Единый государственный выход

            Он не видел снов. Либо же не помнил. По ночам его забирала в свою власть тьма. Когда-то она пахла горьким алкоголем, в последнее время — свежим женским парфюмом. Но в ней не было ничего. Ни отдыха, ни спасения. Ни прощения.

— Артур, милый, просыпайся. — эхом поглаживает его знакомый голос, постепенно пробуждая.

Прощение — словно единственная деталь пазла, которой ему так не хватало. Второй десяток лет Артур Зотин носит на себе груз. Сотни меток вины на его теле — некоторые настолько давние, что успели проникнуть под кожу и раствориться в крови.
Он вел отсчет. Нулевой километр его проклятия — февраль 2004. День, когда он впервые в жизни недооценил своего лучшего друга. В тот же день он его потерял.
Семён Романовский — когда-то просто странноватый парень с экономического факультета. Из тех, чья улыбка цепляет настолько, что становится ощутима физически. Он умел ею заряжать. Яркая харизма, извечный панибратский юморок, широкие жесты. Такие парни играли в КВН и не стеснялись приударить за любой девушкой. Оптимист, даже в том безумном контексте времени.
Возможно, поэтому Сеня очень рано женился — ему было двадцать четыре, избраннице едва минуло восемнадцать. Они праздновали свадьбу в общежитии медицинского колледжа, и Артур до сих пор помнил, как горчила селедка, поставленная в качестве закуски. Тот день он частенько вспоминал. Этот был из тех, что ничем не испорчены. Такое бывало редко.
Семён Романовский все делал на полную, с душой, но поспешно. Иногда Зотину казалось, что Сеня так спешил, потому что знал, как мало ему осталось. Он ушел в февральскую ночь — в те месяцы даже неунывающий Романовский был тихим и усталым, с тяжелой головой. Вернули его уже сотрудники органов. Голова Семёна больше не была тяжелой. Она была пробита.
Артур мог это остановить. По своей натуре дипломатичный прагматик, реалист, он понимал, в какое время и где они вдвоем начинали свое дело. И когда люди определенного уровня авторитета пришли к ним, чтобы обговорить участие в малом бизнесе, Зотин почти сразу пошел на переговоры. А Романовский пытался вышутиться, не верил в серьезность людей, что так красноречиво молчали. Лез в разговор. Один Артур все мог уравновесить.
Тот февраль вышел крайне неприбыльным. Не удалось даже выйти в ноль. Не могло быть и речи о том, чтобы отдавать кому-то стороннему долю. Зотин все медлил, не отвечал на звонки. Пока звонить не перестали. Они пришли — прямо к Романовскому домой, когда он был на предприятии. Постояли на пороге, посмотрели на пухлощекого темноглазого младенца в руках молодой красавицы. И ушли.
После этого Семён пошел к ним сам. И вернуться ему было не суждено.
Артур опускает босые ноги на темный паркет в комнате. В больших окнах танцует светлая рябь — снегопад. Он медленно моргает, ожидая, когда с глаз спадет темная пелена — каждое утро так. На постель рядом опускается Ирина — объемный хлопковый халат слабо перевязан поясом, открывая упругую женскую кожу. Она обнимает его со спины, опуская на плечо голову с влажными после душа волосами.
И все исчезает. Зотин больше не думает о снах. Сейчас явь намного привлекательнее. Как часто он пытался понять, в какой момент пал перед Ириной, но скорее наоборот — Артур не падал, а тянулся за ней. Долгие годы прошли в условиях, где он защищает. Он видел себя этаким всемогущим спасителем. Потому так хорошо было с Яной — вдовой Романовского. Та была из женщин, которым хочется выстилать путь собственной кожей. Обезоруживающая свой незатейливой добротой.
Зотин был счастлив с ней, пока его видение мира работало. Он отдает долг, он обнуляет вину перед другом. Он делал его семью счастливой. Давал все сыну, жене... Со временем эта обостренная потребность искупить себя прошла. Тогда он стал жить. У них родился еще один сын. А потом все начало катиться к чертям.
Врачи говорили, что мозг, сердце и нервная система Артура держатся на божьем благословении. Страшновато, когда лучшие специалисты говорят тебе о «божьем благословении», не так ли? Зотин и сам это понимал. Он жил не в ладах с собой — иногда крик сам рождался против его воли, лицо наливалось кровью, тогда он правда приходил в бешенство. Что есть этот зверь — настоящий Зотин или то, кем его сделали горести? Неизвестно, но зверь все разрушил.
Зверь заставлял Яну плакать. Яну — ту, которую Артур оберегал всегда. Пахнущую бисквитом, который так часто готовила. С огромными светлыми глазами. Зверь раз за разом пытался броситься на Тимофея — сына его. Сына и точка. С трех лет и до конца. И зверь старательно оттаскивал Зотина от младшего — от Сени. Потому что даже зверь не позволял себе обидеть того, в ком чувствует свою кровь, и того, кто носит имя погибшего друга.
Ирина всегда была рядом. С первого дня, когда пришла в его офис. И до сих пор — касается тонкими живыми губами его спины, короткими ногтями задевает кожу на груди, словно сливается с ним воедино. Гениальная, стойкая. Зотин редко помнил свои помутнения, но одно из ясно и посекундно засело в памяти — когда его накрыло на рабочем месте.
Артур тогда разнес свой стол: сбросил ноутбук, папки, бумаги. Едва не задыхался от бешенства. Кричал и никогда не помнил, что именно. А Ирина просто стояла напротив. Смотрела так, словно он читал перед ней Драйзера, а не впадал в истерику. После подошла со стаканом воды и заставила сесть на пол. Стала растирать пальцы на правой руке.

— Хочу жениться на тебе. — выдыхает он, опускаясь следом за девушкой на постель.

— Пока не стоит.

Ирина проводит по волосам с заметной проседью, задумчиво щурясь.

