Глава 9.
Примечания:
Автор выступает строго против ненависти на национальной почве. Описанные в работе события не несут цели ущемить или выставить в дурном свете людей любой национальности. Данная ситуация не является общепринятой нормой. Оценивайте людей по их поступкам.
*Настоятельно рекомендую при прочтении слушать указанные в тексте песни
Понедельник.
Мама готовит завтрак. Вернее, к моменту, когда Вика спускается, он уже готов. Мама просыпается рано. Собирает густые, давно не крашенные волосы. Одевается — мягкая вязаная кофточка на пуговицах и плотная юбка. И зачем выряжаться, если все равно весь день дома сидит?
Савицкая и сама просыпается рано — иногда, если есть настроение, занимается йогой и вдохновленно попивает воду. Но чаще едва вытаскивает себя из постели, направляясь в ванную на этаже. Этой пользовались только она и мама.
Кто бы знал, как иногда хотелось просто надеть спортивный костюм, собрать волосы и не думать ни о чем. Но подобное Виктория не могла даже представить. Она каждое утро становится под теплую воду, избавляется от любого намека на волосы по всему телу, с тщетными надеждами наносит маски. После делает укладку, сегодня без всякой охоты начесывая волосы, чтобы хвост казался объёмнее.
Далее спускается к завтраку — здоровается с братом, отцом и дядей. Иногда у них остаются ночевать дети дяди. Иногда приезжает бабушка. Иногда всё вместе, помноженное на два.
Дом принадлежал дяде Гасану. Всё здесь, включая Вику и ее родителей, принадлежало ему. Времена, когда это ощущалось, прошли. Теперь это была обыденность, иного исхода просто не существовало. Вика завтракает, зная, что лучше не доставать телефон и не вступать в беседы. Ждет, когда дядя соберется и уедет на работу. А после возвращается в ванную, чтобы нанести макияж.
Подруга Маша чаще положенного спрашивала Вику, не тяжело ли ей так жить. И спрашивала так осторожно, намеренно отстраненно. Но правда была в том, что уклад жизни Виктории мог показаться необычным и неправильным только тем, кто привык к иным правилам рутины. Традиции и нормы есть в каждой семье. У них были такие.
Дядя Гасан не разрешал краситься, кроме выходов на праздники. Но Вика и здесь нашла лазейку — собиралась она после его отъезда. На случай, если со школы ее забирает дядя, в сумке всегда было средство для снятия макияжа и запасная одежда.
Это было обыденно. Хочешь иметь статус — борись за него. Жаль только, что бороться приходится с собственной семьей. Сегодня в школу ее отвозит Даниз. Брату ко второй паре, так что проблем быть не должно. И отец, и брат видели махинации Виктории. Но никто не сообщал дяде, за что она была безмерно благодарна.
Даниз уже ждет в машине. Вообще-то в паспорте значится «Денис», но дядя еще с детства начал называть мальчика именем их народности. Для имени Виктории аналога не существовало. И почему родители дали им русские имена? Почему не могли сменить фамилию? Да, долго. Но тогда дядя Гасан был бы доволен. И это учитывая, что все родственники и знакомые и так называют их фамилией дяди.
В машине она надевает наушники и удаляется в свой пустой мир, где остаётся лишь сладкий голос какого-то певца, что посвящает очередной трек настоящей любви.
Могла ли в Савицкой зародиться настоящая любовь? В каждой строчке Вика чувствует себя, но по факту... Она была социальной пустышкой. Каждый ее день — плацебо. Из школы скорее домой — чтобы перестать выгибать при ходьбе спину и манерно поджимать губы. Из дома в школу — чтобы не слушать тихие указания и не чувствовать себя под давлением. И нигде ей не станет полностью и без остатка хорошо. Это не место, и не время.
Но Виктория этого не знает. Ее никогда не просили думать. Когда приходилось, то удавалось, конечно, отменно. Она находила выходы из неожиданных ситуаций, преодолевала ограничения. Но никогда не подумала бы о том, что можно, например, уехать от семьи. Она не знала, что так можно.
— Привет, — обнимает ее при встрече Маша, склоняясь на своих каблуках. — Сегодня в кальянную?
— Да, давай, устала уже дома, — Вика окинула безразличным взглядом одноклассниц в гардеробе, переобуваясь в кожаные туфли на шпильке.
— А че родителям скажешь? — тихо спрашивает Маша.
— Что у репета по общаге, — пожимает плечами Вика, отбрасывая за спину собранные волосы.
Вике не давались какие-то отдельные предметы. На всех уроках она одинаково часто отвлекалась — поговорить с Машей, проверить ленту в социальных сетях... Было чем заняться. Поступление впереди не обещало нового, давно понятно, что это ничего не изменит. Родственники настаивали, чтобы она пошла в медицинский, но Вика ни за что не смогла бы сдать химию с биологией, пусть даже поселится у репетиторов. В итоге выбор пал на профильную математику и обществознание. Пойдет на логопеда или еще куда-нибудь. Какая, собственно, разница?
Это была предпоследняя неделя перед зимними каникулами. Билеты в Турцию уже куплены, отель оплачен. С горем пополам выходят оценки за семестр. И все не так плохо.
Вика сидит в столовой, по привычке втягивая живот и прогибаясь в пояснице, чтобы никому не пришло в голову, что фигура у нее есть только на фото. К ним за стол подсаживается компания Санченко — Вика не горела желанием общаться с ними, но где Санченко, там и Романовский, а он...
Свободная темно-серая футболка, поверх отлично сидит черный пиджак. На тыльной стороне левой ладони часть татуировки. Вика часто рассматривала ее на физкультуре. Выглядело невероятно. Как и легкая щетина. Да даже странная ссадина на носу ему шла. Савицкая не готова была поверить в то, что этот парень не будет ее. Иногда она представляла себя вместе с Романовским, только тогда будущее могло ей нравиться. Скрывались бы от ее семьи, при этом были бы самой красивой парой школы. Хотя бы пару месяцев Вика имела то, что хотела. Дальше, конечно, вряд ли. Родители никогда не примут русского парня.
Замуж выйдет по любви. Ну, не будут же родные люди настолько ее ограничивать. Не в средневековье живут. Родители часто говорили, что дядя делает все ради ее безопасности и чести. Оберегает. Почему Вика все же решала ослушаться раз за разом? Потому что это не сработало. Потому что однажды дядя уже не смог её уберечь.
До лета восьмого класса она не была ангелом, нет. Но слушалась — волосы заплетала, макияж только по праздникам, одевалась совершенно обычно. И не сберегло это ни капли. Но Вика не думает. Не вспоминает. У нее все хорошо. Она красивая, стройная, ей завидуют. А с таким парнем, как Тим, никто не сможет причинить ей вреда...
После школы они с Машей пешком добираются до кальянной в их районе. Там никогда не спрашивали паспорт, Вика нравилась кальянщику, так что все было отлично. Они болтали с Машей о парнях, Вика показывала фото платья, которое хотела надеть на выпускной, делала вид, что ей нравится платье Маши. Снимали истории в Инстаграм — с фильтрами, выпуская дым прямо в камеру. И все думают, какие они свободные. Какие они классные и красивые. Как много они могут. И пусть так.
Домой она возвращается к семи, смыв в туалете кальянной макияж и переодевшись. Дяди дома еще нет — его тяжелая дубленка не висит на вешалке при входе. Вика удрученно выдыхает, понимая, что сегодня еще делать домашнюю работу. Ничего не хочется.
— Виктория, подойди, — доносится с кухни голос отца, когда она проходит мимо.
Ничего не подозревая, Савицкая все же немного опасливо оглядывает комнату. Отец сидел за столом, сложив перед собой руки. На одной из них блестят широкие часы. Мать вытирала пыль с подоконника, делая вид, что ей нет дела до происходящего.
— Ты где была? — строго смотрит ей в глаза отец.
— У репетитора. — просто отвечает Вика, чувствуя слабость в ногах.
— Правда? А что ж она нам тогда звонила... Говорит, за две недели один раз пришла. — ловит ее отец, сохраняя спокойное выражение на лице.
— Ты скажи спасибо, что репетитору отца телефон дали, а не Гасана... — подрагивает от волнения и возмущения голос матери, когда она оборачивается.
— Я... Я у Маши была, ее парень бросил, не хочу одну оставлять. — виновато опускает взгляд Вика.
Отец вздыхает, мучаясь от собственного бессилия. Не умел он проводить эти воспитательные беседы. Будь в нем хоть немного силы, он не зависел бы от брата, не позволял бы помыкать своей семьей. Но с самого рождения он был ошибкой. Единственное неизменное напоминание о матери. Последствие ее бунта и неуважения. Так он и ощущал себя всю жизнь. Ни новое имя — семья отказывалась называть его Михаилом, — ни единая другая вещь не искореняли из него постоянной вины за свое появление.
