Глава 11.
Примечания:
Автор не призывает ни к чему, не навязывает своих взглядов и ценностей. Описанные события - единичный случай. Ваше право вынести из него что-либо, или нет. Прошу избежать всякого негатива и исключить недопонимания. Все имеют право на собственное мнение. Автор не пропагандирует ровным счетом ничего. Делайте свои выборы.
Аэропорт Арланда мало отличался от любого другого аэропорта. Тот же московский, из которого они вылетели. В таких местах всегда есть ощущение нового начала. Через час они окажутся в сердце Стокгольма, а пока семейство Кировых в неполном составе озирается по сторонам, разыскивая одного из своих членов.
Поездка в Швецию была восхитительной возможностью отдохнуть — вся семья вместе, в красивом городе, без особых забот. Но Виталину радовало не только это. Останься она дома, непременно изводилась бы от того, как хотелось бы увидеть... А все же, не стоило и думать.
Кирова провалила все. Она отчетливо поняла это утром первого января. Сквозь легкие занавески в комнату проникал солнечный свет, выводя из спячки все убранство. Сюда когда-то перенесли ненужные вещи, которые их семья не забрала после переезда, поэтому места там было мало. Дверь приоткрыта, с кухни доносились тихие звуки — значит, бабушка уже проснулась.
Виталина помнила абсолютно все, но от этого утренняя картина не стала менее волнительной. На стуле висела рубашка Романовского. Таля была уверена, что в этом действии он руководствовался исключительно соображениями комфорта.
Когда они все же покинули кухню ночью, то застали Веру Иосифовну мирно посапывающей под звуки новогоднего концерта по телевизору. Тогда же и решили, что стоит последовать ее примеру. Таля провела Романовского в отведенную ей комнату — единственную жилую в их квартире, что осталась незанятой. Попросила не обращать внимания на кучу старых вещей и указала на узкую постель с чистым бельем. После ушла переодеться ко сну, схватив из комода самую длинную и объемную свою футболку. А когда вернулась рубашка и Тим уже были по отдельности: она — на спинке стула, он — на кровати, предупредительно отодвинувшись к самой стене.
С тихим смехом Романовский пообещал не приставать и позволил Тале спокойно опуститься на противоположную сторону кровати.
— Если серьёзно, я могу лечь на пол, это не проблема, — сказал он, когда Таля не поняла его шутку.
— Просто спи.
Если не кривить душой, Таля читала много книг, в которых одна кровать становилась поводом к сексу. Внезапному или долгожданному, короче, персонажам наконец давали разрядку, к которой вели половину чертового романа. Но в реальности трудно представить, что двух адекватных людей настолько выведет из себя совместное пространство. Уснули они совершенно не претендуя друг на друга. Последнее, что запомнила Кирова — как украдкой разглядывает тату на руке, что лежала поверх его спокойно вздымающейся груди. Это было самое невинное, на что мог упасть ее взгляд, пожалуй.
Тим свое обещание сдержал — ночью Таля не чувствовала ничего, что могло бы заставить ее ощутить дискомфорт. Только вот сама во сне уткнулась в его плечо. Романовский каким-то образом всю ночь проспал на спине, и утром Виталина обнаружила его в той же позе со склоненной на бок головой.
Вспоминать это сейчас странно и неспокойно. И свет, прорезающий расслабленные линии мышц на его теле, и смягченная линия челюсти, даже слегка спутавшиеся во сне волосы хотелось посчитать просто праздничной иллюзией. Но Тим был совершенно реален тогда. Так же реален, как и сейчас в ее мыслях.
Заселились Кировы в апартаменты на острове Стадсхольмен. Мама жила на севере города, где располагалось здание международной компании, с которой она работала, но ее квартира была совершенно не предназначена для проживания семьи в четыре человека. Даже отец, приезжая к ней один, чувствовал себя слегка неудобно в небольшом лофте. А потому мама заранее озаботилась тем, чтобы семейные каникулы они провели в хорошем просторном жилье. Вот только снять апартаменты в Гамластане — Старом городе, — да еще такие, было крайне сложно.
— Это квартира моего близкого друга. Они с мужем уехали на праздники к родителям и согласились приютить нас. — рассказывала мама, проходя от небольшой прихожей в светлую гостиную. — Всего две спальни, но дома старые, сами понимаете. Зато очень атмосферно, я думаю, вам понравится.
— Здесь безумно красиво, мам. — с усталой улыбкой сказала Оксана.
Она плохо перенесла полет — мало ела, пыталась спать, все время была бледновата. Но и сама Таля устала. Первые дни в новой стране всегда даются непросто. Нужно отдохнуть.
-
Каникулы Марины обещали пройти посредственно. В новогоднюю ночь, после застолья, они с мамой и Дашей поехали в центр города. Посмотрели салют, потолкались среди подвыпивших людей. Она очень быстро пожалела, что согласилась. Она-то надеялась, что это поможет отвлечься, но все равно каждую минуту смотрела новые истории в Инстаграме и еще больше тосковала от того, что находилась совсем не в том месте, где хотела. Даже Тима она больше не видела — видимо, тот ушел спать. Жаль, что ее не было.
Она отправила ему поздравление, но Романовского не была в сети с девяти часов вечера. Находясь в буйстве праздника, протаптывая усыпанный конфетти снег, Марина тоскливо поглядывала по сторонам, размышляя, что бы могло сейчас ее развеселить. Отец так и не позвонил.
Оставшиеся каникулы прошли уныло. Она доедала праздничные салаты, ездила в гости к родственникам, смотрела праздничные марафоны фильмов по телевизору. Плохо не было, нет. Но могло быть лучше.
Утром все ребята ответили ей на поздравления. Санченко пожаловался на больную голову, Окс отправила много милых смайликов, Тим обошелся простым «Спасибо, Марин, тебя тоже». И в этом Марина все же увидела столько тепла и нежности, что сама тоска стала слаще.
-
Роскошные фото появляются в Инстаграме с просчитанной периодичностью: Виктория у бассейна, Виктория в новом платье смущенно опускает взгляд в пол посреди стильной обстановки фойе отеля, Виктория смотрит куда-то в сторону за столом в ресторане. Отдых проходит без новшеств — развлечения посредственные, простыни свежие, вода в бассейне теплая, закаты — красивые.
Это наскучило уже через пару дней. Особенно учитывая, что еще неделю после Нового года никаких активностей в социальных сетях ни у кого нет. Одна Оксана Кирова радовала — куча историй с каким-то старинным городом, где она улыбается в теплых свитерах и пьет очередной напиток в уютном кафе. Безвкусица.
