить, что она заменила мне родителей, но лет до шести я жила почти все время только с ней. Так что это отчасти правда. — пожимает плечами Таля.

— Вы с Окс росли у бабушки?

Оксана не похожа на милую внучку. Она похожа на богатую дочку.

— Нет, только я. Мне иногда кажется, что мы обе не особо планировались, но когда я родилась, Ксюшу хоть в ясли можно было отдать, а со мной нужно было сидеть. Как-то меня отправили на лето к бабушке, ну собственно там я и осталась. Родители всегда много работали, так что это был лучший вариант, нас двоих они бы не потянули.

— Они, я смотрю, до сих пор много работают. — замечает он.

— Вроде того. Им приходится сейчас выводить все на международный уровень, поэтому часто в разъездах. Ну, или мы просто их достали, как вариант.

«Достали». Хах. Как жаль, что ему это знакомо. Они тихо смеются, а в комнату медленно входит огромный вислоухий кот, заинтересовано поглядывая на гостью.

— Вот это чудо.

Виталина умиленно улыбается, склоняясь к этому серому недоразумению.

— Брат обожает животных, выпросил когда-то этого монстра. — с теплотой поглядывает на кота Романовский. Чего уж скрывать, даже он любил эту очаровательную тушу.

— Как зовут?

Кирова аккуратно протягивает ладонь коту, тот настороженно обнюхивает ее, а после валится на бок, подставляя пушистое брюхо, очевидно, устроившим его величество рукам. Романовский какое-то время не отвечает, и Виталина переводит на него взгляд, поглаживая мягкую шерсть кота.

— Пончик. — немного сконфуженно бурчит Романовский.

Таля понимает, почему, и широко улыбается. Кто бы мог подумать, что у такого сурового, местами откровенно пафосного и самоуверенного парня дома живет кот с такой кличкой?

— Знаешь, спасибо тебе большое за помощь. Все думала, как лучше сказать, но правда — ты просто спас меня тогда.

— Ну, мы почти квиты. — невесело усмехается Тим.

— Ты вроде хотел рассказать, что у тебя с носом. — зябко ведет плечами Таля, обхватывая руками кружку.

— Да, конечно... Слушай, у нас кухня холодная — отопление все еще не наладили, пошли в комнату, замерзнешь.

Комната Романовского такая же пустынная, вещи по большей части были в коробках у окна. Таля гадает, как давно они переехали, устраиваясь на краю широкой кровати.

— Это реально долгая история. Многое с этим связано.

Чтобы не вносить в эту ситуация двусмысленности, Тим останавливается у подоконника. Закатная растяжка на небе: от золотого к темно-лиловому. Последние лучи солнца падают аккурат в его кружку с лекарством. Тим некстати вспоминает о липовом чае, который заваривала ему в детстве мама. Очень хотелось, чтобы в доме снова пахло только им.

— В общем, у меня есть друг... Был. Лучший. Мы с ним в одну секцию ходили. Он сказал, что его девушку... Начальник изнасиловал ее. И попросил разобраться. Сам не поехал. А я и парней потащил тогда, не горжусь этой ситуацией. Потом узнал, что никто ее не насиловал, просто директор в повышении отказывал, и это все была спланированная ложь. Вот итог нашего с другом разговора. — он указывает на мелкую ссадину на носу, но было очевидно, что та уже заживала.

— Из-за этого тебя у школы ждали? — понимающе кивает Виталина.

Она щурится. Кажется, словно презирает. Но Тим чувствует другое – она обдумывает. Надеется на это.

— Да. То ли культурно побеседовать, то ли пизды дать. — опускает взгляд Романовский. — Они потом тоже приезжали. Но я уже все знал, поговорил с ними, объяснил весь этот бред.

Кирова молчит, но почему-то Тим все равно не чувствует в этом молчании осуждения или неприязни. Скорее наоборот, ему становится легче говорить о произошедшем. Словно окончательно расставляя все по местам для себя.

— Мне безумно стыдно, если честно. Тот мужчина в больнице, я... Не знаю даже, кроет иногда. Раньше на тренировках все как-то выходило, но из-за травмы вообще тяжело стало.

— Здравое чувство стыда лучше лживых друзей.

Тим встречает её взгляд. То ли прохлада, то ли отстраненный интерес. Виталина с этими светлыми беспристрастными глазами заставляла его чувствовать, что терять нечего. Приглашала к откровенности.

— Я вообще очень удивилась, когда узнала об этой ситуации. Прям девяностые какие-то. Проблемы с контролем своих сил и агрессии в такие моменты... Это не такая редкость. И это можно проработать, — она подтягивает колени к груди. м Благие намерения — это здорово, но постарайся больше не бить людей.

— Себе уже пообещал. Ты ведь от Марка узнала? Они еще не в курсе, как все было на самом деле. Понимаю, что надо сказать, но как-то не могу. Я никогда не был так виноват перед ними.

Он присаживается рядом и запрокидывает голову на спинку кровати. Притягивает к себе колено и тяжело опускает на него руку. Виталина знала, как непросто ему высказывать это все, и чувствовала себя ответственной за его исключительное доверие. Черная футболка немного съехала, обнажила ключицы. Тим казался сейчас таким ощутимым, абсолютно человечным, и это обезоруживало.

— Я взаимодействую с Санченко только когда он с Оксаной, но точно могу сказать — Марк очень понимающий человек. Знал бы ты, как часто я говорю ему всякие едкие гадости в шутку, а он никогда не обижается.

— Тоже стебешь Санченко? — улыбается Тим, немного расслабляясь. — Марк крутой, все ребята вообще классные... Мне поэтому и тяжело. У меня последние месяцы такой бред в жизни, и я никому про него не говорил, а теперь от этого максимально погано.

— Это все-таки твое дело. Открываться всегда сложно. Поэтому подумай. Если от правды не станет еще хуже, то попробуй.

Романовского успокаивало то, как просто смотрела она в его глаза. А вот он всё чаще отводил взгляд. Все же он не прогадал, когда решил сначала поговорить с Талей.

— Послушай, если тебе реально сложно живётся с этими чувствами, ты можешь обратиться к психотерапевту. Сколько бы ты ни общался со мной, или с друзьями, тебе нужно поговорить с самим собой для начала. Качественно.

— Я, конечно, долбоеб, но не псих.

Таля прищуривается. Тим не уверен в своей полу-шутке, полу-защите, но выдерживает взгляд.

— Я тоже не псих. Психов вообще довольно мало, в разы меньше, чем клиентов у терапевта.

Солнце село, в квартире было слишком тихо для такого разговора. Тим очень старался не выглядеть невежественно.

— Ты ходила?

— Было и такое. У каждого есть вопросы, которые заставляют страдать. Их можно и нужно решать.

Виталина говорила очень легко. Она боялась обидеть Тима, боялась поставить себя выше и не помочь. Но она сама не собиралась его спасать, это бесполезно.