Теперь дочь его. Молодая еще, пусть погуляет. Нехорошо это, но Гасан иногда перегибает. Не Михаилу лезть в это. Но пусть тогда Вика хотя бы не попадается, иначе опять осуждение на ее отца. Сам не воспитал, сам не заработал, сам не углядел.
Вика видит, как мать качает головой, сжимая в натруженных руках грязную тряпку, а после уходит к себе. Выдыхает. На всякий случай удаляет истории из Инстаграма — те всегда были скрыты от родственников, но все же. Прежде лишь замечает, что Романовский так их и не посмотрел.
Вторник.
Душ. Укладка. Маска для лица. Тихий завтрак. Бездвижные тяжелые надбровные дуги дяди. Морщинки приближающейся мирной старости на оливковой коже мамы. Брат даже не спускается — ему разрешают ходить на учебу так, как он сам решит. В школу ее везет отец. Вика хотела бы отучиться на права. Но водить ей дядя не разрешит — разговор уже был.
Она занимается на физкультуре, не забывая как можно выгоднее держать фигуру, чтобы облегающие лосины подчеркивали все, что нужно. Вика чувствует на себе взгляд и поворачивается к стороне зала, где мальчики занимались со своим тренером. Думает, что это Тим, но тот сдает зачет по прессу, без всякого труда выполняя сверх нормы. Сталкивается взглядом с учителем мальчиков — Василий Николаевич. Низкорослый, плотного телосложения, лысоват. Савицкая нервно ведет плечом.
— О, корова пошла. — туповато посмеивается рядом Маша, манерно складывая руки на груди и указывая на их одноклассницу, собирающуюся сдавать норматив по подтягиваниям. — Хоть бы перекладину не сломала.
— Так, тихо там. — рявкает их учительница по физкультуре Светлана Ивановна.
После физкультуры они заливают дезодорантом все, что можно, поправляют макияж и выходят. Маша — необязательно, но хорошо. Пусть рядом. Туда всегда можно повернуться и ненадолго спрятаться от мира. Увидеть то отражение себя, которое устраивает.
Она собирается пройти мимо Романовского, который разговаривает с какой-то девчонкой. В глаза бросались уродливые стрелки с проплешинами и выжженные волосы непонятного оттенка. Очередная десятиклассница. Тим отходит от нее, когда с ними ровняется Вика. Савицкая замечает разочарование на лице девочки, которая, видимо, хотела сказать что-то еще.
— Пипец. — намеренно громко произносит она, после заливаясь презрительным смехом.
Так было проще. Кому-то хуже, чем ей. Значит, ей хорошо. Значит, у нее есть повод для радости. И жизнь имеет смысл. Вика покачивает бедрами, ненадолго забывая о том, что жизнь отвратительна и сложна. Она — другая. Она — лучше.
Среда.
Душ. Плетет косы. Распаковывает новые колготки. За завтраком дяди нет — уехал раньше. Отец пьет кофе в зале. Они сидят с матерью. Вика решает воспользоваться моментом.
— Мам, у нас в следующую пятницу дискотека, — начинает она.
— Во сколько? — понимающе спрашивает она.
— В семь начало.
— Не пустит. — печально качает головой мама, а после задумчиво отводит взгляд. — Скажем, что ты к тете Диле поехала, Рустамчика проведать, она же недавно родила.
Вика обнимает маму, вдыхая тяжелый пряный аромат ее парфюма. Чувствует, как по щеке скользят ее жесткие волосы с не закрашенной проседью. Мама ласково сжимает ее плечо. И будто не дышит.
— Сделай нам ещё кофе пойди.
Снова физкультура. Перед уроком Вика заходит в медпункт, чтобы взять освобождение. Их медсестра давала его всем девочкам, в итоге в графе освобождений каждой можно было просмотреть ее цикл. Но так было лучше — живот болел неистово, а Вика еще и надела чрезмерно узкие джинсы, которые все перетягивали.
Сегодня их учительницы по физкультуре не было, урок у всего класса вел учитель мальчиков. После построения он подходит к нескольким ребятам, у которых не было формы.
— Ну вы ж пацаны, ну чё не побегаете, переломитесь?
Еще несколько девочек показывают освобождения, некоторые просто решили не заниматься без учителя. Когда он подходит к Вике, лицо искажает надменная гримаса.
— Еще одна без формы. — он подносит журнал, начиная что-то писать.
— У меня освобождение. — Вика протягивает дневник.
Скривившись, Василий Николаевич забирает его и долго вглядывается в запись, а после бросает дневник на скамейку.
— Понятно все. Ставлю два. — выплевывает он, вновь принимаясь за журнал.
— Но у меня же из медпункта освобождение. — возмущается Вика, удивленно хмурясь.
— Знаю я, как вам эти освобождения пишут. Все вы можете заниматься, не умираете же. — со знанием дела отвечает Василий Николаевич, бегло оглядывая Вику.
— Да почему вы только мне ставите? Ставьте всем тогда. — заливается беспомощным гневом Савицкая.
— Ты давай не выступай тут. Друзьям своим черномазым указывать будешь, а мне не надо, поняла? — переходит на крик учитель, впиваясь в нее взглядом широко распахнутых светлых глаз.
Вика потеряла дар речи от унижения и непонимания. Ее плечи начинают подрагивать. Она открывает рот, чтобы возразить, но мужчина ее перебивает.
— Ты к завучу пойти хочешь? Давай, будешь там ей свои освобождения пихать.
На его восклицания уже обернулся весь класс. Вика обхватила пальцами колени, загнанно глядя на него снизу вверх.
— От этого, — он широко указывает на дневник. — не умирал еще никто. Все занимаются! А ты не особенная... Понаедут, начнут свои права тут качать...
После этого учитель удаляется. Вика весь урок сидит, словно в воду опущенная.
-
— Я не знаю, чего он так на тебя взъелся... Мне кажется, можно смело идти к директору. — с каким-то чересчур революционным настроем громко говорит Маша, сидя в машине.
Сегодня Вику забирал брат, вместе с ней домой ехала и Маша, чтобы после пойти к репетитору.
— Ага, и что я ей скажу? Не будет она ни с чем разбираться... — понижает голос Савицкая, но Даниз все же слышит.
— А с чем разбираться? — он слегка поворачивает голову к заднему сидению.
Маша затихает — она вообще относилась к семье Вики с каким-то опасением, даже здоровалась едва подавая голос.
— Физрук наорал, что я без формы была. Но у меня справка... — пытается не вдаваться в подробности Вика.
— И что орал? — сжимает пальцами руль брат.
— Да как обычно... Правда, начал на личности переходить. Плевать, уже чего сделаешь-то. — отмахивается Савицкая.
— Это не тот, который тебя с температурой бегать заставил? — вспоминает Даниз.
— Тот. — вместо Вики отвечает осмелевшая Маша.
Савицкая поджимает губы. Она не любила делиться проблемами, потому что семья всегда решала их чересчур основательно. Вика бросает на подругу предупреждающий взгляд, но Даниз больше ничего не спрашивает, переключая свое внимание на дорогу. Ну, ей так казалось.
Волновала ли эта ситуация Викторию? В той степени, в которой это было разумно. Всю жизнь она сталкивалась с разным идиотизмом в своем отношении. В детстве многие насмехались над ее лишним весом, в подростковом возрасте все критиковали ее густые брови, которые родители не разрешали выщипывать. Зато сейчас каждая стерва в школе рисует себе пышные оформленные брови по полчаса и проводит месяцы в спортзале, чтобы получить хотя бы примерно такие же формы, которыми обладала Савицкая. Любой недостаток можно превратить в культ, и в этом она преуспела.
Сейчас про нее боялись пошучивать. Ни дружеских подколок, ничего. Вика выставила свои границы и обороняла их, как умела. Все боятся ее братьев, не зная, что в сущности вся ее семья – люди совершенно спокойные и интеллигентные, и только сама Савицкая опасается их, просто потому, что не хочет разочаровывать.
И именно поэтому в четверг днем, когда Савицкая спокойно списывала контрольную по русскому языку, ее сердце практически остановилось. Перед открытым в телефоне планом сочинения возникло уведомление — сообщение от брата.
« Мы с дядей едем в школу».
Ни просить остановиться, ни спрашивать что-то смысла не имело. Вика сама все знала. Она лишь вылетает из кабинета русского, а после судорожно сдирает с лица макияж в туалете. Савицкая не любила конфликты — вот уж ирония. Она сама никогда не вступала в открытые споры, все ссоры проходили пассивно, а жалить презрением она могла лишь тех, кто слабее. Виктория не переносила агрессию. Боялась криков, боялась боли. Просто боялась.