— Тебе не нравится здесь? — спросил как-то за ужином дядя.
— Нет-нет, здесь хорошо. — невозмутимо ответила тогда Вика.
— Не переживай, летом обязательно слетаем в Баку, к Алану, у него как раз дочь в мае родится, вторая уже.
Внутри Савицкой все похолодело. За тем ужином она больше ничего не съела, а на следующий день не вышла к завтраку. Не в Баку, не туда, нет.
При мысли о сыне дяди Вика представляла не двух пухлощеких младенцев, не его кроткую жену с аккуратным сделанным носиком. Она вспоминала лето после восьмого класса. Вспоминала оцепеневшее бессилие на своем лице, что отражалось в старом зеркале, которое висело в доме бабушки. Там, где их оставили без присмотра. Вспоминала боль, от которой нельзя было вздохнуть. И синяки на свои руках, оставленные пальцами двоюродного брата. Думать о том, что он оставил еще, Вика не могла.
Савицкая не плакала, вспоминая произошедшее. Она лежала и заставляла себя дышать. Как летом после восьмого класса, так и сейчас. Крепко обхватывала себя руками и боялась смотреть по сторонам.
Одно Вика знала точно — она скорее умрет, чем увидит этим летом Алана.
-
Стокгольмские каникулы вышли замечательными. Виталина успела влюбиться в город. Погода была достаточно теплой — небольшой минус, иногда ветер, но в целом для прогулок подходила. Мать с отцом временами отлучались, чтобы навестить старых знакомых. При этом дочки получали относительную свободу действий. Что было замечательно в их семье — родители никогда не настаивали на совместных визитах куда-либо, они не выставляли своих детей, как трофеи, перед знакомыми.
Находиться вместе получалось легче, чем думала Таля. По вечерам они ходили ужинать в традиционные ресторанчики, днем выбирались на прогулки. Мама свозила их с Оксаной в торговый центр, где они провели день за непринуждёнными беседами и приятными покупками. И даже ни разу не сделала замечания по поводу фигуры Виталины. Домой они полетят с еще одним чемоданом, по всей видимости. Ксюша чаще выбиралась с родителями по магазинам, высматривая что-то для дома, покупая подарки. Виталина редко присоединялась к ним, больше отлучалась, поддаваясь непреодолимой тяге старого города. К счастью, некоторые музеи открылись почти сразу после праздника.
Кирова с восхищением впитывала в себя атмосферу города, посещала достопримечательности, но без помешательства — иначе можно было пресытиться и пропустить что-то. Гуляя по узким улочкам Гамластана, она то и дело заходила в небольшие магазинчики, останавливалась, разглядывая удивительно красивые здания, выкрашенные в теплые оттенки. Частенько выходила к набережной. По вечерам все заливал теплый свет гирлянд — почти каждая витрина была украшена искусственными еловыми ветвями и яркими огоньками. На площадях стояли наряженные деревья.
Праздничное убранство в Стокгольме не планировали убирать до дня святого Кнута — тогда это делали с размахом.
Это тоже было близко Виталине — она всегда грустила, когда их город возвращался к своему прежнему облику, а здесь это сопровождалось веселием. Не было тоски по ушедшему празднику, все с радостью встречали будущее.
По вечерам она частенько списывалась с Мариной, отправляя ей множество фотографий, некоторые из которых также грузила в Инстаграм. Общалась она и с Тимом — он звонил ей через приложение, Кирова не могла сдержаться и делилась впечатлениями, а Романовский все спрашивал и спрашивал. Это было безумно приятно, Таля даже запретила себе грустить от того, что это не совсем правильно в их положении. На это у неё еще будет достаточно времени, а сейчас стоило отдохнуть и прочувствовать каждый миг.
После наступления сумерек они с Ксюшей пару раз выбирались в небольшое заведение на улице Чепмангатан. Уютное и пропитанное колоритом место с интересным старинным дизайном. Они пили что-нибудь теплое и сладкое, слушая переговоры сидящих неподалеку посетителей. Оксана делала фотографии, но казалась немного тише привычного.
Вероятно, причина была в ее самочувствии. После первого же ужина ей стало дурно. Мама решила, что это просто реакция на непривычную традиционную пищу — здесь все подавали со сладким и острым соусом, что даже Тале было в новинку. Но Окс все чаще оставалась дома, много спала, ела с переменным аппетитом и часто страдала от приступов тошноты. Скорее всего, роль также играла смена климата. Виталина сочувствовала сестре, но Ксюша легонько пожимала плечами и говорила, что дома сходит на всякий случай к врачу.
В один из последних вечеров в Стокгольме они снова сидели в кофейне, расслабленно поглядывая по сторонам. Это был день из тех, когда Оксана чувствовала себя лучше, она даже выбралась с мамой по магазинам. И конечно, стала более словоохотливой.
— По Марку скучаю. — вздохнула она, мягко улыбнувшись. — Я ему столько всего накупила. Надеюсь, мы с ним полетим куда-нибудь этим летом. Ты в подарок купила что-нибудь?
— Санченко? Ну, я думала забежать за баночкой той прекрасной тухлой рыбы, но засомневалась, но если ты настаиваешь... — тихо посмеялась Таля, делая глоток пряного чая. — Купила-купила.
— И Романовскому? — заинтересованно подняла брови она.
— Это отвратительная попытка подвести к нему разговор. — невозмутимо отметила Таля.
— А по-моему замечательная. Что произошло на Новый год?
Видимо, этот вопрос волновал её давно.
— Ксюш... — с укоризной покачала головой Виталина, но быстро сдалась. — Да, он приехал.
— И?..
— Мы встретили, поболтали... Бабушка от него, конечно, в восторге. — невольная улыбка, черт. — Но ничего более.
— Вита, ты же нравишься ему. Ужасно нравишься. — со знанием дела сказала Оксана.
— Он замечательный, но нельзя так, Ксюш.
Таля заметно помрачнела, по шее пошло тревожное тепло
— Почему? Таль, он тебе вообще не нравится что ли?
— В этом проблема. Он очень нравится Марине. Прям до помешательства. Я так просто не могу. Она не переживет.
Тогда откровенность слегка облегчила душу, но это изумление на лице Ксюши портило всё.
— Погоди. Тебе нравится Тим, но ты... Из-за Маринки все?
— Оксан, это очень серьезно. Поверь, это разобьет ей сердце. Мне не будет хорошо, если я построю свое счастье на ее несчастье.
— Тим знает?
Она спрашивала очень серьёзно, слишком серьёзно для разговора за кофе со специями.
— Знает. Мы оба заложники ситуации — у меня Марина, у него — Сережа...