— Я не хочу тебя обидеть, просто... Это похоже на то, через что проходила я. Мне тоже было плохо и я не умела проживать эту боль нормально. Только я причиняла вред не другим, а себе. И если я могу помочь хоть кому-то справиться с подобным...

Тим вытянулся, разминая шею.

— Хуже не будет, правильно? Может, после этого я смогу поговорить с Марком и остальными... Типа будет не так стремно.

— Они твои друзья. И мне кажется, они готовы принимать все, что происходит с тобой. В том числе и такое.

Напряжение спадает. Резко и в нужный момент. Они не проникли слишком глубоко, но успели задеть что-то друг в друге. Поэтому переводить тему теперь легко и приятно для обоих.

— Да, я... Хотел еще кое о чем спросить. Я вроде подругу твою знаю, была на дне рождения Марка. Она, короче, полезла ко мне целоваться, сказала, что нравлюсь ей. Я не хочу быть мудаком, знаешь. Как лучше поступить? — с легким оттенком вины хмурится Романовский.

Кирова наконец опускает взгляд, потупившись. Слегка сводит плечи и незаметно вздыхает. Тим видит родинку на задней стороне её шее, видит серебряную цепочку.

— Марина мне очень дорога. Я не имею права тебя просить, но попробуй быть с ней помягче, пожалуйста. Ты правда ей нравишься, а она все воспринимает так близко к сердцу.

Нежная задумчивость Виталины бьет куда-то рядом с сердцем. Тим склоняет голову, поджимая губы.

— Я ее имени даже не знал, как я могу ей нравиться? — задает вообще очень часто интересующий вопрос он.

— Честно? Понятия не имею. — оживляется Таля. — Если не знать тебя близко, создается образ просто красивого самоуверенного парня, у которого все хорошо и которому на всех плевать. А такие вещи многих подкупают.

— Ты тоже так думаешь? — заинтересованно хмурится Тим.

— Нет, но думала. — просто отвечает Кирова. — Никогда нельзя составлять какое-то серьезное мнение о человеке, если не знаешь его лично. Иначе мы жили бы в мире клише.

— Значит, ты думала, что я красивый? — притворно усмехается он

— ...самоуверенный и немного мудак. Да. Нужна полная цитата.

Она не поддается и правильно делает. Тим подавляет улыбку.

— Ты всегда казалась такой... Ну, высокомерной что ли... Нет, ну. Просто тебе всегда будто безразлично все.

Как очаровательно он тупеет в том, что касается Кировой.

— Не могу сказать, что это не так. Вы все-таки были для меня больше друзьями Ксюши, а мы с ней не так давно начали ближе общаться, так что вы меня вообще не касались. — осторожно говорит она.

— Вы же сестры, как вы могли не общаться близко?

Задав вопрос, Романовский сразу вспомнил про Сеню, но рассудил, что в их отдаленности друг от друга роль играет больше разница в возрасте.

— Мы детство ведь отдельно провели. А когда съехались, у Ксюши уже были свои дела — гимнастика, кружки, друзья. У меня тоже постепенно что-то своё появлялось. В девятом классе она вообще на несколько месяцев улетела в Китай. Мы с ней не очень похожи, поэтому раньше было просто особо не о чем говорить.

— А теперь появилось о чем? — догадывается Тим, отстраняясь от спинки кровати.

— Твоими стараниями. — усмехается Виталина. — Странная штука. Когда долго живешь с человеком, то сложно найти повод серьезно о чем-то поговорить. А когда Санченко полетел с тобой вершить правосудие, особых вариантов не было — она так переживала.

— Знаешь, у меня же брат есть... Бред такой... Я у него сигареты недавно нашел, представляешь? Одиннадцать лет пацану. Даже я позже начал. Мне кажется, я должен что-то сделать, но вообще понятия не имею, как и что.

Да когда он прекратить быть таким дурацким и неловким? Тим легонько встряхивает головой.

— Ты советов ждешь? — смеется Таля, отставляя на пол пустую кружку. — Вспомни себя. И если решишься поговорить, то делай это не с точки нападения. Насколько близко вы общаетесь?

— Не так близко, как стоило бы, наверное. У нас в семье немного безумно всё сейчас, все на нервах.

Как бы Романовскому ни хотелось, но даже с Кировой он пока не мог говорить о семье. Это слишком глубокая, слишком зыбкая для него тема. Но с другой стороны, Тим был почти в восторге от этой девушки. Он давно не думал так обстоятельно и ясно о ситуации в своей жизни. Раскрывая такие странные стороны, Романовский словно выстраивал их в четкий понятный ряд перед собой. А слова Виталины становились правильным завершением Он начинал понимать, что стоит сделать.
Кирова восхитительная. Вот так просто, без лишних сложностей. В объемных потертых джинсах, тонком светлом свитере — таком мягком на вид. Над линией воротника выступали аккуратные ключицы и небольшая часть тонких плеч. Волосы выбились из свободной косы.
Тим оценивал девушек — он признает это, как и все остальное отвратительное, что часто позволял себе. И странно было то, что к телу, к каждой отдельной детали Кировой он начал приглядываться только сейчас. Сначала Романовский воспринимал ее как нечто абсолютно цельное — волевая энергия и изгиб талии, спокойная уверенность и подвижные живые губы, восприимчивая осторожность и мягкие руки.
Возможно, его действительно задели слова Сережи. Виталина не была «Оксаной с грудью». И именно это казалось ему прекрасным и откровенно проблематичным.
Кирова не претендовала ни на что. Сидела на его постели в холодной квартире. Мимолетная и очень важная. Как сон, который не забываешь. В ней не было чрезмерного и намеренного. Она источала комфорт и спокойствие, в которые хотелось погрузиться. Надолго.
Они говорили, все больше отдаляясь от тяжелых тем — на сегодня этого было достаточно. Виталина рассказала ему про музей, в котором помогала, и пообещала как-нибудь взять Романовского с собой. Знаете, как часто он интересовался музеями? Примерно ни разу в жизни. Но Кирова описывала все настолько увлекательно и просто, что Тим абсолютно искренне хотел увидеть все своими глазами. Только если с ней, конечно.
Сама Виталина чувствовала себя намного лучше, чем могла представить. Изначальная условная цель визита рассыпалась — ей просто было приятно находиться с Романовским. Он был таким внимательным к её словам, очень старался обходить острые темы, но при этом не боялся быть открытым. С одной стороны тот же Тим — с уверенными широкими движениями, статной подачей, неяркой, но выразительной мимикой. Вот только в домашней одежде и с живым взглядом он преображался.
Романовский не был «красивым» в популярном значении этого слова — вот так открытие. У него слегка неровный из-за горбинки нос — вероятно, последствие травмы. Губы тонкие: в одной линии с легким, едва заметным изгибом. Внутренние уголки глаз опущены, делая взгляд ощутимее и тяжелее. Рельефы скул и челюсти явные, но не резкие.
У него было очень мало мягкости в чертах, в итоге вся выразительность внешности сливалась воедино. Так работало искусство — Виталина уж разбиралась. Многое делал сильный цепкий взгляд — настолько, что даже когда он отводит его, ощущается след движения. И особая энергетика, начинающаяся в жестах и мимике. Такое трудно осознать и определить, но не попасть под влияние всего в общем было практически невозможно.
Расставаться оказалось непросто — как-то неестественно даже, словно их вынимают в какой-то незнакомый мир. Тим вызвался проводить Кирову, под предлогом того, что заодно покурит. Напоследок почесав за ухом огромного серого кота, Таля вышла из квартиры с чувством легкой усталости. Перед лифтами они столкнулись с женщиной в красивом ярко-синем платке на голове. Виталина сразу узнала ее, застыв ненадолго на месте.