Переодеваясь в скромные брюки и свитер, она ощущала, как в сумасшествии дрожало ее тело. Красивое, выточенное тело девушки, которая обязана быть сильной и уверенной в себе. Она побледнела, сжимая пальцами с аккуратным маникюром край раковины.
-
Маша входит в спортивный зал, минуя стайку десятиклассниц. В телефоне одной из них она замечает открытый профиль Романовского в Инстаграм. Да уж. Она спокойно проходит к тренерской, чтобы сообщить о своем отсутствии — с последних уроков придется уйти из-за посещения поликлиники.
Но приходится остановиться. Из-за приоткрытой двери слышится голос, отчасти знакомый, с сильным акцентом.
— ... я с вами разбираться не хочу. Есть смысл идти к директору. Такое поведение для учителя непозволительно.
В узкой щелке Маша видит искаженное сдержанным гневом и презрением лицо Василия Николаевича, немного дальше был виден кусочек плеча в дубленке. Это был дядя Вики. Вот почему она так тихо сидит в классе. И переоделась еще.
Но дядя Гасан не кричал. Полный достоинства, он сдерживал любые чувства, излагал претензию кратко, даже с каким-то относительным уважением. А учитель физкультуры лишь возмущенно пыжился, не понимая истоков своего гнева, но позволяя ему поглотить свое безвольное внутреннее.
-
Чаще всего завтрак готовит бабушка. Ее утро начинается в то время, когда Сережа ложится спать. Бабушка готовит толстые блины, жарит остающуюся сыроватой картошку с луком, перевязывает старый халат с мелким цветочным узором.
— Пожер бы хоть нормально, вон — глиста уже какая-то... — косноязычно ворчит бабуля, с трудом переступая по скрипящему полу старой кухни.
Обои у потолка отходили, вытяжка глухо шумела, старый телевизор с помехами передавал новости — вчера выпустили одного из политзаключенных. Народ ликовал, в его поддержку устроили неплохой бунт в социальных сетях.
— Да я ем, ба. — бурчит в ответ Сережа, открывая в телефоне YouTube, чтобы не забивать себе голову новостями. — Мама ушла уже?
— А как же, ускакала с рання еще. — бабушка ставит на стол кружку с чаем.
— Она деньги не оставила? — не отвлекается от телефона Грученко.
— Та шо-то клала в прихожей. — она продолжает накрывать на стол. — А тебе на что?
— Студию оплатить, — нехотя отвечает парень.
— А, танцульки-то твои... — пренебрежительно отзывается бабушка.
Тан-цуль-ки.
Бабушка не одобряла ничего. В прошлом — заместитель директора мясокомбината, в душе — женщина незатейливой организации, в мыслях — сожаление и непонимание в окружении тонны мутных образов прожитой жизни. Она любила маслянистый тяжелый аромат старых духов. И это единственное, к чему она была способна выразить свою любовь.
Ее дочь забеременела на последнем курсе университета от женатого мужчины. Отца Сережа никогда не видел, знал только, что тот живет в Харькове. Бабушка водила маленького Сережу на бальные танцы, штопала его растянутые колготки, поила горькими сиропами от кашля. И ни разу не сказала, что любит, пусть в самом деле света не представляла без внука.
Вставала до рассвета, чтобы собрать портфель, сделать поделку в школу, приготовить свежую кашу и не говорила. Проводила ночи у постели, пытаясь сбить температуру, и не говорила. Заботливо затягивала шарф и не говорила.
Но много говорила о самом Сереже — как глупо тот одевается, что пора браться за ум, что математика — царица наук, что лучше бы, как покойный дед, пошел в инженеры... И главное — что тан-цуль-ки это даже не увлечение. Глупость.
— У нас концерт отчетный в январе... Не придешь? — выключает телефон Сережа, потупив взгляд.
— А чего я там не видела-то... Только кости зря растрясу. — бабушка утерла салфеткой тонкие губы в обрамлении морщинок, а после принялась той же салфеткой стряхивать крошки со стола. — Нет бы как все мальчики, в серьезный спорт. Оделся бы хоть нормально.
Бабушка не глядя кивнула на его красную толстовку с изображением семейства Симпсонов. Грученко любил эту толстовку, да и мультсериал всегда смотрел — в детстве, правда, в тайне, потому что шел поздно. Он медленно обводит взглядом кухонный стол, не понимая, почему слова бабушки не могут быть хотя бы отчасти такими же теплыми, как ее сырники.
— То-то у тебя девочки нема... Вот носил бы рубашечки, я бы погладила, так нет... — продолжает женщина, беседуя уже скорее сама с собой.
— Мне в школу пора, ба, спасибо. — слегка резковато отзывается Грученко, поднимаясь с места.
Будто он сам не знал. Сережа просто не умел так, как умел, например, Романовский. Грученко жизненно необходимо, чтобы все было на поверхности. Чтобы ярко — он ведь считал себя позитивным и энергичным. Чтобы всегда шутить. Чтобы двигаться. Иногда ему хотелось жить в танце. В движении, которое говорит все. В жестах, которые выразят тебя. Ну, или хотя бы просто жить.
Он никогда не понимал, нравится ли девочкам. И нравятся ли девочки ему. На танцах его окружали вниманием, но он был единственным парнем в команде, чего еще ожидать. А в остальном, Сережа был слеп. Это нарушила только Кирова — ему просто захотелось.
Виталина была очень характерной в своих проявлениях, он не путался в ней. И почему-то казалось, что если его примет такая девушка, то он все делает правильно. То ему не нужно меняться. Кто-нибудь обязательно должен был полюбить Грученко. Он ведь не плохой...
У подъезда ждет Настя, снег заставляет сиять голографическую расцветку ее пуховика. Бураева обнимает его при встрече, широко улыбаясь. Тонкие губы кажутся надрезами на коже из-за матовой красной помады. Под бровями широкие желтые полосы.
Сережа не замечает взволнованного внимания в ее взгляде. Так же, как не замечает, что макияж ее в тех же тонах, что его любимая толстовка.
-
Последние две недели семестра проходят в тумане. Тим подолгу засиживается в школе, сдает долги. Дома же готовится сдавать долги. Эти две недели он... Пытался.
Во-первых, нашел репетиторов. Для поступления ему все еще нужна физика и профильная математика. С нового года начнет заниматься, нагнать точно удастся. А в соседних вкладках с объявлениями репетиторов были объявления психотерапевтов. Их Тим просматривал без охоты, пока просто привыкая. Читал отзывы, но так и не смог придумать, с какими вопросами звонить.
Во-вторых, поговорил с Сеней. Утром после появления в их доме котят, он прямо спросил брата, после чего услышал историю, которая сняла весь груз с плеч. Мелкий не курил. Мелкий просто хотел подружиться. И Тим даже смог выдать нечто похожее на наставление. Поразмышлял о настоящей дружбе. В общем, все стало проще. Сам Семён стал чаще говорить с Тимом, и это было... Приятно. И немного волнительно.
И в-третьих, Романовский пытался оставить в покое Талю. Он много думал о ней. И это совершенно не помогало. Поэтому он начал думать о Виталине только вместе с Сережей, а эти мысли по определению не приносили удовольствия. В школе Кирова появлялась редко — Тим замечал. Оксана сказала, что сестра носится с какой-то своей выставкой в музее, а Романовский твердо решил не лезть. Смотрел на нее, сжимал кулаки, тяжело выдыхал и молчал.
Дал слабину всего раз — он пришел домой к Кировым. Дело было в том, что Пончик не особо желал принимать новых сородичей. Переборов себя, Сеня решил воспользоваться предложением Тали. Но в тот день Виталины дома не было — осталась у бабушки.
Романовский снова начал ходить в зал. На краткие мгновения ему казалось, что с потом и силами выходила и задумчивая тоска по ней. Но чем больше он отнимал у себя Кирову, тем сильнее она проникала внутрь. К идиотскому восхищению и нежности примешивалось и влечение. Это был своего рода рекорд — чаще Тима вело лишь желание в отношении девушек. Он слишком поздно подумал о том, как это — целовать ее. И слишком вольно позволял себе мысли о большем. И тогда оставалось лишь насильно раскрывать глаза и делать еще два подхода в зале. И писать еще один реферат. И ненавидеть.
А сегодня последний день — пятница. 27 декабря. Вечером дискотека. А потом каникулы. Никогда еще он не желал остаться в школе так сильно, потому что...
Мимо проходит Виталина, увлеченно рассказывая о чем-то подруге. Романовский задерживает взгляд на аккуратной тонкой шее, обнаженной собранными на затылке волосами.
-
А Таля неумышленно. Причин была сотня. Но главная — у нее всегда была своя жизнь.