— Вы придурки. — часто моргая выдала Оксана, задумываясь. — Ситуация отстойная, но не безнадежная. Просто... Романовский вообще другой стал. Ты ему реально нравишься, Таль. Видела бы ты, как его накрыло, когда тебя Грученко провожать пошел.
Виталина опустила взгляд. Ничерта это не радовало. Тале никогда не нравились агрессивные выходки, но она могла их понимать. Только если причина была не в ней.
— Ксюш, я честно не знаю, что делать. Нам обоим непросто, но это же абсурд. Надо как-то жить дальше.
— Абсурд — то, что вы оба убеждаете себя, что вам нельзя быть вместе, но при этом тянетесь друг к другу.
— Может, нам в самом деле не стоит быть вместе. — с тяжелой душой заключила Таля. — Я думаю, это скоро пройдет. Вы выпуститесь, он начнет учиться, да и у меня своих дел полно.
— Таль, ты дурочка.
— Не надо так, Оксана. — обрывает Таля, — Подумай сама — мы чуть больше месяца общаемся. Да, что-то есть, но мир не замыкается на отношениях и любви, есть намного более широкие вещи.
Обе Кировы замолкают. Спорить с Виталиной было трудно, но внутренне Оксана все равно не хотела сдаваться. Она видела Романовского, она верила в его чувства. И она знала, что Таля тоже неравнодушна к нему. Такое нельзя обесценивать.
— Вит, ты пойми, я только как лучше хочу. Не отвергай его просто так, подумай. Ты умная, очень умная. И ты заслуживаешь счастья. — доверительно склонилась к ней Ксюша.
— Я знаю, Оксан. И я буду счастлива, если те, кто дорог мне, тоже будут счастливы. Мне тяжело, очень. Но я пока не знаю, как все выйдет.
-
Впереди последний школьный семестр. Как странно понимать, что скоро их рутина полностью изменится — у каждого появится собственная жизнь, каждый начнет искать личный путь. Тим не думал, что их дружба разрушится после того, как они перейдут через выпуск, но все определенно станет иначе. Ему придется переехать в другой город — покрупнее, именно там и поступит на Лесоинженерный факультет.
Дни каникул, что он провел дома, позволили полностью очистить разум. В этот раз жизнь остановилась не только у него — все отдыхали. Кирова была далеко, пусть в мысли лезла чаще, чем стоило бы. По вечерам Романовский то и дело подводил ее к тому, чтобы созвониться, и тогда все немного менялось. Он слушал рассказы Виталины о столице Швеции и будто сам находился рядом. Несмотря на свое относительное безразличие к путешествиям, ему отчаянно захотелось куда-нибудь сорваться. И конечно же вместе с ней — Кирова знала так много, что загадки любого старого европейского городка заиграли бы новыми красками.
Собственно, тоску по ней Тим старательно заглушал. Она не отвергла его в новогоднюю ночь, нет. Но такая уж девушка Виталина — он сам был объектом ее заботы и внимания, поэтому жаловаться на то, что она думает о других близких людях, было бы просто свинством. Романовский подавлял в себе все эти глупые потребности, вроде заявить права или продемонстрировать счастье рядом с ней. На самом деле это было нужно ему намного меньше, чем просто находиться рядом. Пусть определит, в каком статусе ей будет спокойнее. Тим смирится, примет. Она стоит того.
Среда. 01.01.
00:23
Марк Санченко:
Получилось?
Среда. 01.01
09:46
Тимофей Романовский:
получилось.
Тим ответил на это сообщение когда завтракал на кухне Кировой. Он не верил в то, что провел ночь с ней, пусть не в том смысле, в котором привык. Это, наверное, было из тех чувств, которые запоминаешь до конца жизни. Спать с девушкой, которая так глубоко нравится тебе, отчетливо понимая, что счастье настолько же близко, насколько далеко. Как же, оказывается, безвкусно было все, что раньше он подразумевал под сильными чувствами. Секс, флирт, поцелуи — все необязательно, временно. Романовский всю жизнь разделял дружбу, поддержку и романтику. А потом буквально грохнулся перед человеком, который мог сочетать в себе это.
В эти каникулы он сблизился с Санченко — отчасти потому, что они были в примерно одинаковых условиях. Тим пару раз приходил к нему домой, отец Марка крепко пожимал ему руку, а после постоянно приглашал поужинать с ними. Чем-то он напоминал Романовскому собственного отца, только более спокойного и счастливого. Пожалуй, когда Тим разобрался с большей частью проблем, даже вопрос с отчимом перестал быть таким пугающим. Романовский вынес его номер из черного списка, но в остальном делать что-либо не планировал. Здесь он точно не виновен.
Возможно, всё станет понятнее, когда ему хватит смелости зайти в ту самую вкладку в браузере и набрать номер выбранного психотерапевта. Тим чувствовал себя болваном, пока читал все эти отзывы, но именно они стали решающей точкой. Люди писали о любой мелочи – о нехватке внимания, о трудностях в общении со сверстниками, о непринятии себя, и Тим понимал, что это вовсе не мелочи. А значит и его трудности, его вопросы и поиски стоят внимания. Стоят работы. Он дал себе крайний срок до февраля.
— Че в итоге-то на Новый год? — спросил в первую их встречу Марк.
Они выпивали в его комнате, включив на фоне новогодний подкаст какого-то блогера. С Санченко Тим готов был обсуждать свои чувства, потому что, как показала практика, он их понимает.
— Приехал к ней, прям под бой курантов. Встретили вместе, да. У нее такая крутая бабушка! — тихо смеется Романовский, вспоминая тот вечер.
— Вы теперь вместе? — заинтересованно подается вперед Марк.
— Все не так просто. Я подруге ее нравлюсь, которая Марина. И Таля очень боится, что она узнает. — с сожалением объясняет Тим.
— О, ну с Арзамасовой это серьезно, да... Она сама вроде хорошая, мы тоже общаемся, но тут точно не твой вариант.
— Да знаю. Она меня на твоем дне рождения поцеловала по пьяни, но больше вроде особо не лезла. Я точно не хочу быть опять мудаком, только я вообще не понимаю, что с этим делать.
— Ничего. Перебесится. Так со всеми. — со знанием дела отвечает Марк.
— Надеюсь. — вздыхает Романовский.
-
Школа была приятна потому, что не менялась. Как они уходили из нее пару недель назад, так и вернулись. И неважно, что произошло в их жизнях за это время. В холле все тот же кафель и зеркала, холодные металлические стулья, подоконники такие же узкие, а классы ожидают давно знакомых мучеников.