— Привет, мам. Давай пакет. — выступил вперед Тим.

— Здравствуйте. — удивленно улыбается Кирова.

Это была та самая милая женщина из аптеки. Выходит, это мама Романовского? Вот почему водитель привез ее именно туда!

— Здравствуй-здравствуй. Тимочка, оставь, там только хлеб да овощи. — ненадолго отвлекается от разглядывания Виталины женщина.

— Мам, это Виталина, вы уже немного знакомы, да? Виталина, моя мама — Яна Сергеевна. — все же забирает пакет у матери Романовский.

— Очень приятно, Виталиночка, просто тетя Яна, хорошо? Уже уходишь? Тимочка, ты тогда проводи... А я пойду. Всего хорошего, Виталиночка. — улыбается женщина, проходя к квартире.

Кирова смущена собственным удивлением. Выходит, она познакомилась с мамой Тима раньше, чем узнала об этом. Хотелось еще раз поблагодарить ее, но было поздно. Виталина заходит в лифт, глупо улыбаясь. У Романовского такая милая семья, а сам он с ними такой внимательный и обходительный. Много пищи для размышлений.

— Твоя мама меня так выручила. Я кошелек тогда забыла, а она... Поблагодари ее еще раз от меня сегодня, пожалуйста.

Они выходят на усыпанную снегом улицу и поворачивают к дому Кировых. Тим в одной руке все еще несет пакет с продуктами, параллельно закуривает, поинтересовавшись прежде, не против ли Виталина.

— Знала бы она, что ты для меня сделала, то отдала бы тебе всю аптеку. — грустно усмехается он.

— Я подумал, может собрать как-нибудь всех и рассказать? Ну, обо всем. Ты тоже приходи. — после небольшой паузы произносит он.

— Я с радостью, но знаешь... Мне кажется, тебе будет проще, если ты сначала поговоришь с самыми близкими — Марком, Сережей... Подумай, как тебе будет лучше.

До ее дома совсем недалеко и у подъезда Кирова осторожно обнимает Романовского на прощание, замечая, как по его шее бегут мурашки. Замерз, наверное, а он ведь болеет!

— Спасибо, что пришла. — тихо произносит он, аккуратно сжимая ее плечо.

— Спасибо, что пригласил. А теперь быстро домой иди, болеешь же. — с притворным укором произносит она, отходя к подъезду.

-

Два дня могут стать вечностью. Марина расстраивалась утром, когда не видела Романовского в холле школы, а потом и каждую перемену. Иногда она забывала, почему чувствует себя плохо, но чувствовать не переставала. Она считала, что имеет право знать, где он, но написать больше не решалась. В глубине души Марина переживала, что увидев очередное сообщение без ответа, она перестанет ощущать себя такой нужной и особенной. Допустить этого нельзя.
Среда обещала быть загруженной. Близился конец семестра, учителя мучили итоговыми работами. Шла усердная подготовка к переводному сочинению. А в пятницу должны проходить выборы Президента Школы. К счастью, соперница Марины в этой борьбе откровенно сдавала позиции — который день Кристина приходила с неаккуратным макияжем, была молчалива и выглядела помято. Ну, а чего она ожидала? Такие парни, как Тим, вряд ли поведутся на поверхностных дурочек.
Это вдохновляло Марину. Выглядеть лучше, чаще улыбаться и вести себя подобающе. Если Тим смог рассмотреть в ней нечто достойное, значит это правда так.
Но в среду он вернулся в школу!
Он стоял с другими парнями у одной из аудиторий. Ликование перерастало в смущение. Если Марина и возлагала надежды на себя, то сегодня она делала это искренне. Заправила волосы за уши, потрогала щеки – горячие. Расправила волосы. Подождала. Пятиклассники, носившиеся по коридору, задели горшок с цветами. Пора! Марина улыбается, здоровается с Марком, обнимая его, машет Сереже. Выдыхает. Обнимается с Настей, попутно восхищаясь яркими желтыми стрелками, которые она сегодня нарисовала, и уже в последнюю очередь переводит взгляд на Тима.

— Привет. — кивает он, складывая руки на груди.

— Привет. — тихо отвечает Марина, смущенно опуская ресницы.

Дальше разговор клеился только с Настей, она пообещала достать хорошую краску для волос, чтобы Марина смогла обновить цвет. Но потом ребята начали говорить о выпуском — кажется, сейчас определялись с рестораном — и Марина почувствовала себя лишней. Стараясь не выразить своей неловкости, она поспешно прощается, направляясь дальше по коридору. Словно у неё есть куча важных дел.
Тим вел себя отстраненно. Но это скорее потому, что он не хотел говорить с ней о чем-то серьезном перед ребятами. Романовский такой сложный. Марина пообещала дать ему время, так что не стоит торопиться. Как бы ни хотелось. Даша говорила, что настоящая женщина должна уметь ждать.
К третьему уроку пришла Таля. Они не успели поговорить — Марина должна была репетировать на перемене свое выступление на выборах, Виталина тоже куда-то торопилась. Казалось, что они слегка отдаляются. Но у Марины появилась своя жизнь, это было естественно. Ей казалось, что Таля немного завидовала — у неё все же не было парня. Но пора привыкать, все девочки в школе скоро будут так относиться к Марине. Это поднимает настроение на протяжении всей дорого до актового зала.

-

— Вита, ну наконец-то. — облегченно выдыхает Оксана.

Романовский пытается сдержать улыбку. Кирова решила поспать сегодня подольше, но утром ей написала Ксюша, слезно умоляя прихватить в школу ее доклад по истории, который случайно остался дома.
Отец вернулся еще в понедельник, он пожелал Виталине доброго утра, не отрываясь от работы в ноутбуке. Позавтракав — в этот раз наконец не водой — она быстро собралась, но все равно скорее не успевала отдать доклад перед уроком. Пришлось бежать по льдистой корке, придерживая шарф у шеи. И ведь можно было бы обойтись без этого, если бы не...
Утром она надела черный облегающий бадлон. Нет вещи проще. В детстве все ненавидят кофты с воротниками, потому что кажется, что они душат. К шестнадцати мы перестаем бояться удушья, а иногда даже хотим его. Неважно. В общем, бадлон – это просто, это стильно и тепло. Таля прокручивала это в голове, пока смотрела на свои руки. Слишком заметные и объемные руки. Она пошла на сделку с комплексами, прикрыв все огромной светлой рубашкой. И почти опоздала.