Выставку переносили на начало января, прямо после праздников. Пусть в музее она была на волонтерских основаниях, работы хватало. Не только поверхностной — вроде перестановок и помощи в уборке. Разработка программы экскурсий, расположения экспонатов. Сделать это интересно, открыть для посетителей все восхитительное и уникальное, что она знала — это было по-настоящему важно.
На выходных Тале удалось свозить бабушку в музей. Она смотрела на Веру Иосифовну в окружении слегка обновленной обстановки музея и изумлялась тому, сколько времени прошло. Та же бабушка, тот же музей, но десяток лет беспощадно брал свое. Виталина впервые задумалась о том, что будет, если вдруг бабушки не станет. И не позволила себе развить это опасение. Ни в коем случае.
Оставалось просто смотреть на улыбки старых музейных сотрудников, слушать истории, щуриться от приглушенного мягкого света в помещении для персонала и быть счастливой.
Марина волновала ее все сильнее. Виталина мечтала, чтобы у нее появилась возможность хотя бы минимально помочь ей.
Она осознала, что такая возможность есть, совсем неожиданно. У них с Арзамасовой была традиция — перед новым годом они всегда наряжали елку в чьем-нибудь доме вместе. В этом году собраться вышло только дома у Кировых — мама Марины приезжала в конце недели и хотела нарядить елку вместе с дочкой.
Включив на фоне подборку клипов с рождественской и новогодней тематикой, они методично перебирали игрушки, после украшая лучшими искусственное дерево. С Марины в тот день будто слегка спала эта пелена воспаленной самозащиты. Она собрала волосы в хвост, глубоко вздыхала и улыбалась — широко и устало.
— Я просто знаю, Таль, просто верю... Ну столько красивых историй существует в мире, ну почему у меня не может быть такой же? Мне нравится не только Тима, я сама себе нравлюсь, когда представляю себя рядом с ним.
Они пили сладкое какао, сидя на диване в гостиной. Арзамасова опустила плечи, задумчиво глядя на сменяющиеся картинки в экране телевизора.
— Но так ведь быть не должно, Марин, ты же полноценная личность. — понимающе отвечает Кирова.
— Знаю. — просто отзывается она. И это что-то ломает.
Виталина надеялась, что Марина правда знает. Но в Марине заботливо и неуклонно росло чувство, делающее ее слепой и отважной. Это всегда страшно.
— Мне так хорошо. Я просто знаю, что он есть. Я вспоминаю о нем, мне жить хочется. Мое будущее не будет хорошим, давай честно, но если я представляю, что там будет он... Я хочу рискнуть. Я не знаю, чем я руководствуюсь. Я просто верю. Фантазирую. Сравниваю. Мне кажется, что рядом с ним, я — лучшая версия себя. Что все, что обижало меня в этом мире, уходит. Неважным становится.
Марина ненадолго замирает, глотая жгучие слезы и набухающую печаль.
— Все поменялось. Я будто на жизнь с нового ракурса посмотрела. Та ситуация переубедила меня. Хорошо жить, если ты интересная и тебя уважают, и если тебе здорово с собой, но так не у всех, Виталин. Я мечтала быть такой, как ты. И только после того, как я понравилась Тиме какая есть, эти мечты пропали. Я понимаю, как это выглядит. Но я не переживу, если будет по-другому.
Виталина молчала. Сожалела. Осознавала. Боялась. Влюблялась в беззащитность и искренность. И понимала, что ни за что не разобьет сердце этой девочки. Не потому, что она — ее лучшая подруга. Не потому, что сама Таля может совладать с собственными чувствами. А потому что чувства Марины, при всей своей относительности и наивности, были честными и правдивыми без остатка.
Проблемой было лишь то, что отказаться от Романовского не было просто. А Кирова отлично умела отказываться — от еды, от сна, от общества. А от Тима сложно. Уходила с головой в дела, пыталась жить, но понимала, что перемена уже произошла.
Она все еще не могла представить себя с ним. Просто не позволяла себе этого. Мешали лишь редкие вспышки — тепло от затылка к кончикам пальцев. Как сжимал ее плечи, как губами коснулся волос. Как смотрел и говорил. То, чем был Романовский, волновало ее.
Помочь могло лишь исключение. И это выходило. Таля почти сама поверила в то, что такой исход возможен. Пока в доме не появились котята.
— О, все-таки у нас будут? — без особого удивления сказала тогда Виталина.
— Ага, Пончик не вынес конкуренции. — ответила Ксюша, ласково поглаживая по спинке белого котенка с коричневыми пятнами.
— Знаешь, я назову этого Марком, ну вылитый же. — она с улыбкой касается уха котенка, который начал охотиться за шнурком на толстовке.
Виталина присаживается рядом, глядя на спящего в лежанке серого котенка — этот был чуть более спокойным и пушистым.
— А своего как назовешь — Сережа или Тим? — лукаво поглядывает на сестру Оксана.
— Ксюша, — предупредительно выдает Таля, но сестра не убавляет неуместного интереса.
— Мне кажется, он больше Тима. — со знанием дела выдает Окс.
— Это невежливо, — не отступает Виталина.
— И все же... — протягивает Окс.
— Ладно, пусть будет Тима. — раздраженно выдыхает Виталина, слушая довольный смех сестры.
Тима повадился спать у подушки Виталины, а еще обожал пускать слюни на ее пушистые пледы. Громко мурчал, мягко мял лапками все, на чем лежал. В общем, на своего тезку, к счастью, походил мало.
Сам «тезка» выглядел все лучше. Исправно посещал учебу. Зачем-то подписался на Кирову в Инстаграме. Существовал, не претендуя ни на что. И так было правильно.
Сегодня они увидятся в последний раз на ближайшие несколько недель. На школьной дискотеке. Как прозаично. Виталина не презирала дискотеки, не насмехалась над ними. Это было нечто особенное. Малоприятное, совершенно странное, но по-своему очаровательное. Пусть будет так.
-
Люди возводили в культ «первую любовь». Возможно только потому, что в последующих отношениях сердце черствеет. Так думают многие. В самые беззаботные и счастливые моменты, глядя в глаза любимого человека, ты давишься неизменным и болезненным. Ты никогда не почувствуешь так, как чувствовал в шестнадцать. И можно сказать по секрету, это чертовски хорошо.
Марина не ощущала будущего. У нее были планы и мечты, но на самом деле она нихрена не хотела и не могла. Находилась в бесконечном неконтролируемом полете. И в этом состоянии она подошла в один из дней к Романовскому.
Взяла и подошла. В школе они иногда здоровались, пару раз Марина останавливалась, чтобы поболтать с Марком, она даже начала общаться с Настей Бураевой. Однако, раньше она надеялась на большее. Отстраненность Романовского ранила ее, ну как по-другому. Но Марина все равно не отступала от своего права на чувства.
В тот день у нее была официальная причина — завуч попросила передать парням из одиннадцатого класса, что им придется прийти за пару часов до дискотеки и привести в порядок актовый зал. Об этом, собственно, Марина и говорила. А сама любовалась легкой тенью румянца на лице Романовского — у него была физкультура.
Тим, видимо, спешил куда-то. Но вел он себя очень даже мило, расположено к ней. Смотрел прямо в глаза. Разве было бы так, будь она ему безразлична? Он ушел, пусть хотелось поговорить еще.
Романовский этого не заметил. Зато заметила Вика. От ее брезгливого выпада Марина ощутила себя грязной. В горле драл крик. Отвращение в ней боролось с завистью. Раз за разом она думала о том, что Тим не медлил бы, если бы Марина была больше похожа на Савицкую. Это ранило.
Но сегодня все могло измениться. Школьная дискотека — романтично, немного неловко. Утешало одно: Марина знала, что Тима пригласит ее на танец. Там точно был один медленный, все внутри просто вздрагивало, стоило ей представить, что это наконец произойдет. Вся школа поймет, кто она. И Тим поймет.
Она была с ними и сейчас — до дискотеки целый час, мальчики из одиннадцатого готовят актовый зал. Санченко с Сережей переставляют стулья и декорации, Романовского с Игорем и Мишей отправили перекрывать некоторые части школы.
Не так давно подошла Ксюша — она переоделась в юбку с черными стразами и кружевной топ. На длинных ногах были черные капроновые колготки со звездочками, а в волосы она вплела сверкающий серебристый дождик, который красиво терялся в ажурной косе. Оксана настраивала аппаратуру, с которой даже не пытались управиться остальные.
— Окс, каким треком у нас «Девочка в классе»? — спрашивает Сережа, подходя к ним.
Он стягивает толстовку, оставаясь в светлой поношенной футболке. Марина отмечает, что сложен Грученко не так плохо — у него хорошая осанка, сам он выглядит достаточно худощавым, но крепким. Мышцы у него не выдавались, весь он выглядел слегка угловато. Но Сережа вряд ли мог ей понравиться. У него не было этой особенной статной подачи Романовского, он не выглядел так неумышленно опрятно.