Виталина выходит из гардероба, ловко минуя поправляющую макияж у стенда с информацией Савицкую. Загар все еще не сошел, а потому в середине января в их среднеобразовательной появился кусочек тропик. Кирова из поездки привезла только тонну новых рубашек изо льна и нездоровую тягу к пряному чаю, который даже сегодня прихватила с собой.
Она встречает Марину у входа в школу — та купила новую зимнюю куртку, которая шла ей намного больше старой парки. И с новым цветом волос Марина выглядела свежо и ухожено. Это обманывало, заставляло думать, что ей становится лучше.
— Ты как?
— Все норм. Каникулы отстой, но меня по Европам возить никто не собирается, знаешь.
Таля вежливо кивает.
— Ладно, я разденусь, у нас что сейчас?
— Литра.
Таля провожает Марину взглядом, проходя дальше по коридору, пока не ощущает впереди преграду. Обернувшись, Кирова сначала видит расстегнутый ворот рубашки, а после поднимает взгляд, не скрывая удивления. Прежде, чем ощутить радость встречи, она оглядывается в сторону удалившейся подруги.
— Ушла-ушла, не переживай. — тихо посмеивается Романовский, слегка склоняясь к ней.
— Схватываешь налету. — с трудом переводит дух Виталина, проходя дальше.
Она сама не ожидала, как сильно захочется обнять его после долгой разлуки. Совершенно глупо и непозволительно в ее положении. Даже идти рядом с ним сейчас было не совсем разумно — слухи в этой школе расходились быстро, особенно если это касалось Романовского. Однако, рядом вовремя возникает Санченко, дружески подталкивая Виталину в бок. А учитывая комплекцию парня и эффект неожиданности, Кирова теряет равновесии, отклоняясь в сторону. Ее мягко поддерживает Тим.
— Так было задумано. — с улыбкой косится на них Марк.
— Ну конечно. — беззлобно ворчит Таля.
Они проходят дальше в холл и садятся немного поодаль от прибывающей массы учеников. Санченко весьма разумно делает вид, что его не существует, утыкаясь в телефон. Таля понимает, что даже это может показаться подозрительным, но к ним вскоре присоединяется Оксана и на душе становится спокойнее.
— Это немного странно, но у меня был подарок для тебя на Новый год. Лучше поздно, чем никогда, правильно?
Он усмехается, вынимая из рюкзака томик, перевязанный светлой лентой. Только взяв его в руки, Таля приходит в восторг. Она осторожно снимает атласную ленту и смотрит на минималистично оформленную обложку. «Мы» Замятин. Она понимает, она улыбается, украдкой поглядывая на Тима. Обложка твердая и обтянута тканью. Виталина оглядывает издание, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она поднимает изумленный взгляд, пытаясь вложить в него хотя бы немного укоризны.
— Это что, «Вита-Нова»? Да оно состояние стоит, Романовский, ты с ума сошел? — получается совсем не так возмущенно, как хотелось бы, скорее обескуражено.
— Я заглаживаю вину. С твоей книгой произошла небольшая неприятность. — он совершенно невозмутимо скрывает ликование.
— Боже, какие иллюстрации... — восхищенно произносит она, листая книгу.
Дорогая бумага, прекрасный шрифт, да у издания даже паспорт был! Но впечатлили Кирову, конечно, включенные в массу страниц изображения. Они выглядели просто восхитительно, слегка абстрактно, но Таля влюбилась в них.
— Да, это какой-то питерский художник, ты же любишь искусство, я подумал... — нескладно объясняется Тим.
— Тим, спасибо огромное, это просто... Ах, спасибо!
Благодарность вышла несвязная, хочется просто броситься ему на шею— вот уж докатилась. Но всё это было так искренне и чисто, что выбивало из нее всякую привычную сдержанность. Виталина широко улыбается и вместе с тем сожалеюще хмурится. Тим просто понимающе кивает. Конечно, при всех она будет держаться в стороне, но ее сияющие глаза были ценнее любых объятий и благодарностей.
— Я привезла тебе кое-что из Швеции, но это далеко не так впечатляюще, так что мне даже немного неловко. — вспоминает она, переводя дух.
На самом деле, Таля до последнего не знала, стоит ли покупать что-то Романовскому, в их положении это казалось как-то странно, но теперь она только рада, что все же поддалась порыву. Она увидела прекрасный аккуратный портсигар в одном из небольших магазинчиков в Старом Городе. И Романовскому вроде нравились разные стильные неброские вещи — он часто носил аккуратные перстни, надевал цепи. Виталина достает две коробки из сумки, протягивая ту, что была поменьше.
— Санченко. — она отвлекает его от беседы с Окс, а после бросает светло-голубую картонную упаковку. — Это тебе.
Марк пару секунд осматривает подарок, а потом тихо смеется, прижимая ее к себе.
— Конфеты с водкой? Виталич, это шикарно, спасибо. — он гордо демонстрирует подарок Ксюше, будто та его не видела.
— Черт, Таль, это очень красиво... — Романовский тем временем внимательно разглядывал металлическую коробочку. — Теснение похоже на...
Он подносит портсигар к левой руке, прикладывая его к выглядывающей из-под рукава татуировке. Узор на вещице правда чем-то походил на сложный рисунок под его кожей.
— Как увидела, сразу о тебе вспомнила. — слегка смущенно объясняет Кирова.
-
С того дня проще не стало. Таля сама поражалась тому, что происходило внутри. Часть нее скептично закатывала глаза, а часть просто слабо опускала руки. Их разделяло сердце, что теперь не могло отказать в реакции на Тима.
К огромному сожалению, её впечатлила даже не стоимость подарка. Как человек, который свято верил в значение внимания, Кирова полностью попалась в ловушку из своих убеждений. Если бы ее волновала цена, было бы проще. Но сердце Тали растопило то, что Романовский вложил в эту книгу. Он д у м а л о ней. Глубоко и увлеченно, так, как могут лишь по-настоящему искренне заинтересованные люди. Это чертовски трогало.
Она перечитывала Замятина, взволнованно замирая на отдельных эпизодах. Как иронично накладывался этот роман на их жизнь. А когда уставала читать, то просто лежала с книгой на груди, чувствуя непозволительное тепло. Это был провал.
Так Виталина думала до среды. Но жизнь оказалась намного интереснее — провал был впереди. И настиг он ее в столовой после третьего урока. Марина поправляла аккуратный воротник новой блузки, но в ее движениях была какая-то странная напряженность.
— Таль, я все спросить хотела. — намеренно незаинтересованно начинает она, поднимая взгляд. — Вы с Тимой о чем-то в понедельник говорили? Ну, в коридоре там. Утром.