— Сейчас есть смысл в другом. — она предупредительно накрывает ладонью его руку. — Тебе стоит вернуться к семье. И нет, это не очередное морализаторство, нет, постой... Мне ночью кое-что переслали.

Ирина тяжело выдыхает, оглядывая просторную комнату. Конечно, она чувствовала вину за то, что все так вышло. Но свято верила, что без нее было бы хуже. То, в каком состоянии был Артур, когда она наконец нашла в себе силы сделать шаг ему навстречу, не поддавалось описанию. И до сих пор он мог говорить о многом, но не о семье. Ее мужчина — такой рассудительный — понятия не имел, как все исправить. И найти выход было сложнее, чем могло показаться.

— Кравцов со своей компашкой все-таки не оступится. Ждут мартовского совета директоров. Мне они сейчас верить не станут, учитывая, в каких мы отношениях, а вот если ты вернешься к Яне, у меня появится мотив присоединиться к ним... Стой, не отвечай. И еще неделю об этом говорить не будем, хорошо? Потом вернемся.

Ирина часто так делала. Давала ему пищу для размышлений и требовала, чтобы он какое-то время провел с новой информацией. И это работало. Хотя нынешняя задумка в самом деле глубоко задела его... Но это был шанс. Разобраться с планами того, кто уже полгода усердно пытался убрать Артура из его собственного предприятия, и... Вернуть свою семью.
И он прекрасно понимает, насколько мало Ирину заботят интриги в компании. Он знает, она в очередной раз пытается помочь ему сделать самый важный шаг.

— Нам правда уже нужно собираться, у доктора Полянского каждая минута на вес золота.

Ирина поднимается с постели, выходя в коридор. Полянский тоже был ее идеей. Зотин никогда не верил в психотерапию до появления этого человека. А теперь второй месяц исправно посещает. Он во многое не верил. И это было напрасно.
Но когда он прошёл все возможные обследования, когда лучшие врачи сказали, что здоровье у него отвратительное, но в приступы паники и агрессии такое не вгоняет, он решил попробовать.

— Напомни отослать ему ближе к Новому году подарок через Александра, прямо от клиента не примет, так ведь? — Артур забирает телефон с прикроватной тумбочки и направляется в ванную. — А поблагодарить есть, за что.

-

— Марина!

Мама входит в комнату, поправляя накрученные на маленькие бигуди волосы. Видеть ее дома было приятно только первые недели. А после становилось все сложнее. То ли они с дочерью были слишком разные, то ли слишком похожие.

— Марина, ну пропылесось наконец, и ванну помой, вчера же еще просила.

Марина садится на постели, нажимая на паузу. В экране ноутбука фильм, вторые «Елки». Сегодня позади останется целый год. Год, который к своему концу полностью переменил ее жизнь. В лучшую ли сторону?
После той дискотеки Марина не могла сказать. Ничто в жизни до этого не ранило ее так сильно. Возможно, ссоры с мамой, но и те дарили боль другого толка. Она судила свою жизнь по Тиму — когда он был с ней, Марина была восхитительной. Особенной.
Романовский был самым интересным, что случалось в ее жизни. Именно из-за этого она была разбита и потеряна.
Зимние каникулы Марина всегда забивала атмосферной чушью. Находила сотню подборок с новогодними фильмами, слушала старые праздничные песни. Пробовала новые рецепты — вчера вот готовила имбирное печенье. Его остатки, кстати, нужно отодрать от противня. Покупала себе новые яркие носки, чтобы они поднимали ей настроение.
К сожалению, Марина не знала, что настроение поднимают не носки, а здравое мышление. А потому по ночам долго пялилась в темноту, думая о том, как хотелось бы провести следующий год с Романовским.

— Бельчонок, мы «Полянку лесную» будем делать? — смягчается мама, усаживаясь рядом с Мариной на постели.

— Не знаю, там чернослив этот. — она пожимает плечами.

— Я новый рецепт нашла, с говядиной... Дашка обещала ананас купить. Ну ты чего?

— Да так, ничего особенного, спать хочу.

— Приляг поспи, только недолго, а то еще столько всего сделать надо... И не порть праздник своей кислой миной, договорились? — с легким упреком произносит мама, поднимаясь.

Марина привыкла. По-другому мама не умела, либо же не хотела. С ней свои переживания обсуждать было бессмысленно. Все закончится вседействующей рекомендацией. Не забивай голову. Тебе просто делать нечего. Да сколько их еще будет.
Последовательность определяйте сами. Все это Марина знала и сама. И, как оказалось, эти волшебные напутствия не помогают ни капли. Марина смотрит на заклеенное бумажными снежинками окно. Такие ее научил делать папа, еще давно в детстве. Прикладываешь DVD-диск, обводишь, вырезаешь круг, складываешь, а на нем узоры.
Они всегда вырезали снежинки. Мама говорила, что это мусор и что скотч портит окно. Помимо снежинок, Марина обожала светящиеся гирлянды. Но они были дорогие, поэтому висели только на елке. Живое дерево заполонило своим ароматом всю гостиную, к нему примешивался запах готовящейся на кухне еды.
Интересно, папа позвонит сегодня? Было бы здорово. Марина давно уже не думала, что он может приехать и отпраздновать вместе с ними. Она садится к елке, поднимает один из лежащих под ней мандаринов.
Вот, как оно бывает — все есть. И фильмы, и снег, и салаты, и елка с мандаринами. А веры нет. Ни во что. Ни в чудо, ни в себя. Она тосковала по своей любви, тосковала по прошлому, которое и сравнивать нельзя с настоящим.

— Марин, ну мы до следующего года с грязной ванной будем? — доносится с кухни.

Она поднимается с места и снимает с запястья резинку, собирая свежевыкрашенные в каштаново-рыжий волосы. Все еще не привыкла к новому цвету.
Пару дней назад Таля пришла к ней домой, чтобы помочь. Они смотрели новогодний выпуск шоу на YouTube, тогда же обменялись подарками. Пока Марина ждала указанное на упаковке с краской время, Виталина рассказывала про будущую выставку, но при всем желании этот разговор Марина поддержать не могла. В последнее время говорить она хотела об одном.