— Возьми телефон Марка и посмотри, мне не до этого. — сосредоточенно отвечает Ксюша, глядя в монитор.
— Ну ты компьютерный гений. — почти без иронии, скорее с удивлением произносит Грученко, открывая в телефоне плейлист.
— Кто-то же должен. — просто пожимает плечами Кирова, попутно проверяя подключение аппаратуры. — Переставьте колонки на сцену, я там их подсоединю.
— Да они с меня размером, мать. Ща, я Тима позову... — все еще листает плейлист Сережа.
— Давайте я схожу, все равно ничего не делаю. — старается звучать непринужденно Марина.
Перекрывать школу было делом несложным — вахтер показал им, как работают металлические решетки, которые обычно отсоединяли нефункционирующую часть школы, в итоге справились они достаточно рано. Это вышло бы быстрее, если бы Игорь с Мишей не тратили время на разговоры, но Романовского это не смущало.
Он закатал рукава черной рубашки и спокойно таскал эти несчастные парты. Отросшая челка то и дело лезла в глаза — подошедшая позже Настя сделала из нее хвостик. Глядя на застывшего с розовой резинкой в волосах Тима, она тихонько давилась от смеха, снимая историю в Инстаграм.
— Вот ты думаешь это смешно? — он с упреком склонил голову, выгнув бровь.
— Тим, ты сама брутальность.
— И с каких пор розовый стал уменьшать брутальность?
После он сдался и вернул резинку Насте. Миша допытывал Игоря по поводу какой-то девушки, в итоге Игорь не на шутку взбесился и решил отойти. На повороте он почти сбил с ног Марину, к которой сразу побежала здороваться Настя.
Сегодня Бураева покрыла веки яркими серебристыми тенями, нанесла на ресницы белую тушь и усыпала щеки крупными блестками. На шею и предплечья она повязала мелкую мишуру. В общем, как всегда креативно.
— У меня подарок! — она вынимает из сумки небольшой сверток с бантиком. — Открывай.
Марина немного смутилась. Она ничего не приготовила Насте, но все же решила поддаться любопытству. Подарком оказалась упаковка краски — вероятно, какой-то очень хорошей. Оттенок на коробке был рыжевато-медным, очень необычным.
— Это не розовый, но точно не убьет волосы окончательно, плюс очень подойдет тебе. Я долго думала между бордовым и этим, но пока лучше что-то помягче, чтобы привыкнуть.
— Боже, Настя, спасибо огромное! Я вообще не ожидала. — Марина касается своих сожженных волос и широко улыбается.
Она переводит взгляд на Романовского, уже принимая как данность то, как внутри все переворачивалось при его виде.
— Там Сереже помощь нужна... — Марина кивает за спину, не отводя взгляд от Тима.
— Давай ты закончишь, а я пойду Серому помогу, заодно подотру сопли Игорёши, он у нас такой обидчивый. — бурчит Миша, слезая с парты, на которой сидел до этого.
— О, мы с вами, поздороваюсь с Грученко. — Настя хватает Марину за руку и ведет вслед за Мишей.
Хотя Марина с большим удовольствием осталась бы наедине с Тимом.
Пожалуй, пропади все вокруг, Тим бы не сразу заметил. Сегодня ему было тяжело совладать со своей решительностью. Он знал, что придется наблюдать, как Кирова танцует с Грученко, и параллельно пытаться не быть мудаком с другими девушками. Тим не мог представить, что он больше не увидит Виталину эти несколько недель. Да, новый год они отмечали всей компанией, но Романовский уже узнал, что Тали с ними не будет — останется с бабушкой. Он в какой-то очень глупой ловушке. И что-то подсказывало, что сегодня его самообладание немного сдаст.
Романовский заканчивает с выходами на этажах, но одну из дверей приходится оставить незапертой — замок заедал. Скорее всего, младшеклассники сломали. Дверь вела в коридор прямо рядом с актовым залом. Но Тим не помнил, чтобы кто-то ломился в другие части школы во время дискотеки, все ведь знали, что они закрыты. Значит, ничего страшного не случится.
-
Таля проходит через толпу школьников на входе — несколько учителей сверяли списки тех, кого не допустили до дискотеки, и просматривали портфели учеников. Она чувствовала себя немного странно сейчас, когда должна была развлекаться под надзором педагогов. А еще она... Ну... Вырядилась.
Виталина не из тех, кто следует тематике нарядом, сегодня она надела недавно купленную блузку — из черной ткани с интересным кроем, удлиненными рукавами, опущенной линией плеч и тонкими бретелями на них. Рубашка не подчеркивала талию, акцент был под грудью. Она была свободной и достаточно длинной, поэтому под нее Таля надела самые простые узкие джинсы.
Собрав привычным образом волосы, она нанесла на губы темно-красную помаду. В толпе наряженных учениц средней школы она выглядела достаточно сдержано и от этого чувствовала себя уместнее.
Музыка звучала на всю школу, мракобесие уже началось, в актовом было душно и людно. Отрывались в основном ребята из одиннадцатого — им было откровенно безразлично и просто весело. В конце-то концов, это их последняя дискотека. Ученики помладше пока напряженно жались у стенок, делая вид, что им это все вообще не очень-то и интересно. Виталина улыбается, различая танцующего с несколькими парнями Грученко. Своим настроением он очень расслаблял.
Таля позволила Ксюше чмокнуть себя в щеку — она начала делать так совсем недавно, и это было мило. Потом потрепала недовольного Санченко по голове, тот сдержал улыбку, угрюмо пялясь на всех.
— Ты чего? — подсаживается рядом Таля.
— У нас последний дискач, а я сижу тут, как душнила какая-то. — бурчит Марк.
— Хочешь, я за тебя посижу? — понимающе предлагает Виталина.
— Да не, завуч сказала, что не доверит никому аппаратуру. Капец. — выдыхает Санченко.
Таля сочувственно хмурится, а затем поднимается с места. В нескольких метрах она замечает Романовского, он говорит о чем-то с Мишей. Тим направляется к ней, но раньше к Тале подходит Марина. Рассказывает про подаренную краску, делится ожиданиями от дискотеки. Виталина предупреждающе смотрит на Романовского, слегка покачивая головой.
Тим все понял — он догадывался, что она будет сторониться его, пока рядом эта подруга. Еще лучше. Романовский тяжело выдыхает, оглядывая зал. Сталкивается взглядом с Савицкой, которая поджала губы, каким-то образом держась на своих высоких каблуках. На ней сегодня облегающее платье, черные волосы собраны в гладкий хвост. Тим отводит взгляд, понимая, что и с ней все не так просто.
Он смотрит на разговаривающую Виталину, замечает помаду на ее губах, вспоминает, какими мягкими были ее волосы. Чувствует себя абсолютным идиотом.
К середине дискотеки все немного приходят в себя. Больше людей начали танцевать, кто-то очень важно ходил из коридора в зал, словно все происходящее совершенно им не нравилось. Снимали видео, делали фотографии, подпевали знакомым трекам. Некоторые девочки уже заранее начинали похныкивать, не находя в зале своих объектов симпатии. Грученко без устали зажигал, словно всю жизнь только этого и ждал. Рядом с ним искрилась в разноцветных огоньках Бураева, активно поддерживающая настроение Сережи. Таля постоянно держалась рядом с Мариной, пыталась ее развеселить, они больше разговаривали, чем танцевали. Пару раз Кирова подходила к их компании, и тогда Тим наконец смог с ней поздороваться.
Она в извиняющемся жесте коснулась его локтя, Романовский заметил, как ее светлые пальцы ярко контрастировали на фоне его забитого предплечья. После Виталина говорила с какими-то девочками из своего класса. На дискотеку пришла и Кристина. Он вежливо кивнул ей, Ржевская тепло улыбнулась. Все же намного проще, когда нет этой недосказанности.
Одна из девятиклассниц упала во время танца, громко смеясь. Подруги поспешно увели ее в туалет, Марина заметила раскрасневшиеся щеки школьницы. И кому придет в голову пить перед школьной дискотекой? Как президент, она могла бы сделать выговор, но сегодня у Марины другие интересы. Она все пыталась как-то влиться в какую-нибудь компанию, но ни с одноклассниками, ни с Санченко долго пробыть не получалось. Марина с замиранием сердца ждала одного — медленного танца.
— Марин, а Юля не придёт? — кричит рядом её одноклассник Паша.
— Какая Юля?
— Конечно нет, я сомневаюсь, что она вообще знает о дискотеке, — отвечает за неё подошедшая Таля.