Виталина опускает бутылку с водой, спокойно встречая взгляд Марины, пока внутри все медленно охладевает.
— Мм... В понедельник? — хмурится она, будто пытаясь понять, о чем речь. — Ну вроде... А, это когда я с Ксюшей была?
— Ну да. — охотно подхватывает Арзамасова. — А о чем вы говорили? Ну, не обо мне случайно?
— Слушай, я уже и не помню...
Кирова испытывала непреодолимое отвращение к самой себе, но поделать ничего не могла — это была одна из тех редких ситуаций, когда она растерялась. Перевести тему на Марину было бы самым безопасным вариантом, потому что, в целом, в мировоззрении Арзамасовой больше Тале и Романовскому говорить было не о чем.
— О чем? Таль, ну вспоминай! — оживилась она.
— Да там просто получилось, что Оксана с Марком болтала, вот он и чисто между прочим спросил... Что-то, правда не помню.
— Ну! Обо мне?
Таля виновато пожимает плечами. Марина принимает молчание за согласие, глубоко вздыхает. Преисполненная достоинства, посматривает на сидящего неподалеку Романовского, а после складывает перед собой руки, приосанившись.
— Он такой нерешительный, иногда даже забываю, что на самом деле значу для него...
Виталина отводит взгляд, делая глоток воды.
-
Возвращаясь в тот день домой, она чувствовала тяжесть. Все двигалось в совсем неправильном направлении, но изменить это было так сложно. Сняв усыпанный снегом шарф в прихожей, Виталина в очередной раз подумала о том, что необходимо сделать выбор. Чем дольше она тянула — тем сложнее было.
Сказать Марине правду? Как безразлична она Романовскому, как бесполезно растрачивает себя на эти чувства? А потом добавить, что небезразлична Романовскому как раз сама Виталина! Вспоминается сказанное Мариной перед Новым годом, как часто она хотела быть такой как Таля. Возможно, ей стоит узнать, что на самом деле она гораздо лучше Тали. Потому что не врет, не предает .
За что же держалась Виталина? Она не боялась показаться плохой, на себя ей, строго говоря, было совершенно плевать в этой ситуации. Казалось, что всё ещё можно исправить, можно отказать этим чувствам, заглушить их в самом начале. И только тогда она признавала, что плевать ей не совершенно, что есть в ней немного сострадания к самой себе. Но это сострадание превращало всё остальное в страдание.
В плену этих мыслей, Таля вынула наушники. В квартире раздавались странные приглушенные звуки. Исходили они из ванной. Не снимая зимнее пальто, она проходит туда. Дверь не заперта, а за ней... Ксюша на коленях. Она сегодня пропустила школу. Бросившись в кухню, Таля налила стакан воды и вернулась.
Оксана тяжело убирала с лица волосы, собираясь подняться. Это самое лицо было обескровленным и слегка опухшим. Таля подхватила Окану под локоть и протянула стакан.
— Ксюш, ты так и не сходила к врачу?
Оксана только покачала головой. Под еёглазами залегли беспокойные тени, кожа словно истончилась и потеряла все краски, одни веки воспалённо припухли — она плакала. Виталина старалась не думать о состоянии Ксюши, но все выглядело крайне странно — мучилась она уже не первую неделю, в отдельные дни чувствовала себя лучше, но никакой температуры или других классических симптомов не было.
— Окс, не подумай ничего, но... У тебя цикл в порядке?
Таля пытается сохранять спокойствие, пока не замечает, как Ксюша отводит взгляд, словно от удара. Видимо, она уже рассматривала такой вариант.
— Задержка на несколько недель... Но это исключено, Виталин, мы с Марком очень внимательно относимся к такому.
Она тяжело вздыхает, опуская стакан на подставку у зеркала, и выходит из ванной, утирая губы.
— Ксюш, давай я лучше схожу в аптеку? Всякое может быть.
— Ну сходи. — бесцветно отвечает Ксюша.
И Виталина сходила. А теперь стояла напротив. Оксана сидела на уголке ванной с бессильно опущенными на колени руками и смотрела в одну точку. По ее щекам медленно текли слезы. В раковине лежали три теста на беременность. Положительных.
— Оксан, попытайся вспомнить, когда это могло случиться... — терпеливо просит уже который раз Таля.
— На день рождения Марка. Только тогда.
— Это шестое-седьмое число, да? — скорее саму себя спрашивает Виталина.
Она открывает календарь на телефоне, высчитывая недели. Руки слегка дрожат — подобного никто не мог ожидать, но важно сохранять чертово спокойствие. Виталина была уверена, что ситуация вовсе не потеряна. Узнали они довольно рано, теперь главное — успокоить Ксюшу.
— Срок совсем маленький, Оксан, послушай. Нужно сходить к врачу.
Слова отражались от стенок ванной. Вот как выходит. Она — из благополучной семьи, ответственная, состоящая в длительных отношениях, а все же... в такой ситуации. Собственное тело кажется чужим — внутри словно переворачивается, но вовсе не как до этого. Ребенок. Их с Марком ребенок.
Ксюша была бы рада стать однажды ему женой, рада была бы стать и матерью их детей, пожалуй. Но сейчас это рушило все — поступление, учебу, карьеру, путешествия, хобби. Она знала, что если появится ребенок, то вопреки всем желаниям, придется посвятить ему жизнь раньше предполагаемого.
— Вита, я боюсь, я не хочу ребенка, но нельзя же так... Он ведь чувствует все, это наш с Марком малыш. Я не могу убить его. — едва шевеля губами говорит Оксана.
— Оксан, что ты вообще знаешь про аборты? Посмотри, пожалуйста, Оксан, послушай. — Виталина терпеливо берет сестру за руку, опускаясь перед ней на колени.
— Достаточно. Так нельзя, Вита.
— Ксюш, у тебя и десяти недель нет. — пытается звучать мягко Таля.
Однако, как бы она ни старалась, это не могло сработать. Ксюша наконец позволяет себе выразить все, что душило ее — она глухо вскрикивает, опускаясь на кафель. Обхватывает себя руками, крупно вздрагивая от рыданий. Виталина сжимает зубы, пытаясь успокоить сердце, что болезненно сжималось. Она крепко обнимает Ксюшу, прижимая к груди.
— Ксюша, послушай, не плачь, пожалуйста. Что именно тебя беспокоит?
— Боже, Виталина, в-все! Это р-ребенок, ребенок! Я не знаю, что делать, я п-понятия не имею... — заикаясь от слез отвечает Ксюша.