— Как думаешь, у Тимы есть что-то с Викой?

Кирова поджала губы, усердно разглядывая что-то на противоположной стене.

— Не думаю. — после небольшое паузы ответила она.

— Просто те фото, он пригласил ее танцевать... Так обидно.

— Марин... — переполненная чувствами выдохнула Таля.

Было заметно, что ей самой почти невыносимо тяжело. Марина тогда ощутила благодарность — подруга воспринимает ее проблемы так близко к сердцу. Прямо как свои.

Своих проблем Кировой, конечно, хватало.
Нарезая отваренную морковь, она пытается сделать громче звук на телевизоре. Бабушка нашла ее старый фартук, который они когда-то шили вместе. Этот Новый год Таля хотела встретить вместе с ней. Ксюша уходила праздновать с компанией, туда же звали и Виталину, но она уже все решила. Отец, узнав о планах дочерей, понимающе покачал головой и сказал, что его все равно приглашали отмечать друзья.
Вера Иосифовна тихо подпевает песне про январскую вьюгу, расставляя на столе ингредиенты для салатов. С утра она надела поверх шерстяной жилетки зеленую мишуру, обозначив свое крайне праздничное настроение. Таля улыбается. Как хорошо, что она решила провести день именно так.
Конечно, она не была бы против встретиться с ребятами, это могло быть даже весело, да и повод увидеть Тима. Но видеть его не стоило. Мысль о том, что бабуля будет одна в свой любимый праздник, ранила. Когда Вера Иосифовна узнала, что ей составят компанию, все её планы полностью поменялись. Если до этого она хотела сделать один салатик и скромно посидеть у телевизора, то после появления Тали бабушка села писать списки блюд и пошла разыскивать старые елочные украшения.
Для Виталины лучшим подарком в этот Новый год была её искренняя радость. Мама однажды обронила, что не нужно из жалости пропускать всё в своей молодости и тратить её на бабушку. У неё такое проскальзывало – словно в какой-то момент мама пожалела, что отдала Талю на воспитание. Возможно, ей не хватало близости, которая была с Ксюшей, но мама сама не шла навстречу, не интересовалась жизнью Тали, не чувствовала её. Вместо этого она пассивно критиковала манеры, которые привила Тале бабушка. А в более ранние годы тихо возмущалась, что Виталину откормили на бабкиных пирогах и супах. Таля часто об этом забывала, а демоны Тали не забывали об этом никогда. Так или иначе, без злости, без разочарований, Виталина всегда выбирала бабушку. Бабушка была приоритетом, началом и концом, всем самым светлым и безопасным, что вообще может предложить такая скверная штука, как жизнь.
Они вместе развешивали по дому старые самодельные гирлянды, вместо елки купили несколько крупных веток и поставили в вазах, нарядили их стеклянными игрушками с облупившейся краской.

— Виточка, попробуй огурчики, в этом году такие хрустящие. — подставляет поближе к неё банку Вера Иосифовна. — Жалко не передать дочке...

А вот бабушка маму любила. Ни разу не упрекнула в том, что на неё в годы тихой пенсии скинули внучку. И Таля знала, как часто у родителей не было денег, чтобы отправить им, и бабушка тратила все заработанные копейки и жалкую пенсию, только бы Таля не поняла, что что-то не так. Иногда бабушка даже врала, что родители по телефону просили передать Виталине, что очень скучают и как сильно её любят. Она подслушала однажды.
Послезавтра Таля с отцом и Ксюшей улетают в Швецию, к матери, чтобы провести с ней новогодние каникулы. Чемоданы стояли собранные в комнате, сама Виталина не испытывала особого трепета. Было интереснее посмотреть на город, чем увидеть семью в сборе. Однако это потом — их обеспеченное, сложное будущее. А сейчас она словно в прошлом.
Знакомые песни, любимая бабушка, проверенные годами рецепты, скромные советские игрушки и безусловное счастье. Как ей это нравилось! Самое лучшее чувство — радость от того, где ты находишься. А Кирова в последнее время часто испытывала подобное.
«Когда танцевала с Романовским» — возникает в голове.
Виталина тяжело вздыхает. Пусть он будет счастлив в Новом году. Будет очень хорошо, если он наконец найдет свое спокойствие, решит все проблемы. Быть с ним она не может, мыслей таких допускать нельзя. И здесь им даже Новогоднее чудо не поможет.

Романовскому чудо не помешало бы. А пока его не наблюдалось, Тим решил сам быть чудом. Ближе к вечеру он вынул спрятанные для семьи подарки: дорогой комнатный цветок для матери, кроссовки для брата (У Романовского были такие же, Сенька когда-то сказал, что хотел бы похожие), и даже новую игрушку для Пончика. Он уже собирается пойти к елке, но в его тайнике был еще один подарок. Коллекционное тяжелое издание Замятина.
Тим задумчиво опускает взгляд. Это для Кировой. Он хотел оправдать покупку тем, что сам испортил кровью ее экземпляр, но эта отговорка ему самому казалось глупой. Романовский мечтал отдать ее сегодня ночью, вот только Тали с ними не будет. Она у бабушки.
Уголки губ подрагивают, он думает, как сильно умеет любить Кирова. И где-то внутри разливалась совершенно беспочвенная радость от того, что сегодня ночью она будет с родным человеком. А вместе с тем и горечь от того, как долго еще не удастся «случайно» с ней пересечься.
Иронично. Побывав с разными девушками на разных вечеринках, он влюбился в ту, которая предпочитала шумным сборищам компанию близких и любимых. Взбудораженный этими мыслями, Романовский пообещал себе следующий год встретить с ней.
Теперь пора к елке. А после помочь матери с готовкой, пусть он и не останется встречать здесь Новый год. Искусственное дерево украшено прошлогодними игрушками в одной гамме. В праздничном меню была красная рыба и легкие закуски. Семья точно справится без него.