При встрече к ней лезет с объятиями Марк. Вместо него Ксюша могла бы завести огромную пушистую собаку и ничего не изменилось бы. Таля притворно морщится, но все же отвечает тихим смехом. Следом ее прижимает к себе Сережа, прерывая разговор с Настей Бураевой. Виталина неловко ведет плечами, когда Грученко не отходит, оставляя руку на ее талии. Не. Нужно. Трогать. Её. Талию.
На выручку приходит Романовский. Глядя куда-то поверх, он опускает ладонь на ее плечо, притягивая к себе для кратких объятий. Виталина благодарно выдыхает, оставаясь рядом с ним.

— Слышала новый альбом Джизуса? — не отступает Сережа.

— Уже вышел что ли? — удивляется Таля.

— Да, сейчас скину. — он достает телефон с разбитым экраном. — Ты, мне, кстати, танец под «Девочку в классе» должна.

— Прям сейчас?

— Ну, я не против, но лучше на дискотеке. — говорит Сережа, смущенно улыбаясь.

— А она когда? — хмурится Кирова.

— В конце следующей недели.

-

Итак, Тим вернулся в школу. И одним из важных элементов приведения его жизни в порядок является учеба. Пора закрывать долги и поднимать со дна посещаемость. И кстати, неплохо бы начать готовиться к экзаменам.
Тем более, в школе он видится с Кировой. На перемене они сидят за разными столиками в столовой. И Романовский тихо давится смехом, когда понимает, что не только его взгляд направлен в её сторону. Как два слепых идиота, они с Грученко подолгу засматривались на Виталину. Только, к счастью, Сережа пока не замечал Тима. Долго это продолжаться, конечно, не могло.
Романовский тоже не замечал кое-чего. И не замечал бы дальше, если бы при выходе из столовой его не остановила какая-то девчонка. Гладкие темные волосы, тонкие губы, сладкий парфюм — ее Тим не помнил. Он страдальчески хмурится, вспоминая, где же мог пересечься еще и с ней.

— Я подруга Кристины. Поговорить надо. — девушка отводит его в сторону.

Романовский вопросительно приподнимает брови, ожидая очередной лекции о том, какая он скотина.

— Ты вообще видишь, что с ней происходит? — возмущенно начинает она, с укором глядя ему в глаза. — Не будь козлом, а?

— Слушай, не знаю, как тебя зовут... Я поступил отвратно, да. Раскаиваюсь, и все прочее. Но что я сейчас-то могу сделать? — старается не звучать заносчиво Тим.

— Я не заставляю тебя встречаться с ней. — немного успокаивается девушка. — Но хоть поговори по-человечески.

— Она сегодня в школе? — сдается Романовский.

— В школе. Напиши ей.

Собственно, еще один пункт его выхода из пучины идиотизма. Хватит девушек. Все эти беспорядочные связи очень ассоциировались с периодом, когда он дружил с Кириллом. Он изменял своей девушке, а Романовский, как полный придурок, под этим влиянием сам начал забывать о том, что у всех есть свои чувства.
Объясниться с Кристиной было бы правильно. Он никогда не хотел давать ей ложных надежд. Романовский умел погружаться в одно чувство, но оно испарялось очень быстро. И вот, в его жизни огромный список недосказанностей.
Тим пишет ей, предлагая поговорить после уроков около спортивного зала. Затем сдает телефон учителю — на последнем уроке он писал дополнительно сочинение по Замятину, чтобы хоть как-то получить аттестацию. Кстати, он начал читать «Мы». Это было не очень типично, но книга оказалась интересной. Только смущали пятна крови на нескольких страницах. Да уж, нужно будет как-то возместить урон.
Кристина ждет его, прислонившись к подоконнику и опустив голову. Они здороваются и Романовский понимает, что беспокойство ее подруги было ненапрасным. Он помнил Кристину другой. Сейчас даже под макияжем были видны круги под глазами, в теле появилась скованность, она вся выглядела очень уставшей.

— Кристин, послушай, я... Я мудила. Мне жаль, что я так поступил. — сдержано произносит он, чувствуя себя очень глупо от того, как сложно было подбирать правильные слова.

— Ты жалеешь? — в глазах появляется уязвленная боль.

— Не совсем, знаешь... Ты хорошая девушка и мне не стоило несерьезно относиться к таким вещам. Я не хочу, чтобы ты переживала из-за этого.

— Тебе так не понравилось? — гнет свою линию Кристина, все больше расстраиваясь.

— Дело не в том, понравилось ли мне. Я не знал, что для тебя это будет так важно.

Кристина ведет себя на удивление спокойно. Опускает взгляд, пожимает плечами и теребит кончики русых волос.

— Ты вообще не хочешь со мной отношений? — спрашивает она.

Тим попал в тупик. Ему трудно объяснить, как работал его мозг — если он, конечно, работал — когда он так просто вступал с ней в связь. Кристина пытается найти причину в себе, но это ведь всегда было только в Романовском. Типичное «дело не в тебе, а во мне» было бы сейчас очень правдиво, но ничего не исправило бы.

— Понимаешь, я другую люблю. — сдается он, опуская взгляд.

— А знаешь, я так и думала. — немного оживляется Кристина, вздыхая.

— Я не так давно это понял, мне очень жаль, что все так получилось. — признание дается намного проще, чем он мог предположить.

— Ну, с Викой я соперничать точно не собираюсь.

Улыбка у неё грустная, но плечи выпрямляются. Ей становится легче.

— Может хоть обнимемся в знак примирения?

Романовский позволяет обнять себя, немного сконфуженно поджимая губы. Тягаться с Викой? Да уж, сплетни в школе далеки от правды как никогда. Но так даже лучше. Никому не стоит знать о его истинных чувствах, а Савицкая вполне реалистичное прикрытие. Они прощаются. Самое поразительное, что после разговора ему тоже стало легче. Видимо, так работает исповедь. Или психотерапевт.

-

Марина утверждает финальный вариант выступления. Сдает презентацию. День был тяжелым. Сегодня еще на курсы. Новые туфли, купленные Дашей, натерли ногу.
Она выходит из актового зала. Сейчас через два коридора, вниз по лестнице и домой. Но прежде замереть у перехода к спортивному залу. Кристина и Романовский. Говорят о чем-то. Марина выдыхает, чувствуя, как внутри все сжимается. Она проходит мимо, но у самой лестницы оборачивается и видит, как Ржевская бросается на шею Тима. Марина поджимает губы.
Спустившись в гардеробную, она открывает в телефоне Инстаграм. В ленте высвечивается новое видео — очередная нарезка того, как Кристина выполняет действия подписчиков. Не включая звук, Марина смотрит ролик, а после переходит в профиль Ржевской.
Стерва. Строит из себя невинную и несчастную, а сама просто привлекает внимание. Только не с Романовским. Марина выходит из гардероба, направляясь к кабинету завучей.