— Оксан, послушай, скажи одно — ты готова сейчас стать мамой? — спокойно спрашивает Виталина, заставляя её взглянуть на себя.
Ксюша пару секунд смотрит в знакомые родные глаза, а потом отстраняется, слабо опуская плечи. Словно в помешательстве, она качает головой, упираясь ладонями в кафель. Таля никогда не видела, чтобы кто-нибудь стенал так безутешно, так убежденно. От радости так не плачут.
Если бы Виталина смогла забраться к сестре в голову, то непременно осознала бы всю безысходность ситуации в глазах Оксаны. Помимо того, что она понятия не имела, как избавиться от ребенка, она не позволяла себе даже подумать об этом. Сама Ксюша знала точно — для Марка семья является святой. Он никогда не согласится, никогда... А она... Она не может. Просто не может. Она сама еще ребенок — самостоятельный, разумный, но ей нужно жить. Нужно расти, развиваться. Она не сможет стать достойной матерью, это дитя будет несчастно, будет напоминать обо всем, что она потеряла. Это катастрофа, что разрушит не одну жизнь. Словно издалека, слышится голос Виталины:
— Ксюша, пожалуйста, послушай. Мы найдем частный медицинский центр, деньги есть, тебе нужно только решить, как поступить.
Таля ждет, пока взгляд Оксаны хотя бы чуть-чуть сфокусируется.
— Если ты вдруг готова, всё получится. Я помогу, бабушка поможет, и родители, и Марк поймет, а если вдруг не поймет – неважно. Это только твой выбор. Я поддержу тебя в любом случае.
Виталина сидит несколько минут, крепко прижимая Оксану к себе. Со временем истерика слегка угасает — Окс изредка вздрагивает, а вскоре утыкается в шею Тали, расслабленно прикрывая глаза.
— Съездишь со мной завтра? — слабым голосом спрашивает она.
— Ну конечно, Ксюш. — слегка улыбается Виталина, крепче обхватывая её плечи.
Хрупкая красавица, истощенная собственным счастьем. Этому телу бы развиваться, расти, жить. Не женское оно пока, не материнское. Молодое, живое. Если сейчас эта жизнь угаснет, привяжется к чему-то, то это непременно уничтожит все вокруг нее. Тело это ее. И выбор ее. Ксюша решает не судьбу ребенка, нет. Свою собственную. Ей жить дальше. И то, как безутешно плакала она... это вовсе не от страха. Она не верила в этот выбор. Боялась, что отнимут. Боялась.
-
Марина сидела на занятии — сегодня у них должна быть практика по ораторскому искусству. В новом семестре к их группе на курсах присоединились новенькие. Ораторское искусство отменили, а урок был посвящен знакомству с парой новых ребят. Это были две девочки и мальчик — он оказался самым младшим из них. Одну девочку звали Аня, она чувствовала себя слегка неуютно, начала раскрываться только когда попросили рассказать о себе. Марина всё прослушала, листая ленту в Инстаграм.
Другую звали Лера, и вот она пришлась по душе намного больше. Ей определенно нравилось находиться на занятии, вопросами и активным участием в дискуссиях она очень здорово разбавляла привычную вялую обстановку их уроков. У Леры были восхитительные веснушки и тонна энтузиазма, на практической части их с Арзамасовой поставили в пару. Оказалось, Лера решила присоединиться к курсу лишь на семестр — он был посвящен работе с публикой и подаче себя — потому что готовилась летом к презентации проекта в научном лагере.
А еще Лере понравился Марк. Во-первых, она спросила о нем у Марины. А во-вторых, постоянно поглядывала на отрешенное лицо Санченко, который, по обыкновению, совершенно не участвовал в ходе урока. Марина уже и забыла, какое впечатление ее друг производит на девушек. Сама когда-то была похожей. Теперь-то в ее жизни все изменилось, она встретила своего человека, и чувства к Марку казались давно забытой глупостью.
Никакого волнения рядом с ним Марина больше не испытывала, только легкую обиду от того, что ее не позвали на празднование Нового года. Начинало казаться, что вся проблема в Марке. Наверняка Романовский разговаривал с ним на счет Марины, а недалекий Санченко сболтнул какой-нибудь бред. А для Тима очень важно мнение друзей! После занятия Марк подождал её. Между прочим, Марина подумала, что если сейчас он позовет её на какую-нибудь тусовку с Тимом, она сможет немного его простить.
И вот, домой они шли вместе, валил мокрый снег, который каким-то образом проникал под шарф Марины и заставлял зябко поджимать плечи.
— Как Новый год отметили? — стараясь звучать нейтрально, спросила она.
— Нормально, правда людей было море, но в целом было здорово.
Марк натянул капюшон толстовки, переступая через грязную лужу. Марина поджала губы, ускоряясь. Она всегда отставала.
— Вы не своей компанией отмечали?
— Наши были, но плюсом куча людей — типа знакомые знакомых. Всем нужна хата на Новый год.
Санченко усмехнулся, они наконец поравнялись. И зачем было ждать её, если все равно идешь в своем темпе? Очевидно, извинений или попыток загладить свою вину она не дождется, так что терять нечего.
— А как там у Тимы дела? Вы, случайно, про меня не говорили?
— Говорили. — не задумываясь, ответил Марк, а после отвел взгляд. — Я понимаю тебя, Марин, но у Романовского сейчас экзамены, в семье сложности, он вряд ли готов к новым отношениям.
— Я знаю. И я уже приняла, что нужно подождать. Тима сложный человек. — с привычной блаженной усмешкой ответила она.
Ничерта Санченко не знает Романовского.
— Я... Не советую тебе ждать. Ты наверняка сама понимаешь, что есть девушка, с которой он близок, и... Не трать время и нервы, Марин. Это того не стоит.
Искренность Марка ударила куда-то под дых. Но Марина стойко выдержала — опустив ресницы смотрела вперед, будто ничего не случилось. Она прекрасно понимала, что все в этой ситуации будут за Вику — она их одноклассница. Но Марина намного лучше знала, что за человек Тим. И понимала, что такие поверхностные личности, как Савицкая, не могут заинтересовать его надолго. Настоящая женщина должна ждать и терпеть.
— Это твое мнение, — примирительно произносит она, про себя объявляя войну.
И терпит. Даже когда перед сном по лицу текут слезы при одной мысли о Романовском и Виктории. Да, Марина не такая красивая, не умеет нести себя так показательно. У нее нет брендовых вещей, она не красится каждый день, как на праздник. Но у нее есть душа, искренние чувства. Такое не может проиграть. Зато может подождать.