Вот уж без кого семья не справилась бы — так это без Марка Санченко. Ну, так оказалось. Отец хотел, чтобы праздник они все провели вместе. Сестра прилетела из Москвы. И здесь уж Марку пришлось проявить всю сообразительность и умение убеждать. Хоть где-то пригодились занятия с курсов — свои мысли Санченко при нужде формулировал отменно.
Мать сдалась первой, сама же уговорила отца. Собираясь на снятую заранее квартиру для празднования, он не забывает подарок для Оксаны. Перед самым выходом заглядывает в комнату, где сидит сестра. Присматривает за близняшками.

— Прости, что так получается, систер. — все же произносит он.

— Да расслабься, мне же не сорок, все понимаю. Иди туси, пока можешь. А то потом уже сам будешь семейные праздники организовывать. — улыбается она.

Марк идет к выходу, минуя лежащий на столике в прихожей конверт. Гонорар для приглашенных поваров. Несмотря на то, что новогодний банкет мама доверять никому не хотела, масштаб событий того требовал. Вечером к ним приедут старые друзья родителей, коллеги. Нужно было соответствовать.
Весь дом украсили роскошными игрушками, строго в красных и золотых тонах. В гостиную поставили большое искусственное дерево. Холодильник едва закрывался от морепродуктов, свежих овощей, заправок для салатов, маринадов, мяса и фруктов. Все это было красиво и привлекательно, но это была жизнь его семьи. Не самого Санченко.

Жизнь Санченко — Оксана. Она как раз доводила до совершенства свой образ. Бордовая кожаная юбка и аккуратный топ цвета «шампань», усыпанный вытянутыми стразами. Старательно уложенные волосы с прямым пробором опущены на одно плечо, тонкие браслеты тихо позвякивают при каждом движении. Кирова заканчивает с макияжем, наносит на губы матовую помаду насыщенного винного оттенка. Тонкие, с резким изгибом, они словно хищный цветок.
Внезапно рот заполняется солью. Внутри все сжимается, тело слегка ведет в сторону. Она хватается за край туалетного столика. Тошнота не отступает, Оксана поспешно пробегает в ванную, буквально падая на колени. Однако, дурнота постепенно отходит.
Она сжимает руками поднятые волосы и пытается отдышаться. Видимо, съела что-то. Наверное, сегодня не стоит особо пить.

«Особо» пить сегодня планировала Настя. Ее с трудом отпустили на эту ночь — отец строго желал встретить праздник вместе. В этот раз закрыть глаза на его мнение не получилось бы — Бураевой очень нужен был ее подарок. Однако, после курантов она первым делом полетит на выученный адрес.
И там уже забудется. Хотя бы ненадолго. До Нового года еще два часа, Настя решает написать Сереже большое и искреннее поздравление. К моменту, когда они встретятся, он немного переварит все. А она оставит тяжкий груз в прошлом году.
Полотенце с вымытыми волосами падало на глаза, а Настя писала. О том, что Сережа нравился ей уже не первый год. Что с ним она чувствует себя лучше, чем с кем-либо в этом мире. Что он восхищает ее. Что ей интересно все, что с ним связано. Хотя сама до конца не понимает, что и почему так приковывает её. Это была та любовь, в которой легко разочароваться.
Настя рано поняла, что не любит мужчин. И женщин не любит. Она любит людей, избранность, дрожащие руки и едкие шутки на грани оскорблений и флирта, любит короткие разговоры и чувство единения.
Сережа как-то странно был не про всё это, но он занял место того-самого-друга. Он был родным. Его не хотелось делить и в нём не хотелось разочаровываться. Когда-то такие же поздравления Настя писала для Вики. До сих пор помнила, за что благодарила, как клялась, что ничего больше не хочет, только провести этот год также классно и также вместе, как уходящий. Про Вику, в отличие от Сережи, Настя прекрасно всё понимала. Но когда Настю оттолкнули, пришлось усыпить каждое маленькое звёздное пятнышко в сердце. Как любимого дурацкого щенка, которого приказали вышвырнуть из дома.

— Настасья, заканчивай. Пойди матери помоги нарезку организовать. — входит в комнату отец, уже переодевшийся в парадную рубашку.

— Сейчас, папуль.

Настя дописывает. Отец проходит в комнату, целует ее в замотанную полотенцем макушку. Аромат его одеколона не меняется сколько Настя живет. Так пах папа, сажающий её на плечи в зоопарке и танцующий с ней на день рождения. Так пах папа, когда начинал кричать в алкогольном угаре и блевать в таз. Сможет ли хоть кто-нибудь полюбить ее так, как папа? Вряд ли.
Да и не любит. Ему Таля — Маринкина подружка — нравится. Сережа даже говорит о ней с Настей. Ненавидеть Виталину не получалось — та была очень приятной, спокойной девушкой. Оставалось только чувствовать боль. Вот такая нужна была Сереже. А Настя ему не нужна.
Она стирает сообщение, обнимает отца и идет. Сушить волосы, делать нарезку. Жизнь продолжается, как-никак. Можно понадеяться на новогоднее чудо. Но в таком случае, Настя не потратила бы его на Грученко. Загадала бы, чтобы именно на стол их семьи сегодня не досталось водки из магазина.

Сережа зажигает бенгальские огни. Они яркие, они жизнеутверждающие. Сережа не помнит, как с обидой ворчала бабушка, когда узнала, что внук не планирует встречать с ними Новый год. Посетовала, что, быть может, это ее последний Новый год. Он просто пацан. Слишком много трагедий в мир происходит, когда люди не понимают, что перед ними харизматичный ребёнок в два метра ростом. Он не хочет любить, думать, планировать и обижать, и обижаться. Он хочет мерцать.
Искры словно освещали груз вины внутри него. Этого всегда было достаточно, но раз за разом Грученко находил силы разжечь в себе этот огонёк. До праздника остается чуть меньше двух часов.
На столе в съемной квартире раскладывают угощения с разных новогодних столов, принесенные с собой. Алкоголем заставленны столешницы кухонного гарнитура, часть ждет на балконе. Если изначально они собирались праздновать узким кругом, то после, как это обычно бывает, появлялся ряд новых людей, у которых была острая нужда встретить Новый год в кругу «самых близких людей с квартирой». Играет музыка, входная дверь почти не закрывается — всё приходят и приходят.