-

Кажется, отец жил на кухне. Печатал что-то на клавиатуре ноутбука, пил крепкий кофе, снимал и надевал очки в тонкой оправе.
В первую неделю после приезда они все собирались вместе за ужином. Виталина обходилась гарниром и салатом, главной задачей было поддержание разговора. Никакого напряжения, но иногда и Таля, и Ксюша думали, что семья у них очень необычная.
Они общались друг с другом как с хорошими знакомыми. Родители никогда не давили авторитетом, не лезли с советами. Возможно, поэтому дочки и выросли такими самостоятельными. В среду вечером они все разговаривали с мамой по видеосвязи. Она хотела прилететь после нового года, либо же наоборот – чтобы семья прилетела к ней в Швецию. В школу сестры Кировы все чаще ходили вместе. Виталина даже не расстраивалась из-за того, что не может послушать музыку. Им резко нашлось, о чем поговорить, и с каждым разом было только приятнее. По дороге они встречались с Санченко, который заставлял их смеяться, если не удачными шутками, то своим позитивом и неловкостью.
Жизнь Тали как-то резко пошла в направлении общения с людьми. Давно знакомыми и совершенно новыми. При этом с Мариной они постепенно отдалялись — Виталина вдруг поняла, что чаще всего инициатором бесед становилась именно Марина,.
Это волновало, но подступаться к ней с каждым днем было все сложнее. Она становилась раздражительной, несла себя манерно и напряженно. Таля понимала, что внутри Марины постепенно рушатся воздушные замки. И не могла помочь. Несколько раз просила Марину немного успокоиться, рассказать честно, что она чувствует. Но Марина теперь хотела выглядеть лучше. Даже перед самой близкой подругой. Неужели Тим так и не поговорил с ней? А стоило ли ему говорить с ней?
Марина изменилась в четверг. Ко всему прочему добавляется какое-то воспаленное ликование. Она по-прежнему вела себя драматично и высокомерно, но как будто чего-то ждала. На пятой перемене они сидят в холле и замечают у входа в школу двух взрослых людей. Их встречает взволнованная Кристина Ржевская, а после все вместе идут на лестницу.

— Это родители ее? — хмурится Виталина, глядя вслед процессии.

— Ага. Директор вызвала. — легко отзывается Марина, делая вид, что пишет домашний конспект.

— А из-за чего? — спрашивает Кирова.

— У нее же блог... — пренебрежительно отзывается Арзамасова, поднимая голову. — Администрация увидела ее видео. И вот. Она же там на территории школы чего только не вытворяет.

Она хотела сказать что-то еще, но в этот момент мимо прошел Романовский с Настей Бураевой, и Марина затихла, надевая на лицо маску безразличия.

В тот момент Кирова не догадалась. Поняла все только в пятницу вечером.
Она собиралась к Тиму домой — он все же позвал их с Оксаной. В ожидании сестры, Таля просматривала новости на сайте их школы. В последнем посте говорилось о том, что наконец выбрали нового Президента. Им стала ученица десятого класса. Марина Арзамасова.

-

Семён выходит из здания их спортивного центра. На соревнования его брать не захотели — предпочли Пашу Краснова. Он был и повыше, и побыстрее. Иногда Сене становилось откровенно грустно. После тренировок все болтали, смеялись, а он всегда оставался в стороне.
Ему нравилось плавать, но совершенно не нравилось постоянно ставить новые рекорды и соперничать с ребятами. А еще на них всегда кричал тренер. Эхо бассейна превращало очередные грубые слова во взрыв. Сеня всегда морщился.
Кричал только папа. И то, кричать на Сеню он начал совсем недавно. А потом перестал разговаривать вовсе.
Сейчас Семён был бы рад даже если бы папа на него кричал. Но просто был рядом. Папа звонил Сене раз в несколько недель. Его голос был усталым, говорили они немного. Папа обещал, что на день рождения свозит Сеню в океанарий, если мама разрешит. А мама обязательно разрешит! Жалко, что ее не получится взять. И Тимку. Он, правда, уже взрослый, но рыбы такие умные и интересные... Ему могло бы понравиться.
Семён покрепче перехватывает ремешок тяжелой спортивной сумки и лезет в карман. Сегодня он должен встретиться с ребятами — отдаст им на выходные сигареты, и может они возьмут его погулять... Гуляли они редко, в эти моменты Сеня мало говорил — больше слушал, зато чувствовал себя частью компании.
Ребята ждали Сеню за зданием спортивного центра, около детской площадки. Еще не дойдя до них, он услышал активные переговоры и... писк. Громкий, испуганный писк. Ускорив шаг, он подходит к троим ребятам и ненадолго слепнет от вспышки на камере телефона.

— Да за лапы возьми... Сука, дергается... — увлеченно руководил Костя, снимая что-то на телефон.

Из рук другого мальчика — Саши — испугано вырывался котенок с грязной мордочкой. Рядом на снегу стояла старая картонная коробка, в которой слышался писк еще одного. Саша удерживал маленький хвостик, пока Леша тщетно пытался воспользоваться зажигалкой — колесико заело. Внутри Семёна все испугано похолодело. Он никогда в жизни так не боялся. Боялся не успеть, боялся не найти сил. Сеня выхватывает из рук мальчика зажигалку, чувствуя, как холодную ладонь обжигает накалившийся корпус.

— Перестаньте! — собственный голос кажется ему каким-то слишком детским.

— Ты че... Бля, съеби... — разносится в потасовке.

Сеня отталкивает Лешу и держащего телефон Костю, а после хватает за запястье Сашу, крепко сжимает, чтобы тот выпустил котенка. Кто-то тянет его за капюшон и бьет в живот. Плотный пуховик немного смягчает удар, но Сеня все равно сгибается, теряя равновесие. Он замечает, что Саша бросил котенка обратно в коробку и чувствует облегчение. Но после его снова тянут к себе и бьют по холодным щекам. С головы слетает шапка.
Сеню слепит вспышка — Костя все еще вел запись на телефон, пока оставшиеся двое не собирались отступать. Не совсем осознано, Семён вспоминает, как брат ставил ему удар. Он тогда легонько бил Тимку по ладони, боясь причинить боль. В этот раз Сеня почти не боится причинить боль Леше. Он попал в крыло носа и костяшками почувствовал, как что-то хрустнуло. В ответ на него налетает Саша, и Сене приходится неловко отступить в сторону. Воспользовавшись моментом, он сильно толкает мальчика в спину, и тот падает в снег.
Семён без промедлений хватает с земли коробку, бросая на землю вместо нее пачку сигарет Кости. Сеня старается идти быстро, но бежать не может — не хочет трясти котят. Он не смотрит назад, до смерти боясь, что ребята догонят. Но они остаются на месте, пытаясь привести в себя Лешу, из носа которого на снег капала кровь. Вспышка на телефоне погасла

-

Романовский решил так: сначала позовет парней, поговорит с ними, а после пусть подойдут девушки. Он, конечно, убеждал себя, что это просто чтобы скрасить напряженный вечер, но на самом деле перспектива увидеть Виталину еще раз была слишком заманчивой. Андрей прийти не смог — Саша заболела, он остался с ней. Правда Сережа позже увидел его в Инстаграм-историях одной из подруг Саши, они были в каком-то баре, но это уже его не касалось.
Они пришли в другую квартиру — не ту, в которой всегда жил Романовский, но вопросов задавать не стали. Тим выглядел удивительно серьезным. Ни Сережа, ни Марк особо ничего не понимали. Просто пили сидр, ожидая.