Паша сморщил нос, пожимая плечами, но Марине было откровенно плевать, потому что она дождалась. Первые звуки застали врасплох, она поздно осознала происходящее. Легонько оттолкнув Пашу, она вышла вперёд, чтобы у Тима просто не было шанса её не найти. Зал пришел в ленивое движение. Толпа начала делиться, в каждом шаге было столько чувств — кто-то смущенно уходил, кто-то замирал в ожидании, кто-то делал последний выдох перед решающим шагом. А кто-то судорожно озирался. Как Марина.
Она знала эту песню. «Между нами». Lizer. Гитарное вступление прошло. Зазвучал мягкий голос. Но Романовского нигде не видно. Плечи начала бить мелкая дрожь, она изумленно выдохнула, продолжая бегать взглядом по залу.
Виталина знала, что стоит сделать. Она поинтересовалась у Санченко о расположении медленных танцев. Их было всего два. И на первом из них Тале не стоит быть в зале. Она боялась, что ее пригласят. Танцевать с Сережей под что-то серьезное и нежное она не могла. А если бы ее пригласил кто-то... другой, то Марина чувствовала бы себя плохо. Да и стоять в одиночестве посреди проникающихся моментом пар было как-то странно. Когда она поняла, что кончается предшествующий медленному танцу трек, то просто вышла из зала и остановилась у окна напротив. Переждет здесь.
Романовский же окончательно сбился в своих порывах. Он пытался уйти в момент вместе с одноклассниками, разговаривал, смеялся и все равно возвращался взглядом к ней. В голове не укладывалось, что все кончается. Это его последняя дискотека и первый раз, когда он на самом деле хотел прожить этот миг с кем-то. Впереди лишь еще больше прощания в каждом дне. Когда Тим слышит знакомый и, если до конца честно, любимый трек, внутри все переворачивается.
Он не верит, что сейчас возьмет в танец другую. И не верит, что это мгновение не превратится в школьное воспоминание. Романовский направляется к выходу из зала — конечно он видел, как Кирова уходила. Импульсивно, не имея ни малейшего понятия, как и зачем, он это делает.
В коридоре почти нет людей — большая часть ушла на первый этаж. Звучит проигрыш после первого припева. Кирова поднимает на него взгляд, слегка сжимает сложенные на груди руки. Романовский смотрит на нее, чувствуя, как в каждом выдохе понемногу теряет самого себя. Холодный оттенок помады заставляет ее глаза выглядеть ярче. В отвратительном рассеянном свете школьного коридора она как призрак того, что он всегда хотел и не мог обрести. Виталина выглядит удивленно и почти испугано, словно боится, что он правда к ней подойдет.
«Давай останемся друзьями».
И Романовский подходит. Собирая все кипящие внутри сомнения, полную дезориентацию в собственных мыслях и не забывает даже идиотский жар по шее, что теперь являлся его частым спутником.
— Ты не станешь танцевать со мной? — угадывает он, останавливаясь напротив.
Кирова смотрит открыто и как-то болезненно щурится. В слегка нахмуренной линии бровей и напряженных губах – борьба .
— Не могу, Тим, там же Марина... — честно отвечает она, понимая, что любая ложь не будет правильной сейчас.
Романовский выдыхает. Она не отказала. Разум вновь слегка очищается — как в тот раз, когда он увидел ее слезы. Он не мог решить своих проблем, но проблемы Кировой были для него понятны.
— Если я найду способ, ты согласишься? — он слегка склоняется к ней, испытывая внутренний подъем.
Виталина грустно улыбается, опуская взгляд. Все в ней твердит «хотела бы, но это невозможно». Эта трагичная отстраненность между ними была стимулом для Романовского. Он не мог преодолеть многое. Но сейчас, в эту секунду, он начал борьбу.
Тим аккуратно берет её за предплечье, чувствуя, как утопает под рукавом ее тонкое запястье, и ведет к двери в коридор, которую он не смог запереть пару часов назад. Виталина уже собирается сказать, что она закрыта, но Романовский раскрывает тьму школьного коридора. Таля удивленно замолкает, следуя за ним.
Почти все заставлено партами и стульями, на полу несколько прямоугольников света с улицы. Здесь прохладно. И безопасно. Кирова тихо смеется, покачивая головой. Здесь слышна музыка, сейчас шел проигрыш после второго припева. Она оборачивается. Его плечи движутся в выдохе, он протягивает ей руку. Таля улыбается, все еще не веря в происходящее.
Тим осторожно привлекает её к себе, опуская вторую руку на спину выше талии. Романовский замечал, как Кирова напрягалась, когда Сережа касался этой части ее тела. Он не хотел причинять ей дискомфорт. Таля же приобнимает его за плечо, слегка сокращая дистанцию.
«У тебя там давно уже своя жизнь».
Никто не жаловался, что не умеет танцевать. Они не двигались по кругу, просто медленно покачивались, отлично чувствуя, как расположены ноги друг друга. Сперва Таля держала голову слегка склоненной, но после сама опустила ее чуть ниже плеча Романовского. Единственное, что точно не хотел делать Тим, — принуждать ее к чему-то. Пожелай Таля, чтобы между ними было несколько метров, он бы не воспротивился. Но то, что она сама хотела касаться его, меняло все.
Романовский слегка сжимает ладонь на ее спине, большим пальцем проскальзывая по выступающим позвонкам. Он чувствовал, как кончики ее ресниц щекотали кожу на напряженной шее. Глупая и абсолютно прекрасная песня. Глупее была только мысль о том, как она подходила им. Чувствует ли что-нибудь Кирова? Волнует ли ее соприкосновение их тел? Волнует ли ее что-нибудь?
Вопреки желанию коснуться щекой ее затылка, Тим запрокидывает голову. Потому что сейчас так нужно. Мрак, мрак, охвативший привычную школьную обстановку. Он провел здесь годы. Он пережил так много, чтобы в последние моменты прожить еще больше. Под веками раскрывается вся его жизнь — наполненная болезненными и замечательными моментами. Состоящее из мазков его ошибок и желаний полотно. Впереди многое, очень, но все внутри сжимается, когда Тим понимает что все это «многое» будет без нее.
Виталина же расслаблена. Рука ее мягкая, голова совсем легкая. Она правда кажется его выдумкой. Что ж, в таком случае у Романовского восхитительная фантазия.
«Давай мы будем говорить, как настоящие друзья»
Он чувствует, как Таля поднимает голову. И к огромному сожалению, не способен противостоять желанию взглянуть на нее. Тим слабо различает черты лица Кировой — видит одни лишь темнеющие губы, растянутые в счастливой и бесконечно печальной улыбке.
Он сжимает зубы. Потому что понимает, как легко сейчас склониться на пару сантиметров. Поддержать ее спину, заполонить все своими руками.
Сдержится.
Ни за что.
Сдержится.
Ни за что.
«Я все еще люблю тебя».
Кирова склоняет голову, вся как-то опускается в тяжелом выдохе. Они пытаются двигаться, оба чувствуя, как эта чертова песня уводит их. Вырезается на подкорке мозга. В какой-то момент они замирают. Романовский перекладывает ладонь девушки на свою грудь, бережно накрывает ее. Гадает, чувствует ли Кирова биение его сердца. Она думает, чувствует ли он дрожь в ее руках.
Песня переходит к концу. Финальные переливы. Тоскливые, напряженные. Они тяжело соприкасаются лбами, оба не имея не малейшего понятия, чем закончится этот трек для них. В зале начинается легкий шум. Они стоят в гудящей тишине, не зная, сумеют ли сделать шаг друг от друга.
Кирова сжимает веки, стараясь сбросить с себя интимную пелену. Выть охота от того, что происходит. Есть Романовский — близкий, манящий так, как никогда до этого. Волнующий ее самым правильным, лучшим образом. Тот, на кого она не может иметь прав. Она делает едва заметное движение от него, и Тим сразу же выпускает её из своих объятий.
— Нужно идти.
— Иди первой, я за тобой.
И она идет.
-
Нет, это не был худший момент. В жизни Марины было достаточно плохих моментов. Неуважительно по отношению к ним называть подобный «худшим».
Но это была та ситуация, которую сложно описать. Которую не так просто даже вспомнить в полной мере. Это чувство в миге.
Чувство, когда ты стоишь в середине своей жизни. Неважно, как и зачем ты туда пришел, что было до. Когда ты стоишь на школьной дискотеке у стены, не желая того, видишь каждую мысль другого человека.
В тебе кипят зависть и непонимание, сожаление, надежда. До последнего аккорда этой несчастной песни ты веришь. Ощущаешь, как у кого-то рядом также строятся и рушатся мосты внутри.
Она ждала его. Стояла одна. Нет, не посреди зала, она не идиотка. Спокойно у сцены, делая вид, что ее ничто не волнует. Незаметно оглядывалась вокруг и глотала подступающие слезы. Марина не хотела быть одна сейчас. Она хотела быть с ним, проживать ту жизнь, кусочки которой видела в мечтах. Это ведь было возможно. А именно поэтому настолько обидно.