Романовский сбросил пальто, на котором все еще красовался снег. Тряхнул волосами, принялся всех приветствовать. Простая белая рубашка натягивалась на плечах при дружеских объятиях. Удивительно, но в Сереже никогда не играла зависть к Тиму. Наверное, он был одним из тех, кого Грученко уважал, потому что Романовский, при всех своих причудах, был человеком принципиальным и сообразительным.
Марк с Оксанкой приходят почти следом — эти выглядели уже как полноценная семья. Санченко без замешательств помогает Ксюше снять верхнюю одежду, Кирова радушно целует всех в щечки, вся светится. Сережа рад ее видеть, но волнует его другое.

— Ксюш, а Вита потом подъедет? — шепчет он, когда они обнимаются при встрече.

— Ой... — она отстраняется, качая головой. — А она с семьей празднует...

-

Новый год, тем временем, продвигался по стране. Артур с Ириной праздновали вдвоем — после курантов, конечно, придется навестить пару деловых партнеров, но сейчас время только для них.
Ужин пришлось заказать из ресторана. Распаковывая еще горячие порции, он вспомнил о домашней кухне Яны. Зотин замер, тяжело выдыхая.
Он счастлив и несчастен одновременно. Счастлив, потому что наконец с той, что полностью покорила его душу, что восхищает его по-настоящему. Той, что признает его и помогает двигаться вперед. Но прошлое не изменить — а там огромный осадок. Он обидел бывшую жену, он потерял друга, он оскорбил неродного сына и не был отцом родному.

— Чего задумался? — садится напротив Ирина, сжимая в руке бокал шампанского.

— Так много всего за год произошло. Катился в никуда. Разрушил все до основания, представляешь? С ума бы сошел... если бы не ты, Ир.

Он отставляет пакеты с едой и подходит к широкому окну. На улице метет, все заволокла неугомонная белоснежная пелена. Ира становится рядом, берет его под руку. Артур смотрит в ее глаза, впервые в жизни ощущая такое горько-сладкое блаженство.

— Позвони им, милый. Поздравь. И мальчиков, и Яну. Сделаем так, чтобы следующий год мы все вместе встретили.

Зотин — с проседью, несколькими счетами и статусом. Этот серьезный, большой человек. Касается губами ее лба, расслабленно выдыхая.
Он понимает – иногда, чтобы найти правильный путь, мы нуждаемся не в чём-то. А в ком-то, чтобы пройти этот путь вместе.

-

Сеня сидел за кухонным столом. Вокруг суетились несколько женщин — мамины подруги. Тимка ушел к друзьям, но перед этим подарок оставил. Семён надел кроссовки сразу, как нашел, до сих пор в них ходил, игнорируя вопросы тети Наташи.

— Сенечка, ты покушай, не сиди голодный. — нарядная мама мягко приобнимает его, а после идет доставать из духовки рыбу.

Через шум идущего по телевизору фильма Сеня различает звонок своего телефона. Вот только рингтон был особенный — он поставил такой только на одного человека. Он подрывается с места, пробегает мимо Пончика, который недовольно прохаживался по коридору в маленьком праздничном колпачке, что ему сделал Сеня.

— Привет, Сень, как у тебя там дела? — раздается в телефоне.

— Хорошо, папа, очень.

— С наступающим Новым годом тебя. Извини, если я тебя обижал, времени мало уделял. — отец ненадолго затихает. — Очень люблю тебя, Сенька.

— И я тебя, пап.

— Подарок через маму передам обязательно. Как она там? — голос отца слегка переменился.

— Хорошо, давай я ей телефон дам? Сейчас.

Не успевает Артур ответить, как слышит какие-то суетливые звуки. Он глубоко вздыхает, находя поддержку во взгляде Ирины.

— Алло? — раздается в телефоне знакомый голос.

— Здравствуй, Яна.

-

И вот, до Нового года всего сорок минут. Небольшая съемная квартира гудит — открывается шампанское, кто-то уже вытирает испорченный пол, в качестве исключения работает телевизор, который заглушает громкая музыка на колонке.
Комнаты забиты гостями — кого-то Тим знал, некоторые лица были совершенно новыми. За окном густо метет, словно стихия пыталась поглотить неукротимое веселье, либо же присоединиться к нему. Он сжимает в руках стакан с виски, разглядывая перстень на пальце. Пожалуй, не стоило столько пить.
Это была прекрасная возможность вспомнить весь год, начиная с весенних конфликтов с семьей, продолжая уходом из секции, скандалом с отчимом, переездом, предательством друга и появлением в его жизни чего-то нового. Кого-то нового.
Романовский тосковал о ней. Думал, как прекрасно было бы провести этот праздник с ней. Смотрел на относительно тихого Сережу, который пытался как-то поднять себе настроение. Вспоминал их разговор с Оксаной. Внутри уже было тепло и расслабленно, сознание слегка путалось. Неужели он правда хочет входить в новый год с такими чувствами внутри?

— Чего, к ней хочешь? — негромко спрашивает подсевший рядом Санченко.

Романовского уже не удивляло, что Марк об этом знает. Они с Оксаной догадались обо всем достаточно рано. И судя по понимающим взглядам, против они не были. Это толкает Тима к откровенности.

— Безумно хочу. — с горьким смешком отвечает он.

Возникает недолгая пауза, словно Санченко сомневается в том, что стоит сказать. Он украдкой поглядывает на Грученко, а после решительно выдыхает.