— Короче, я не знал, как всем сказать, но меня это уже достало немного... — начинает Романовский после недолгой болтовни о разном бреде — новой паре кроссовок и сломавшейся приставке Санченко.

— Я не мог раньше все рассказать, стремно как-то. В общем, родаки, походу, разводятся. Батя начал постоянно срываться еще весной — ну, помните, я тогда в загул жесткий ушел. С матерью конфликтовал, вел себя, как мудила. В конце лета снял нам эту квартиру, понял, видимо, что уже без вариантов...

— И как вы сейчас? — первым спрашивает резко серьезный Марк.

— Я с ним не общаюсь с тех пор вообще.

— А машину как берешь, бабки там... — задумался Сережа.

— Ну, машину почти не беру — в тот раз просто ключи стащил, он уехал на другой куда-то... Деньги переводит, но смысл — раньше он всех репетиторов, врачей, секции находил. Водителем тоже не пользуюсь больше. Вообще не хочу ничего общего с ним иметь.

— А мама как? — понимающе кивает Санченко.

— Работает. Ей вроде нравится, но первые месяцы такая загруженная была, грустная. Она делает вид, что все норм, но понятно, что ей обидно.

— А из-за чего началось все?

Тим открывает рот, но не знает. Он сам задавал себе это вопрос. И каждый раз находил новую точку отсчета. С настоящего дня или с момента своего рождения. Он делает глоток сидра.

— У отца на работе проблемы. Очень большие, вопрос о закрытии, походу. Он на нас начал орать по поводу и без, но мы-то что сделали...

Марк поджимает губы, медленно кивая головой.

— Слушай, у меня типа похожая ситуация была, когда я... Ну... Сидел на... Короче, я же начал, потому что родители тоже жестко ругаться стали. Там реально уже развод был. И тут я еще... Жил только во время приходов...

Марк очень редко говорил о периоде жизни, связанном с веществами. Почти никогда. И ребята не спрашивали — ни разу. Хотя все знали. Это было негласное правило. Тим чувствует поддержку и в плечах становится легче.

— Но они же сейчас вместе. — хмурится Грученко.

— Да, когда я вернулся с клиники, все наладилось. Не знаю, поговорили там наверное, может общее горе. Но сейчас отец вообще поменялся — и со мной в хороших отношениях, и маму любит просто... Вон, мелких взяли.

В прошлом году родители Санченко усыновили двух новорожденных близняшек. Тим видел их пару раз — обе крошечные, но умильные.

— Я правда верю... Нам лучше просто не усугублять. Я потом понял, что когда у родителей проблемы между собой, мы вообще не при чем. Ну реально, это же они выбрали друг друга. Я жестко переживал, и в итоге только больше геморроя добавил.

— Я вообще батю своего не знаю — всю жизнь с бабушкой и мамкой. И все, вроде, норм. — поддерживает Грученко, чувствуя себя немного не в теме.

Тим вздыхает.

— А я наоборот. Мне тогда так отвратительно было. Меня ж поперли из секции по тхэквондо. Не совсем из-за спины, это потом было. Я на соревнованиях лицо одному парню разбил, уже когда победил. Тупо не остановился. Мне так стыдно, я потом постоянно вспоминал...

— Тим, ты ничего не подумай, но у тебя реально есть такое... Ты типа не очень понимаешь, когда нужно остановиться. Даже вон в тот раз, когда мы ездили... — осторожно произносит Санченко и замечает, как лицо Романовского искажает вина.

— Про тот раз... Клянусь, парни, я и подумать не мог. Короче, никто не насиловал девушку Кирилла. Он соврал — Кате просто повышения не давали, хотела, чтобы мы припугнули ее начальника. Я был в шоке, у меня все посыпалось, когда узнал.

Романовский запускает пальцы в волосы, закрывая глаза. Ему кажется, что кожа просто плавится от вины и сожалений. Парни молчат — на лице Сережи глубокое удивление, Марк же просто разочарованно хмурится.

— Ты поэтому просил не общаться Кириллом? — догадывается Санченко.

— Да. Ничего общего с ним больше иметь не хочу.

— Но за тобой же приезжали, ты это как-то решил?

— Я поговорил с теми мужиками и вывел их на Кирилла. Не знаю, смог бы сам ему что-то сделать. Мне кажется, если бы я разбирался, то либо убил бы его, либо вообще поднять руку не смог.

— Слушай, так даже лучше. Ситуация реально ужас, но кто ж ожидал. Ты, Тим, не виноват. Ты всегда за друзей вступался. — непривычно спокойно говорит Сережа.

— Я денег им дал, на лечение того мужика. Он заяву писать не стал. Думал в больнице к нему сгонять, но это уже абсурд какой-то...

— А чего ты раньше не мог сказать? Ну, чего все в себе-то держать... — с грустной улыбкой спрашивает Санченко.

— Вот честно не знаю. Просто было стремно, я сам не понимал, что вообще происходит. — расслабляется Тим.

— А чего поменялось? — легко спрашивает Грученко.

Романовский затихает. Он знает, что поменялось. Знает, кто помог ему. И не скажет. Ни в коем случае.

В этот момент его выручает звук открывающейся входной двери и тихой возни у нее.

— О, это девчонки уже что ли? Рано как-то... — оживляется Сережа.

Но в кухню залетает младший брат Романовского — Сенька. Он держит в руках какую-то коробку. Вьющиеся волосы примялись и взмокли, лицо красное — можно подумать, что от бега, но Тим слишком хорошо знает, как выглядят следы ударов на холодной коже. Романовский сжимает зубы.

— Тима, Тим... Там котята... Мне в ветклинику очень нужно, позвони папе или дяде Саше, пожалуйста. Им плохо . — бесстрашно игнорируя подступающие слезы, выдает Сеня.

— Сень, тише... Мы сами сейчас... Нужно... — растеряно поднимается с места Романовский.

Звонить во второй раз Александру не хотелось, но ради брата придется.

— Тим, подожди, давай я отца попрошу, он сегодня дома. Ключи возьмем или он отвезет. Сень, минуту, я сейчас. — говорит Марк и достает телефон.

Романовский удивленно проводит его взглядом. Марк понял, что Тим не хочет обращаться к отцу и... Внутри все болезненно сжимается. И как Романовский мог так долго считать лучшим другом Кирилла, когда рядом были люди, которые в самом деле его понимают? Придурок.