-
За окном сереет пейзаж — снег тает, обещая теплый февраль впереди. Такси медленно проезжает центральный район их города. Оксана молчалива, но в глазах намного меньше тоски и волнений. Виталина знает — ей не может быть хорошо сейчас. Она понимает, какой груз вины на Оксане сейчас, но обреченность исчезла. Это главное.
На следующий же день после обнаружения положения Ксюши, Таля просмотрела все сайты частных клиник, но запутаться там было очень просто. Где-то не было свободных специалистов, где-то очереди растягивались на месяцы, в других цены за простой осмотр были слишком велики даже для их семьи. Изначально Оксана не хотела говорить родителям.
Только оказавшись в подобной ситуации, ты осознаешь, насколько твое тело на самом деле не принадлежит тебе. Все риски будут на тебе, все дальнейшие хлопоты и заботы, которые изменят жизнь, тоже касаются в первую очередь тебя. Но внезапно всё это — эти чувства, страхи, эта боль — может оказаться достоянием общества. Тебя начинают судить, тебе начинают запрещать, ставить условия. Один выбор может сделать тебя павшим человеком в глазах окружающих. А казалось бы, это совершенно не их дело.
Оксана очень боялась этого коллективного сознания социума, которое непременно станет давить на нее. Они заточены в мире, где настолько важный выбор почему-то задевает всех. Это общество, которое живет в соперничестве, живет в неравенстве и постоянном желании получить место для себя. И это же общество готово вырвать твою собственную матку, только чтобы... Что? Сохранить непоявившегося члена? Что, что подталкивает людей так расширять сферу своего влияния? Этого Ксюша не знала. Не знала она и как отреагируют родители.
Первым делом позвонили маме. Новость они преподнесли в контексте того, что это проблема, которую нужно решить, а не радостное известие. Мать тяжело вздохнула, даже через видеосвязь были видны морщинки, проявившиеся на ее лбу. Но она не пыталась переубедить, только спросила несколько раз, насколько серьезно Ксюша подумала. И настрого запретила говорить отцу.
У Виталины тоже был такой вопрос. Ксюша почти не говорила с ней после ситуации в ванной, но действовала так, что сомнений не оставалось. Она все решила.
На следующий день мама связалась с врачом, к которому обращалась дома. Тот назначил консультацию на вторник будущей недели. С нее, собственно, и ехали Таля с Оксаной.
Медицинский центр был частным, обследование назначили на завтра, а предположительный срок операции был в районе выходных. Даже холод в руках, даже нервный пот не давали Виталине понять в полной мере, что чувствовала Оксана каждую минуту. Но было правильно находиться сейчас рядом и помогать по мере возможностей.
— Ксюш, ты не против, если я поеду на выходных с тобой? — поворачивается к задумавшейся сестре Таля.
— А как же твоя выставка в музее? – неожиданно для самой себя, вспоминает Оксана.
— Она уж точно не важнее тебя. – отмахивается Таля. – Так ты не против?
Оксана поглядывает на таксиста, не дыша. Молчаливый, хороший дяденька. Молчи дальше.
— Конечно нет, Вита. Я не знаю, что делала бы без тебя.
В её глазах очень тяжелая благодарность, такую сложнее всего принимать. И впервые Таля слышит от собственной сестры настолько нежные слова.
— Я просто думала, что ты больше хотела бы видеть рядом Марка... — пожимает плечами она.
На лицо Оксаны падает тень. Она резко втягивает воздух, опуская бегающий взгляд. Пальцы сжимают край шерстяного пальто. Она недолго собирается с силами, а после отворачивается к окну.
— Я Марку не говорила. И не хочу. — с тяжестью в голосе произносит она.
— Почему?
— Он захочет оставить ребенка, Таля. Без вариантов. Для Марка семья — святое, он ни за что не разрешит мне... — выдыхает Оксана.
Под грузом безвыходной тоски она вся как-то опустилась. Было очевидно, насколько глубоко ее разъедала эта нужда. Она не могла доверять самому близкому, самому любимому человеку. В такой важный момент, она отказывается от главной поддержки. Как жить после, она не знала. Но эта тайна не должна быть раскрыта.
— Ксюш... — несмело начинает Виталина, но ее перебивают.
— Таль, я знаю! Знаю, что это и его ребенок, что он имеет право, что это нечестно! Знаю, но по-другому никак. — истерично шипит Ксюша, ломая руки.
Виталина смотрит на сжимающий руль руки и вздыхает.
— Я не об этом. — мягко протестует она, слегка морщась от сочувствия. — Вы ведь любите друг друга, вы планируете будущее вместе...
— Планируем. — горько улыбается Окс, сдерживая слезы.
— Как быть с человеком, как считать его самым близким, если ты не смогла поделиться чем-то настолько важным? — осторожно произносит Кирова.
— Я боюсь его потерять, безумно боюсь. — качает головой Ксюша, тяжело сглатывая.
— Это очень тяжело, особенно сейчас. Но ты всю жизнь будешь думать об этом. А когда будет слишком поздно, он не простит недоверия. Тогда ты правда можешь его потерять. Мне нравится Марк, я счастлива видеть вас вместе, но если он не воспримет всерьез твое мнение в этой ситуации, то о каком будущем может идти речь? Будущем, где ты подавляешь свои интересы? Ты ведь даже не попыталась.
Оксана тихо давится слезами, но не позволяет истерике взять верх. Поднимает взгляд, поспешно утирает слёзы с лица, старается выровнять дыхание.
— Я даже не знаю, как ему все объяснить. Я так боюсь, что он меня не послушает.
— Сначала разберись, что его не устраивает. Ты знаешь достаточно, чтобы поделиться этим с ним. Он очень любит тебя, если ты не растеряешься, то сможешь правильно отстоять свою точку зрения.
— Я... Хорошо. — сдается девушка. — Только завтра, ладно?
— Завтра.
Когда вечером позвонил оператор такси и попросил оценить водителя, Таля поставила твёрдые пять баллов.
-
Ксюша болела уже вторую неделю. Говорила, что акклиматизация, так еще и отравилась в самолете. Запрещала приходить, потому что плохо себя чувствовала. Марк ослушался только один раз — принес ей свежих фруктов, позвонил в дверь и оставил под ней. Да, скучал, очень, но... Если ей так нужно, то пусть будет.
Он не видел, как Оксана открыла дверь. Как забрала бумажный пакет. Как едва закрыв дверь, вынула оттуда записку. Смотрела на корявые завитки, которые говорили, как Санченко ее любит и как хочет, чтобы она скорее поправилась. И уж точно даже представить не мог, что после этого Ксюша опустится на пол и обхватит голову руками, сбивая дыхание в рыданиях.