— Я тебя не узнаю, Тим. Ты всегда таким пробивным был, а сейчас... Ты же понимаешь, у меня с Ксюшей тоже ничего бы не было, если бы я так сидел и ждал.

Отчего-то интонация Марка очень напоминает ему ту, с которой Тима когда-то убеждала Оксана. Видимо, эти двое правда идеально друг другу подходят.

— А если ей это не надо? — озвучивает он давно мучивший его вопрос.

— Да как ты узнаешь-то? И она как поймет, если ты не делаешь ничего? — Санченко серьезно заглядывает в глаза друга. — Ты даже шанса Виталине не даешь, это правильно что ли?

Романовский тяжело выдыхает, чувствуя, как внутри растет что-то неудержимое. Его ласково подталкивает алкоголь, уводя все сомнения в туман.

— Вот чего ты хочешь? Прямо сейчас. — с жаром спрашивает Марк.

— Быть с ней. — уверенно произносит Тим.

— Так будь. Новый год как встретишь, так его и проведешь. И я не хочу еще год видеть твою недовольную рожу. — с ободряющей усмешкой заключает Санченко.

Романовский подрывается с места. Вытаскивает свое пальто из-под кучи курток. Кладет телефон в карман и идет на кухню, осторожно отвлекая от разговора Ксюшу.

— Окс, какой точный адрес у твоей бабушки?

— Белорусская, дом 37. Второй подъезд, 16 квартира. Этаж четвертый. — удивленно отвечает Оксана.

Тим не видит, как в ее глазах зажигается понимание. Когда Оксана начинает улыбаться, он уже покидает квартиру, попутно вызывая такси. Главное успеть до наступления Нового года.

— Окс, а Юля не пришла? — едва выговаривая, спрашивает возникший рядом Паша.

— Это кто? — непонимающе хмурится она.

Паша медленно моргает, сам с трудом вспоминая, как залетел на тусовку к одиннадцатиклассникам.

— А хотя знаешь, у нас тут время новогодних чудес, давай сам к ней езжай. Мы же в сраном фильме про Бриджит Джонс живем.

-

Мама с Дашей нарядились. Стол относительно скромный — из интересного ананас и бутерброды с красной рыбой. Марина особо не старалась — надела старое платье и подкрасила губы.
Каким же странным вышел этот год. И почему внутри нее так глухо? Кажется, будто ее сейчас задавит собственным желанием быть в другом месте. Она видела истории в Инстаграме — все ребята праздновали без нее. Там был и Тим. Ее даже не подумали позвать.
Обидно было до слез. Как так? Они ведь хорошо общались. Неужели они даже не вспомнили о ней? Возможно, Марина все же ошибалась. Видимо, они не друзья. Им хорошо без нее, весело.
Она попыталась, но результат тот же. Они живут, им хорошо вместе, а она... Одна. Вне их внимания. Что же пошло не так? Не сомневалась Марина только в Романовском — может, он и хотел ее позвать, но ребята отказались. На всех историях он сидел один и выглядел подавлено.
С громким звуком открывается шампанское. По телевизору начинается обращение президента. Со слезами на глазах Марина обещает, что в следующем году будет делать все, чтобы ей было хорошо.

-

Звучит начало обращения президента. Таля занимает место рядом с бабушкой. Стол полностью готов, бутылка шампанского открыта. Виталина поддалась уговорами бабули и надела новое платье — темно-зеленое, свободное, с изящным треугольным вырезом и кружевом на ассиметричных рукавах. Сама Вера Иосифовна выглядела крайне празднично — завила короткие седые волосы, накрасила губы яркой помадой. Рядом с ней на столе ручка и листочек — бабушка обязательно загадывала желание на Новый год, это была очень важная традиция.
Кирова счастлива. С ароматом парфюма и вкусной горячей еды, елки и праздника, она смотрит в Новый год.
Год, что обещает ей многое. Она любила это чувство, когда ты стоишь на границе. Вся страна кажется такой единой сейчас. Прошлое, настоящее и будущее обволакивают ее плечи. Виталина смотрит на падающий за окном снег, спокойно дышит и позволяет себе прожить этот миг. Из таких должно складываться существование. Новый год — праздник традиций, праздник веры и надежд. В такие моменты обязательно нужно ощущать только самое лучшее.
Президент оглашает: «С праздником! С новым годом!». Бабушка берется за записку, а Таля собирается разлить шампанское, как слышится настойчивый звонок в дверь, который повторяется несколько раз.

Первый удар курантов.

— Ой, это к нам, видимо... Я открою. — Виталина в замешательстве поднимается с места.

Второй и третий удар курантов.

Она проходит к двери и отпирает замок.

Четвертый удар курантов.

Лицо искажается изумлением. Она рассеянно моргает, приоткрывая рот. На пороге стоит Романовский.

-

Машина разрывает снежный вихрь. Они несутся по пустой дороге.
Такси в их городе заказать не так просто, но в праздничную ночь все менялось. Никто не хочет терять такой шанс заработать. Водитель — взрослый мужчина. Он рассказывал Тиму о семье, которая ждет его. Сказал, что это его последний клиент.
По дороге пьяный дурман отступил, внутри начали клубиться сомнения, но Романовский отчаянно их обрывал. Марк был прав. Все были правы. Нельзя откладывать, нельзя бояться.
Как он объяснит все Виталине? Правда ли она хотела его видеть? Главное встретить Новый год с ней. Прожить это. Быть смелым, быть настоящим. Кирова была смелой для него.

— Ты куда летишь-то перед самым Новым годом, а? Смотри, вон уже куранты через пару минут. Хочешь, вместе встретим, да поедем? — добродушно предлагает водитель.

— Спасибо вам большое, но не могу, мне очень нужно успеть.

— К девушке любимой что ли спешишь? — улыбается мужчина.

— К любимой. — кивает Тим, грустно усмехаясь.

Когда они останавливаются у подъезда, он искренне поздравляет водителя с наступающим, тот желает ему в ответ удачи с его девушкой. Романовский отдает купюру и не дожидается сдачи, вылетая из автомобиля.