— Вы тогда езжайте, я-то че... Пойду, наверное. — поднимается Сережа, понимая, что вечер окончен.

-

Оксана набирает номер квартиры. Протяжные гудки, но никто не открывает. Она хмурится, переглядываясь с Талей. Достает замерзшими пальцами телефон, набирает Марка.

— А вы где? — спрашивает она, а потом снова хмурится. — Ну хорошо, мы подождем.

Таля вопросительно приподнимает брови, прикрывая лицо шарфом.

— Они в ветклинике были. Котята какие-то, Марк ничего толком не объяснил. Но уже едут обратно.

-

Когда парни приезжают, всё становится на свои места. Оксана сразу узнает хэтчбэк отца Марка. Припарковавшись, они выходят из машины, но вместе с ними идет какой-то мальчик, прижимающий к себе прикрытую шарфом коробку. Снег часто падает, крупные хлопья сверкают под уличными фонарями. Ксюша пританцовывает от холода.
Романовский выходит последним, хлопая дверцей водительского места. Раскрытое черное пальто потряхивает морозный ветер, взгляд отрешенно отведен в сторону. Приближается, видит Кирову с наполовину замотанным в шарф лицом, и весь немного оживает.
В квартире идет краткий пересказ истории, пока все греются в ожидании доставки пиццы.
Ксюша уютно устроилась в объятиях Марка, впечатлительно бегая взглядом от одного парня к другому. Таля же сидела напротив Тима, гадая, успел ли он поговорить с парнями. История с котятами тронула ее не меньше Ксюши. Все-таки они замечательные. Пусть иногда те еще дураки.
Квартира, все такая же пустая, теперь казалась уютнее. Шум разговор и чайника, мелкая суета пятничного вечера. Таля вызвалась помочь с чаем. Перебирая упаковки, останавливается на банке без наклейки. Просто сухие травы. Снимает её и рассматривает, параллельно спрашивая:

— Ты рассказал?

— Да. Все хорошо прошло. Прям легче стало. — Романовский аккуратно подходит к ней, вынимая из шкафа кружки.

— Вы с Марком молодцы.

Таля улыбается, не смущаясь близости Тима. Она казалась скорее уютной, нежели интимной. В банке продолговатые листья и пожухшие желтые цветы.

— Сенька, на самом деле, молодец. Отбил этих котят у каких-то придурков. А мы... Ну, по-другому никак.

Вот это был Романовский на самом деле. Не посягающий ни на что, заботливый и принимающий хорошие поступки как само собой разумеющееся. Именно таким он хотел быть всегда. И безусловно был бы, не выпади на его долю некоторых неприятностей.

— Это липовый цвет. Я думал, его уже не осталось.

— Вы тоже сушите? — удивляется Таля, приподнимая банку.

— Мама раньше сушила. А у тебя бабушка, да?

— В точку.

В этот момент к ним подходит Марк, пытаясь рассмотреть содержимое кружек.

— Ну обоссаться, спасаем котят и пьём липовый чай. Мы во что превратились вообще?

— Ой, не пизди, — отмахивается Тим.

Чуть позже привезли пиццу и все наконец расселись. Вот только младший брат Романовского ни разу к ним не вышел. А он наверняка голодный, просто стесняется. Таля обнаружила его в коридоре, он сидел на корточках у кошачьей переноски, в которую переложили спящих котят. Сходства с Романовским почти не было. Волосы светлее, кончик носа мягче, лицо круглее. Вероятно, через пару лет он станет таким же рослым, как брат. Только немного более утонченным.
И грустным. На левой щеке Семёна был красноватый след. Он смотрел устало и задумчиво, медленно опуская длинные ресницы.

— Как назовешь? — аккуратно садится рядом Таля.

— Не знаю пока. Мама может не разрешить их оставить. — с робкой печалью отвечает Сеня, пожимая плечами.

— Знаешь... Мы с Ксюшей тут рядышком живем. Если мама не разрешит, можешь их у нас оставить. Будешь приходить проведывать. — пытается немного подбодрить его Кирова.

— Правда? — поднимает голову Сеня, доверчиво заглядывая ей в глаза.

— Конечно. Никто лучше тебя о них не позаботится. Вон, Пончик у тебя какой красивый. — кивает куда-то в сторону Виталина.

— Мне его папа на день рождения подарил. И имя мы вместе придумали. — робко опускает взгляд Сеня, поджимая губы.

— Он, наверное, не будет против еще нескольких маленьких Пончиков. — осторожно произносит Таля.

— Папа с нами не живет. — отвечает мальчик, нежно поглаживая пальчиком по голове одного из котят.

Виталина чувствует себя виноватой. Тим об этом не говорил. Она пытается совладать с раскрывающимся внутри сожалением.

— Ты очень хороший, Семён. Я была бы рада, будь у меня такой братик. — неловко теребит край платья-рубашки Таля.

— Называй меня Сеней, меня так все называют. — немного оживает он, снова встречаясь с девушкой взглядом. — А тебя как зовут?

— Таля. — улыбается она.

— Таня?

— Не совсем. Та-Л-я. Это от Виталины. — терпеливо поясняет Кирова.

— Красивое имя. — задумчиво улыбается Сеня.

— Знаешь, ты постарайся сильно не расстраиваться. С котятами все хорошо будет.

Виталина заглядывает в переноску, улыбаясь.

— Животные ведь все чувствуют, будут тоже грустить... Знаешь, там пиццу привезли, вот Санченко все сейчас слопает... — мягко подталкивает его плечом Таля.

Она поднимается, протягивает ему руку. Сеня хватается за ладонь и встает следом. Обернувшись, Кирова видит стоящего в проходе кухни Романовского. Она покачивает головой, думая, сколько он уже за ними наблюдает.

Сеня проходит вперед, Виталина опускает ладони ему на плечи и идет к кухне.

— Мы пришли, чтобы отобрать у вас всю пиццу! — провозглашает она, чувствуя, как тихо посмеивается мальчик.

-

Марина который раз просматривает пост о себе на сайте школы. Фотография не очень удачная, но это совершенно не главное.
Она ликовала — кто сказал, что месть плоха? Давно пора было внести в жизнь немного справедливости. Марина и на секунду не подумала, что мстить здесь не за что, и на справедливость это всё мало похоже. В своих представлениях, она в первую очередь действовала в интересах школы. Как человек вроде Кристины может быть Президентом? Представлять школу на мероприятиях, действовать от ее имени, организовывать внутришкольную жизнь? Это просто издевательство. Тем более, ораторских навыков у Ржевской было не больше, чем совести.
Пусть занимается своей жизнью, а не вешается на чужих парней. Теперь ей точно будет, о чем заботиться. Не то чтобы Марина интересовалась, но родители Кристины точно были не в восторге.
Она заходит в Инстаграм и первым делом смотрит новую историю Оксаны Кировой. Она снимает поедающего пиццу Марка. На фоне видится Романовский, он стоит в дверном проеме. Марина поджимает губы. Разве нельзя было и ее позвать? Они ведь неплохо общались. Но ладно. Наверное, Марк пришел к Тиму, а Ксюша просто за ними увязалась.