«Каждый сантиметр твоего тела станет километрами между нами».
Вики в зале тоже не было. Это открытие и вовсе разорвало что-то внутри. Они точно вместе. Конечно. Он целует ее где-то в коридоре, касается ее стянутого платьем тела. Потому что это Вика. Красивая, гордая. Не дожидаясь конца песни, Марина вылетает из зала, чувствуя, как в груди начинает заходиться.
Она спускается на первый этаж, но там никого нет. Люди вокруг смеются, делают фото. Внутри них ничто не рушится. Марина не могла это видеть. Собственная потерянность уничтожала в ней все. Она впервые в жизни так хотела, чтобы какого-то человека просто не стало. Чтобы Савицкая исчезла.
Но Савицкая наоборот появляется — выходит из-за угла, когда Марина идет к лестнице. Поправляет платье. Бегло оглядывает Марину, слегка морщится и направляется вперед, постукивая каблуками. Она не может себя сдержать и идет туда, откуда появилась Вика. Там никого не было, но ведущая в туалет дверь слегка покачивалась. Конечно. Не будут же они вместе выходить.
До боли прикусив щеку со внутренней стороны, Марина возвращается на второй этаж, тяжело дыша от разочарования. Перед входом в актовый она встречает Виталину.
— Таль, ты не видела Тиму?
Кирова удивленно распахивает глаза, слегка ведя плечами.
— Да вроде нет... — отвечает она, проходя в зал.
Марина тяжело выдыхает.
Дальше идет еще несколько треков. Она даже не пытается танцевать. Виталина все время находится рядом, пытаясь как-то поддержать, но что она могла? Романовский скоро возвращается в зал. Выглядит так прекрасно, так далеко от неё. В его жизни ничего не изменилось. Он не страдал. Разговаривает с друзьями. Улыбается. Даже не думает о ней.
Виталина чувствует непередаваемую вину. Все еще расслабленная и выведенная из строя близостью, она резко падает на землю. Нельзя, ни в коем случае нельзя! Такие страшные, мрачные чувства в душе Марины. Она совершенно их не заслуживает. Почему Таля просто не может оставить Тима в покое? Почему?! Почему именно она должна быть между этим?
— Марин, ну подумай... Разве он будет приглашать действительно важную для него девушку на школьной дискотеке? Может, он просто ревность пытается вызвать? — прибегает к последнему способу Виталина.
Она не любила так делать. Знала, что это неправда, но было невыносимо видеть Марину такой. Таля уже давно совершала плохие вещи. Позволяла себе слишком многое. Она давится ароматом Романовского, который остался на ее коже, когда она прислонилась к его рубашке. Давится чем-то теплым, но невозможным.
Но это работает — лицо Марины немного светлеет. Ей самой эта грусть была тяжестью. Пусть хотя бы так. Виталине даже удается вытянуть ее потанцевать. Держа Марину за руки, она раскачивалась, намеренно широко и забавно. Какой же это цирк, Кирова.
До момента, когда звучит последний трек. Об этом в микрофон объявляет Санченко, а после бросает аппаратуру, направляясь к Ксюше.
— Последний танец у меня никто не заберет! — смело выдает он, обнимая смеющуюся Оксану.
Это была «Девочка в классе».
— Ты обещала. — неловко улыбается возникший рядом с Талей Сережа.
Он протягивает ей руки. Виталина вкладывает ладони в них, позволяя увести себя. Она оборачивается к зеркалу во всю стену, Грученко встает позади нее, опуская руки на плечи, и мягко раскачивает ее из стороны в сторону.
— Слушай, может потанцуем? — рядом возникает одноклассник Марины. Котов.
Марина оглядывается, но к Тиму подошла Савицкая. Проглотив это осознание, она соглашается. Котов опускает ладони на ее талию, они держатся на расстоянии вытянутых рук. Марина хочет, чтобы это все закончилось. Абсолютно все.
Романовский видит, как в первые секунды трека к Кировой подбегает Сережа. Он примирительно склоняет голову. Было глупо надеяться, что этот момент не наступит, а все равно... Больно. Видеть, как он касается ее, как улыбается, да и сама Таля выглядит счастливой.
Он не сразу замечает подошедшую Вику. Да, она пыталась держаться как обычно высокомерно, но в темных глазах сияла искренняя мольба, словно от Романовского зависела ее жизнь.
— Тим, я все понимаю, но можешь станцевать со мной? Один танец. Последний. — она уязвленно выдыхает. — Пожалуйста.
Романовский еще раз смотрит в сторону Грученко, а после ведет Вику к танцующим. Это имело значение для Вики. И помня, как с ней однажды обошелся кто-то на вечеринке, Тим хочет утешить её. Он перебирает в голове варианты – кто из парней мог так поступить? Танцуя с Викой, Романовский не чувствует к ней ни малейшей симпатии, но понимает, что если она попросит, он найдет этого человека и свернет ему шею. Потому что на её месте могла быть Таля, Оксана, так могли бы обойтись когда-то с его мамой.
Вика понимала, что Тим сам ее не пригласит, но искренне хотела просто прожить подобное. Пускай унизится, пускай попросит. Так ли важна цена счастья? Он ничего ей не должен — это Савицкая прекрасно понимала. Но прижаться к его крепкой груди, почувствовать себя нужной и защищенной, пусть и всего на четыре минуты. Ни одно счастливое мгновение в ее жизни столько не длилось.
Таля с Сережей громко подпевают, полностью уходя в музыку. Смотрят на себя в зеркало, понимая, что отличаются от остальных пар. Среди танцующих Таля замечает Романовского с Викой. Савицкая опустила голову на его грудь, крепко обхватив вокруг торса. Тим осторожно держал ее за плечи и... Смотрел на Виталину. Их взгляды пересеклись.
На втором куплете Сережа использует замешательство Виталины и разворачивает ее к себе. Он несмело обхватывает ладонями ее талию, пытаясь поймать взгляд. Кирова задерживает дыхание, чувствуя, как тело протестует. Она слишком сильно ощущала это. Ей хотелось отойти, но как это объяснить?
Романовский виновато ведет плечами, продолжая смотреть на Кирову. Она поджимает губы, все еще не дыша. В глазах Тима появляется волнение, он взглядом спрашивает, не стоит ли вмешаться, но Таля смиренно качает головой, стараясь больше не смотреть в его сторону.
Она замечает танцующих рядом Марка и Оксану. Санченко самозабвенно целовал Ксюшу, а та умиленно обнимала его за шею. Последним, что заметила Кирова, был завуч, направляющийся к паре.
На следующем припеве Сережа перехватывает ее руку и помогает прокрутиться вокруг себя. Виталина испытывает облегчение, когда они перестают касаться друг друга. Теперь они танцуют просто рядом. Она старательно избавляется от нахлынувших чувств.
Снова развернувшись к зеркалу, она ощущает, как Сережа обнимает ее со спины, обхватывая плечи руками. Они покачиваются под гитарное соло. Звучат последние строки — Грученко несмело касается носом ее щеки. От неожиданности Таля оборачивается, делая шаг назад. Ладонь Сережи накрывает ее скулу, но он не успевает ее поцеловать. Она отходит, отводя взгляд. Кто-то оповещает об окончании дискотеки.
«Ты была самой лучшей девочкой в классе».
Вика подавляет подступающие слезы. Пытается запомнить спокойное тепло тела рядом. Романовский бы ее не обидел. Когда песня заканчивается, она просто уходит. Как и обещала.
Нужно переодеться и смыть макияж.
-
Получив ряд выговоров от завуча, Марк чинно помогал приводить в порядок актовый. Оксана сидела на сцене, сонно хмурясь. Рядом таскал стулья Романовский. И как поверить, что через год все уже будет совсем не так? Невозможно.
В зал с остатками былой роскоши поспешно входит Грученко, Санченко уже чувствует, что их скоро кинут.
— Пацаны, я там в коридорах все выставил, вы сами сможете занести? — поспешно интересуется он, мыслями явно уже в другом месте.
Тим поднимает голову, тяжело глядя на Грученко.
— Серый, ну че за... — беззлобно бурчит Марк.
— Да мне Виталину провести надо.
Виталина как раз вошла в зал, явно сбитая с толку всей этой ситуацией. Сережа смахивает тяжелые от пота волосы, умоляюще глядя на Санченко.
— Не надо, я все равно с подругой. — вступает Кирова, очевидно, пытаясь уже не первый раз.
— Я с подругой вас проведу. — отмахивается парень.
— Ладно, мы доделаем, иди... Правда, Тим? — кивает в сторону друга Марк.
— Я тогда пойду . — тихо произносит Настя, которая уже была в пуховике и все это время ждала Сережу.