-

Пятый удар курантов.

— Виталин, прости, что я так... Просто... — возбужденно начинает он, все еще не веря своим глазам.

Кирова. Такая красивая, такая удивленная.

Шестой удар курантов.

С кухни доносится голос бабушки:

— Виточка, зажигалку! Я забыла! Вита!

Седьмой удар курантов.

Таля изумленно оглядывается на взволнованный голос, попутно приглашая пройти. Шок не отступает. Она видит зажигалку, которую достал из кармана Тим.

Восьмой удар курантов.

Они поспешно вбегают в кухню. Романовский протягивает Вере Иосифовне зажигалку. Кирова пытается что-то объяснить, но бабушка отмахивается, словно ее совершенно не удивляет незнакомый парень в их квартире.

Девятый удар курантов. Снег на пальто Тима тает.

— Шампанское, Виточка! — напоминает бабуля, поджигая бумажку.

Десятый удар курантов.

Виталина игнорирует пытающегося помочь Романовского и быстро разливает по двум бокалам шампанское, после забирая еще один бокал из стоящих у раковины.

Одиннадцатый удар курантов.

Кирова наконец пересекается с ним взглядом. Он выглядит виноватым, слегка сконфуженным, но глаза сияют. Виталина никогда не видела, чтобы на нее так смотрели. Она тихо смеется, удивленно качая головой. Тим глубоко вздыхает. Он боится всего, что может сделать сейчас Таля. Она приобнимает его, касаясь виском тяжело вздымающейся груди.

Двенадцатый удар курантов.

Со звоном соприкасаются бокалы. Романовский обхватывает ее плечи, прижимая к себе. Виталина смеется, все еще не веря, что это происходит. Это ощущалось как чудо. Та магия, которая существует только в реальной жизни. Чувствуя тепло его тела, она делает первый глоток.
Кухню заполняют звуки гимна. Новое время серебрится в воздухе. Снаружи раздаются залпы салютов. Они вошли в Новый год вместе.

— Ну, молодой человек... — с лукавой улыбкой произносит бабушка. — Будем знакомы, Вера Иосифовна... Вы, наверное, Тимофей.

-

Шумное празднование длилось уже который час. Многочисленные родственники облюбовали дом Савицких — некоторые приехали погостить на пару дней, а кто-то в перспективе полетит вместе с семьёй Виктории в Турцию на зимних каникулах.
Стол постепенно пустел, и это учитывая, что Вика дня два вместе с матерью и тетями готовила все это великолепие. Надев закрытое темно-синее платье, она наконец чувствовала себя относительно уместно. Все хвалили ее красоту, и это учитывая, что макияж у нее сегодня был весьма скромный.
Разговаривали много. Вика думала через полчаса попробовать исчезнуть. Все равно из развлечений в перспективе были только просмотр семейных фото и танцы. Увлекательнее всего было показывать новый комплект украшений из тяжелых сапфиров — подарок отца и брата. Дядя Гасан немного повеселел — все же семью он любил, пусть и странной любовью. Виктория понимала, почему все родственники так уважают и любят дядю. Если ты не находишь с ним каждый день, то его протекторат и участие всегда кажутся очень уместными и приятными.
В Инстаграме видит истории Оксаны Кировой — у этих очередная попойка. Сегодня истории Савицкой классические: симпатичная демонстрация подарков со вспышкой, фото ее образа в зеркале, фото с парой родственников, видео с роскошным столом и елкой.
Жаловаться на свою жизнь она не могла. Да, нет этих высоких идеалов. Но зачем они ей, с другой стороны? Счастье ведь бывает разным. Наверное. Вика глубоко вздыхает, после слегка втягивает живот, округлившийся от плотного ужина, и поднимается с места. Она уже направляется в свою комнату, но в коридоре ее нагоняет дядя Гасан.

— Виктория, ты не грусти, лица на тебе нет. — непривычно рассудительно и спокойно говорит он, переходя на родной язык. — Послушай, подарок для тебя есть. Небольшой, но мама сказала, ты очень хотела. В общем, я тебе обучение в автошколе оплатил. На июль, чтобы после экзаменов.

Дядя смотрел на нее так расположено и миролюбиво, что Вика не стала сдерживать эмоций. Она широко улыбнулась, все еще не в состоянии поверить. Она обнимает его, с искренней благодарностью выдыхая.

— Большое спасибо, дядя Гасан!

-

Новогодняя ночь отступала. Существует мнение, что Новый год напоминает сказку только в детстве, но Виталина не согласилась бы. Сказки разные бывают.
В самых смелых мечтах она не могла представить, что встретит этот праздник с Романовским, который будет нахваливать праздничный стол и свободно общаться с ее любимой бабулей. Вера Иосифовна нашла нового слушателя, чего давно не бывало, а потому очень быстро принялась рассуждать об истории и искусстве. Но что наиболее удивительно — Тим, который очевидно не имел настолько глубоких познаний, с интересом поддерживал разговор и слушал внимательно.

— ...и там роскошная люстра, еще с императорских времен, вся из небольших, размером с грецких орех, кусочков хрусталя... — осторожно утирая салфеточкой губы вещала бабуля.

— У хрусталя там совершенно особенная огранка, похоже чем-то на бок той салатницы. — указывает на дальний край стола Таля. — Свет через него преломляется, и на паркет падают небольшие радужные блики. По вечерам безумно красиво.

— В нашем загородном доме, кажется, что-то похожее, только там сами части вытянутые и блики падают на стены. — поддерживает Тим.