И как можно быть такой приставучей?

-

Тяжелый вечер скрашен. Последнюю неделю многие обсуждали выпускной, эта же тема не обошла и их импровизированное застолье. Ксюша показывала варианты своего платья, парни обсуждали, сколько алкоголя и как пронести.
Таля в шутку соревновалась с Сеней в поедании пиццы, таким образом уговорив потерявшего аппетит мальчика съесть три куска. Сама же она так и не притронулась к еде, лишь незаметно подогнула кончик своего куска, чтобы казалось, что она ела. И на краткую секунду она ощутила давно забытое чувство. Гордость. Сладкое, возвышенное и немного траурное ликование. Она сильнее любой нужды и выше каждой потребности. Она отлично справляется. И скоро будет носить бадлоны без рубашек и без стыда.
Парни ушли на балкон курить, Сеня вернулся ненадолго к котятам. Оксана весь вечер посматривала на Талю с особым интересом, но вопрос не формулировала. Приглашение сюда она получила через Виталину, а не через Марка.

— Вы теперь типа общаетесь с Романовским?

Она думала, что задала вопрос непринужденно.

— Наверное. Мы пару раз пересекались по всякой мелочи, — спокойно пожимает плечами Таля.

Чай в кружках уже остыл. Она смотрела на бледные лепестки, плавающие на поверхности.

— Он тебе не нравится?

Примечательно, что Ксюша задала вопрос именно так. Она не спросила «Он тебе нравится?». Значит, решила, что скорее нет, чем да.

— Слушай, я как-то не измеряю это такими категориями. Но он не плохой, мне кажется мы могли бы подружиться.

Оксана взяла ещё один кусочек пиццы и кивнула.

— Ну да, спасает котят, читает Замятина, очень в твоем вкусе, — она прикрыла рот пережевывая, — Не знаю правда, с каких это пор он всем этим занимается...

А в это время на балконе шел разговор, который разбил бы весь образ нового, благородного и очаровательного рыцаря-Романовского. Марк прислонился к окну, чувствовал, как снег то и дело попадал за край футболки. Тим стоял напротив, курил медленно и не пытался завести разговор. Ему казалось, что на сегодня слов достаточно.

— Короче, я не хочу сильно доебывать, но ты вроде сам сегодня начал всю эту откровенную тему. Есть вопрос.

— Валяй, — слишком просто ответил Тим.

Марк залез в задний карман, нащупывая телефон. Другой рукой сбросил пепел с сигареты за окно.

— У вас что по итогу с Савицкой?

Тихий смех Тима больше походил на кашель.

— Ты уже второй человек, который спрашивает об этом за последние дни. Она что-то говорила или я чет не понимаю? — искренне удивился он.

— От Вики я ничего не слышал, просто у меня на телефоне... Ща...

Он открыл альбом с недавно удаленным и передал телефон Романовскому. Тим листал фотографии с отстраненным интересом и ради приличия понимающе поджал губы. Хотя сам не совсем понимал.

— Я бы на твоем месте с концами это удалил. Она напилась, хуй знает, кто додумался в таком состоянии её фоткать.

Марк непонимающе проморгался.

— Но ты там типо с ней, и это не очень ок. Она может и вела себя не круто, но нормальный пацан просто оставил бы её в покое и не трогал.

Тим остановил руку с сигаретой у рта и сдавленно вздохнул.

— Ну так и есть. Я типа не так сделал?

— На ней твоя рубашка, и ты с ней, не строй придурка.

Романовский сжал зубы, всматриваясь в фотографии. А потом двумя пальцами приблизил изображение.

— Что видишь?

Марк не заробел. Если Тим решит ударить его за эти вопросы, то такой друг ему не нужен. И друг, который нормально смотрит на такое отношение к девушкам, тоже.

— Рука.

— Какая рука?

— Тим, ну хуй знает. Мужская. Твоя. Левая.

— Левая, — строго подчеркивает он.

А потом поднимает свою руку.

— Твою мать... — Марк закрывает лицо ладонями, — Братан прости, я вообще не подумал.

Вся левая рука Романовского, включая тыльную сторону ладони, класса с десятого забита огромной татуировкой. Учителя ругали его за это столько раз, что не вспомнить было полным провалом. Марк даже покраснел.

— Я хорошо помню. Да, Вика ко мне лезла. Да, кто-то фоткал. Но я бы нахуй ни за что не стал пользоваться её состоянием, лапать и вот это всё. Даже не из-за братьев, это по факту пиздец. Она была вообще в незменозе, упала на стол, облилась. Я отдал ей рубашку и съебал спать к Грученко. С ней подружка её осталась, Маша, я типа попросил уложить её где-нибудь и всё.

Марк шумно выдохнул, качая головой от стыда.

— Ну, походу, она и фоткала. Бля, просто прости, я отвечаю...

— Забили, — отмахнулся Тим.

Когда пришло время собираться домой, Марк вызвался проводить обеих. Они вышли в прихожую, в этот момент из комнаты Романовского выполз сонный Пончик и стал настороженно принюхиваться. Виталина почесала кота за ухом. А когда выпрямилась, чтобы взять пальто, оно уже было в руках Романовского.
Все они сегодня устали, скорее морально. И все же, Тиму не хотелось, чтобы вечер кончался. Внутри что-то безвозвратно сжалось, когда он увидел, как Таля успокаивает Сеню. Он бы так не смог. Не сейчас. Но обязательно научится. У него замечательный брат. Да, он боится причинить ему вред, сказать что-то лишнее. Но у Романовского есть мозг. Кажется. И если он будет думать и стараться, ничего плохого не случится.
Он поддержал пальто, помогая Кировой надеть его. А после оставил руки на ее плечах, когда Таля мягко подалась назад. Они наблюдали за суетящимися в прихожей Марком и Окс. Тим опустил подбородок на её затылок, осторожно касаясь губами ее волос.

— Спасибо тебе. — прошептал он, чувствуя легкий аромат ее парфюма.

За что он благодарил? Романовский уже сбился со счета. За все. Вероятно, ничего не вышло бы, не случись Кировой в его жизни. Эта сладкая легкость не образовалась бы внутри. Он бы не справился с предательством, погряз бы в пучине жалости к себе и неприятия мира, катился бы ко дну все быстрее. Тим не нашел бы выхода, не веди она его за руку. Таля пальчиками накрыла его ладонь, слегка сжимая, а после ушла вместе со всеми, помахав на прощание Сеньке. Когда дверь закрылась, Романовский обернулся к брату.

— Тим, а Таля твоя девушка? — без смущения спросил уставший Сеня.

— Нет.

— Тогда ты дурачок. — со знанием дела выдал он.

— Знаю. — выдохнул Романовский.