На лице Романовского выступили желваки. Он долго смотрит на взбудораженного Грученко, после чего отвечает:
— Конечно.
Марина ждет внизу. Она истощена этим днем. В отличие от Грученко, Котов согласился не провожать ее, когда Марина сказала, что ждет подругу. Надеяться на то, что это вызовется сделать Тим, не приходилось. Сегодня она вообще очень устала надеяться. Особенно глядя на их с Викой пару.
К ним наконец спускаются Виталина с Сережей — Грученко сразу же уходит в гардероб за верхней одеждой. Таля выглядит уставшей. Да уж, все рушится. Бывает же так. Она прислоняется к подоконнику, тяжело выдыхая.
Сережа возвращается быстро, уже раскрыв пальто, чтобы помочь надеть. Кирова отводит взгляд, слегка улыбаясь.
— Спасибо, Сереж, только это не мое пальто.
Пока они ждут Талю, возникает неловкое молчание. Марина отворачивается к окну и видит удаляющуюся Бураеву. Из-под рукава куртки выглядывает мишура, которая как-то печально блестит в свете школьного двора. Настя распутывает наушники.
По дороге становится ясно, что у Виталины все не лучше. Сережа доводит их до дома Марины, после чего застывает в ожидании.
— Таль, ты же у меня сегодня остаешься, нет? — весьма натурально спрашивает Марина.
— Совсем забыла. — облегченно выдыхает Кирова.
Они прощаются с растерянным Сережей. Когда дверь подъезда закрывается, Виталина крепко обнимает Марину.
— Давай чаю попьем? Мама вчера пирог с маком купила. — утомленно улыбается Марина.
-
Он переносил парты. Пытался.
Пытался.
Романовский тяжело выдыхает. Забавно, всего час назад он был здесь с Кировой и чувствовал... Чувствовал. Тим закрывает глаза. Как интересно ощущать себя бессильным, правда?
Все решал кулаками, лаял на всех, а вышло вот как. Что такое эта Кирова? Вот правда — ч т о?
Где начало этой цепи, что теперь связывает его? И почему он не может просто разорвать ее? Всегда рвал. Всегда боролся. Вот твоя новая жизнь. Наслаждайся. Неужели за новое начало ценой стала она?
Почему Романовский не позволял себе этого? Друзья, да. И его, и ее. Таля носилась с этой Мариной, да и Тиму жалко было Сережу, но...
Конечно. Как по-идиотски банально. Ты же не сможешь сделать ее счастливой. Куда лезешь со своим прошлым. Ты разрушил все — семью, учебу, спорт. И теперь в ничто катится последнее.
Он просто отпустил ее. Хотел, конечно хотел остановить это. А теперь невыносимо. Грученко поцелует ее сегодня. Эти губы, окрашенные красным, ощутят другое. Другого. Ответит ли ему Кирова? Романовский не знал. Она — отдельный, думающий человек. Права лезть в ее решения он имеет. Сережа правда хороший. Простой, не обидит ее. Не нагрузит. А он даже не попытается.
Тим закусывает губу. Чувствует, как расходятся мышцы, как кровь тянет его куда подальше от этих чертовых парт. Вот такого еще не было. Даже если сейчас передумаешь. Если плюнешь на чувства абсолютно каждого в своей эгоистичной нужде. Даже тогда не успеешь.
Романовский сначала слышит удар, а потом уже понимает, что одеревеневшие мышцы пришли в движение. Он с размаху бьет по парте, затем еще раз. Почти насильно оттаскивает себя, различая спадающую на глаза пелену.
Любишь ее? Да что за бред. Вот они твои чувства — легкая тень вмятины на дереве. Не было у него такого. Вот и слепнет, теряясь в потоке нового. Хорошего, необходимого ему. Такое убивает. Мысли были мерзкие — не хочу отдавать, не хочу. А она не вещь. И отдавать или забирать ее он не может.
Киро... Нет, Виталина. Виталина — страх его. Ужас. Открывающий глаза, расширяющий узкое и понятное. Все, от чувства юмора до взглядов, до милосердия, до огромного внутреннего мира. Все это — какая-то упадочная погибель. Глупые, слащавые сравнения — яд, смерть, выстрел. И как ужасно, что это правдиво, что это про нее.
В ней сошлось все, она живая, абсолютно ощутимая. Это родное, это дружеское, это любовное. Романовский хотел говорить с ней, хотел слушать, хотел дышать, ходить, целовать. Всего лучшего, что есть в мире, он хотел с ней.
Он знал, что в мире есть другие девушки. И ни в ком он не разыщет Кировой. Это уже история. То, что заставляет людей любить и помнить — это связь, сложенные в ряд события. По-другому невозможно. Возьмите те же ситуации, то же время, но без нее ничерта не складывалось.
Романовский вылетает из коридора и поднимается на этаж выше, где опускается перед закрытой дверью, что вела на третий этаж.
Потерял. Но главное — не мог по-другому. Он ведь не забудет. А стоит. Это так сложно. Мир, конечно, будет существовать. Но смысл?
Какое-то время он сидит, пытаясь заглушить несвязный гул мыслей, — одна хуже другой. Во что он проснется завтра? Проходит пара секунд или часов, когда он замечает силуэт перед собой. Черные стразы сияют в падающем из окна свете. Оксана садится рядом, прислоняясь спиной к перилам.
— И что это? — тихо, но понимающе спрашивает она.
— Дерьмо. — просто отвечает Тим, опуская голову.
— Я бы сказала «драма», — поправляет она.
Какое-то время они молчат.
— Сестру мою любишь? — скорее утверждает Оксана.
Романовский не отвечает. Он запускает пальцы в волосы, чувствуя, как что-то душит его.
— Не знала, что ты так умеешь... — с каким-то тихим восхищением произносит Оксана.
— Если бы я знал. — грустно усмехается Романовский.
— Чего делать планируешь? — вызывающе интересуется Ксюша.
— Ничего.
— Продолжать избивать парты и уничтожать взглядом Грученко? — давит она, но после смягчается. — Спокойно, если бы хорошо тебя не знала, то не догадалась бы.
— Если знаешь, то понимаешь, почему я ничего не буду делать.
— А вот тут не совсем. Просвети. — в ожидании подается вперед Кирова.
— Окс, я... Я — пиздец. Ты знаешь, чем я занимался. И если я как-то раню Виталину...
— А напомни, пожалуйста, после чего вы с Виталиной стали общаться? И когда эти события печальные в твоей жизни закончились?
Эхо разносит их голоса всё ниже и ниже. Оксана складывает руки на коленях
— Знаю! Я знаю, и это ничего не делает проще. Я не хочу с ней плохо поступать, я не знаю...
— Романовский, давай честно, ты — не указ моей сестре. И Грученко не указ. Да никто не указ. Она — самый умный и адекватный человек из всех, кого я знаю. И если ты думаешь, что она позволит обращаться с собой плохо, ты блять очень крупно ошибаешься.
Оксана выжидающе смотрит на него, а замечая настороженное внимание продолжает:
— Я тебе не обещаю, что все получится. Но если ты сейчас сложишь свои несчастные лапки из-за комплексов, то утонешь в них же. Ты уже делал все правильно, даже не стараясь выслужиться перед ней, так ведь? Да даже то, что ты свое эго сейчас держишь в узде, точно значит, что с Виталиной ты будешь, как минимум, пытаться думать.
— Я могу попробовать? — приходит в себя он.
— Это ты у меня сейчас благословения просишь? Вот пока ты слюни на кулаки разбитые наматываешь — нет, не можешь. А если включишь мозг, будешь честным, то я подумаю
— А что с Серёжей делать?
— Желательно не убивать его, ну это так, небольшая просьба.
Заметив, что слова возымели эффект, Оксана наконец расслабляется и перестает поддевать его.
— Если тебе интересно мое мнение, то Грученко моей сестре не подходит вообще. Ты хоть и придурок, но ваши с ней тараканы похожи и, видимо, симпатизируют друг другу.
Романовский тихо смеется, обретая некоторую легкость внутри. Оксана все-таки очень умная. И добрая. Она никогда не выставляла это прямо, но как же она права.
— Давай так, раз уж ты так сомневаешься, попытайся хотя бы... Ну, до дня рождения Сережи. У него же в конце января, да? Будь искренним и дай Вите шанс себя полюбить. Если нет — хорошо, ладно, будешь жить. Но решать за нее, как ей будет лучше, — отвратительная идея. Виталина бы точно не оценила.
Ксюша поднимается и отряхивает юбку.
— Спасибо тебе, Окс.
Романовский грустно улыбается. Всю боль и потерянность внутри нейтрализует надежда.
— И запишись к психологу, мудила, — прикрикивает с нижнего этажа она.