Так они перескакивали с темы на тему. Сначала ужинали, после пили чай. Бабушка по такому случаю разгромила весь балкон, требуя, чтобы Романовский попробовал каждый вид варенья и меда, что у нее есть. В моменты, когда Вера Иосифовна вспоминала об очередной неоткрытой банке и уходила на балкон, настоятельно отказываясь от помощи Виталины, они оставались на кухне вдвоем.
И каждый раз молчали, тепло глядя друг на друга. Бабушка совсем не возмущалась из-за появления гостя, скорее наоборот, а Таля, при всем желании, не могла злиться на него.. Ей было хорошо с бабулей и этим парнем по отдельности, но когда они были вместе, так еще и так обходительны и милы друг с другом, это просто разрывало ее сердце. Ночь была чудесной, завершать ее не хотелось.
В какой-то момент Вера Иосифовна устала сидеть и предложила всем перейти в гостиную. Свет на кухне погасили, но Таля вспомнила, что нужно убрать с плиты. В окно поглядывали сизые сумерки — скоро рассвет. Почти закончив с уборкой, она услышала позади шорох, а после заметила вошедшего Тима.

— Тебе может помочь? — тихо спрашивает он, подходя к гарнитуру.

— Нет-нет. Во-первых, ты в гостях, а во-вторых, я почти закончила. — легко отзывается она, переводя волосы на одно плечо.

— Я даже не догадывался, что ты так хорошо готовишь. — Романовский опирается на столешницу.

— Только под руководством бабули. Обычно я... — она немного запнулась, опуская взгляд. — Ну, другое готовлю.

— Я никогда не видел, чтобы ты ела что-то кроме фруктов или какой-нибудь воды. — понимает он, и Кирова поджимает губы.

— У меня свои тараканы на этот счет. Я просто не хочу. — она неловко ведет плечами.

Тим затихает, понимая, что она делала. Реакция сказала все. Он увидел отражение себя месячной давности. Она не очень просто переносит прикосновения к себе в некоторых местах, не ест, носит строго определенный тип вещей и замыкается при разговоре.

— Виталина. — зовет ее он, а встретив взгляд продолжает: — Заботься о себе, пожалуйста.

Романовский хотел сказать, что Кирова — самая красивая девушка в его жизни. Что он видит ее восхитительной. Что он готов помочь ей, переубедить. Но знал, хочет ли Таля это слышать, потому что вся правда и все мысли пока не могли превратиться в слова.
Глядя на Талю, он подумал, что отношения с темой тела у неё, как у него отношения с темой семьи. Такие вещи есть у каждого. Марк не любит говорить о своей зависимости, Грученко — о девушках, Оксана о стереотипах. И Романовский подумал, что бы хотел услышать для себя. Он бы хотел услышать, что он справится, что у него есть силы.

— Если тебя что-то волнует, ты точно справишься с этим, Таль. Я уверен. — озвучивает он, замечая, как она уходит из позиции обороны и расслабляется. — И если я могу как-то помочь, ты прям всегда точно можешь на меня положиться.

— Как ты решил приехать? — задумчиво спрашивает Кирова.

С Виталиной иногда пытались поговорить о том, что ее волновало, но никому не удавалось сделать это нормально. Просто потому что она сама не до конца определилась со своим отношением к питанию, сама не знала, что хотела услышать. Она хотела верить, что все в порядке, но все чаще замечала, что это не так. Романовский правда проникся ее проблемой. Он не стал переубеждать, призывать к голосу разума, осуждать. Он заставил ее успокоиться, выдохнуть. Ей безумно захотелось его обнять.

Пожалуй, в этот момент Кирова бесповоротно полюбила его.

— Я был на вечеринке со всеми, но... Я все это время хотел увидеть тебя. Вы скоро уезжаете, да? А тут еще Санченко начал затирать мотивирующие речи, я и сорвался. Вообще не думал, что ты меня на порог пустишь.

Сероватый свет вынимал его тело из темноты. Светлая рубашка с расстегнутой у воротника пуговицей заправлена в узкие брюки. Она видела часть татуировки на его руке — бабушка ее, кстати, похвалила и сказала, что хочет такую же. Лицо Тима скрывала тьма, но Виталина могла восстановить его по памяти.

— Я до сих пор в шоке, и... Я рада, что ты приехал. — искренне улыбается она.

— Ну, ты не посылаешь меня, за это точно спасибо. — пытается разрядить обстановку Романовский.

— Хотя иногда очень даже хочется. — в тон отвечает Виталина, легонько тыкая его пальчиком в грудь и проходя к раковине.

Романовский мягко перехватывает ее запястье, немного подаваясь вперед. Она застывает, смотрит на него. Открыто, восприимчиво.

— Права ты, Кирова. Очень хочется. — тихо произносит он, петляя взглядом по ее лицу.

Между ними нет и половины метра. Очень легко сделать этот шаг. Завести руку за его шею, позволить притянуть к себе. Он аккуратно отпускает ее запястье, ладонь падает на грудь. Тепло под мягкой тканью рубашки покалывает пальцы. Таля чувствует каждый его вздох — частый, дрожащий.
Романовский невесомо проводит пальцами по ее лицу — непрерывная линия от подбородка по челюсти. Губы как-то по-дурацки раскрываются во вдохе. Даже в темноте она видит в нём всё знакомое, то, что не пугает. Тим склоняется к ней, она успевает ощутить его дыхание.
Прежде, чем обреченно опустить голову. Тяжело дышит, пряча лицо в изгибе его шеи. Кожа его горячая, хранит на себе след парфюма. Живая, словно для одной Кировой. Внутри все рвется.

— Нельзя... Марина... Нельзя. — шепчет она, качая головой.

Романовскому лучше бы отстраниться, но в этот раз он только сильнее прижимает её к себе, заводя ладонь в ее волосы. Он опускает голову, чувствуя дыхание на своей шее. Нельзя, но так хорошо. Так необходимо. И пусть пока не полностью, но она здесь. Правдивая, нежная. Он выбрал ее. И Тим будет ждать, сколько придется.

— Все хорошо, Таль.

Они стояли, соединенные в объятиях. Настолько комфортных, уму непостижимо. Где тепло тела мешается с бешенным пульсом, где все путается в несвязных мыслях. Рассвет стеснительно обволакивал их, благословляя первыми лучами солнца в этом году. Году, что они встретили вместе.