Как сильно любила она его. Как заботлив и добр она бы. Но самого главного открыть ему нельзя. Она не могла. Не могла. Не могла.
Узнав о беременности, Оксана каждую минуту чувствовала себя все хуже. Ей казалось, что ребенок внутри выжигает ее ядом. Ядом вины. Она безмерно боялась этого крошечного существа. Ее тошнило от самой себя. От того, что она была не готова — ни принять его, ни избавиться. И от того, что это была часть Марка. Она убивает их чувства, вносит в них мрак. Порочит их отношения своим малодушием. Ксюша не будет прежней, нет.
Она умрет в любом случае — появится ребенок или нет. В первом случае умрут все ее амбиции. Жизнь исказится, словно накроется стеклянным куполом. Она не сможет полюбить это дитя, до конца жизни будет воспалённо его бояться, даже обвинять. Ксюша не сможет строить свою жизнь как прежде, не позволит себе смелости и рисков. Она задохнется под этим куполом, вместе со всеми родными.
В другом же случае она будет нести на себе этот крест. Лжи, обмана, слабости. Как будет радоваться она грядущей жизни, зная, какой ценой это обошлось? Как будет смотреть в глаза Марка, зная, что сознательно отняла у него право участвовать в этом, что не доверилась?
Разговор с Виталиной переломил в ней что-то. Показался свет — прими ее Марк, будь он рядом, и Оксана смогла бы попробовать пережить это. Смогла бы поверить в то, что заслуживает будущего, что имеет право на этот выбор. Но если Марк наоборот воспротивится, Ксюша просто сгорит заживо. И не останется ничего.
Виталина в те дни обрела еще более серьезный авторитет в глазах Оксаны. Она так помогала, она была голосом разума. Сохраняла спокойствие, ни разу не осудила Ксюшу ни за что. Это был единственный приют. После произошедшего они стали роднее в сотни раз. Подобная поддержка была неоценима, а потому не прислушаться к Тале она не могла.
И попросила Марка прийти сегодня. Он пропустит курсы — для него Ксюша в тысячу раз важнее. Виталина с папой уехала к бабушке. Оксана ходила по собственной квартире и задыхалась. Задыхалась.
Санченко выглядел таким беспечным, таким радостным. Чистым и открытым. Ксюша не верила, что сломает это. Он обнимает ее безвольное тело, и она чувствует, что падает. Каждое прикосновение прожигает ее, каждый взгляд перекрывает кислород. Сейчас кажется, что она их не заслуживает.
— Ты как, солнце? Я волновался. И скучал. — широко и искренне улыбается Марк. — Тебе лучше?
Он оглядывает потускневшую Ксюшу, а волнение нарастает. Из нее будто выкачали все силы. В домашней одежде, с небрежно собранными волосами, сухими искусанными губами. Видеть ее такой было непривычно и даже больно.
— Давай сядем. Мне поговорить с тобой нужно. — она, не поднимая взгляда, направляется в гостиную.
Марк с трудом вздыхает, провожая её взглядом, а поспешно стягивает верхнюю одежду. От затылка по всему телу разливается волнение.
Ксюша некоторое время молчит. Санченко берет ее за руку. Ладонь безжизненно проскальзывает в его пальцы. Одна лишь дрожь свидетельствовала о том, что Оксана еще в сознании.
— Марк, обещай, что полностью выслушаешь, хорошо? — все еще не глядя на него спрашивает она.
— Конечно. Ксюш, все нормально? — он не узнает собственный голос, искаженный волнением.
— Я беременна.
Такие слова должны были разрывать тишину, создавать трещины в пространстве. Но стоило им упасть с потрескавшихся, измученных тревогами губ Ксюши, как они исчезли в восприимчивой тишине квартиры.
Горло обожгло — Марк вздохнул. Казалось, кровь начала запекаться прямо в венах — такое это было чувство. Захватывающее, на грани страха и ликования. В нем шевельнулось привычное и первостепенно очевидное — радость. Он должен быть рад. Думая о том, что однажды они с Оксаной станут родителями, Санченко едва мог представить свое ликование. Но сейчас счастье было разбавлено гораздо большим количеством тревог и изумлением.
Он догадался — Ксюша переживала. Измучилась вся, заперла в себе эту тайну, и довела... А ведь ей никак нельзя сейчас волнений, никак нельзя истязать себя. Марк не определился с собственными чувствами, но все же улыбнулся и приобнял Оксану. Улыбка эта на всю жизнь останется самой странной из всех, что украшали его лицо. Словно та самая неслучившаяся трещина в пространстве нашла приют в его губах.
— Ксюша, это же хорошо... Ты так переживала, ну чего? Воспитаем.
Марк гордится тем, как низко и спокойно звучал его голос. Как дрожь утихала еще внутри, не достигая конечностей. Вот только Оксана от его слов только еще больше сжалась, рассыпалась будто в его объятиях. Загнано выдохнула, опуская горячий лоб на давно уже не знающие тепла ладони.
— Марк, пожалуйста, пообещай меня выслушать. Я только об этом прошу. — с усилием произносит Ксюша.
Ранило. Ну конечно. Эта его почти наивная радость, безусловная и моментальная. Все тяжести последних дней — физические, внутренние. Их все она за считанные секунды пытается растолкать, будто ворох картонных коробок. Паника мешалась в ней с отчаянием, а в животе все жгло. Она думала об отце. Он ни за что не позволил бы ей, как не позволил когда-то и маме. Только мать была на последнем курсе института, а не школы. И скорее всего, поэтому она все поняла.
— Марк, я люблю тебя. Очень сильно. Но я не хочу этого ребенка. — руки не чувствуют тяжелого выдоха, когда она подносит их к губам.
— Ксюш, не дури... — слегка отстраняется Санченко, весь как-то подбираясь.
— Послушай меня. Я думала об этом. Очень много. Я сама не рада, что все сложилось именно так. Я хотела стать матерью, да. Но сначала я человеком хочу стать. Моя психика не выдержит, я уже чувствую это. Мы не можем сейчас становиться родителями.
Слова ее, сколь бы силы в себе не несли, а звучали надломлено, как-то отрывисто. Марку казалось, что она пытается колоть его рваной металлической пластиной. Он готов был бунтовать, переубеждать. Потому что жил Санченко, зная лишь, что в мире есть семья. С нее все начинается. И за нее нужно бороться.
— Оксан, ты чего боишься-то? У нас родители есть, деньги есть... Мы уже сейчас можем ему лучшее дать. — откровенно не понимает он.
— Я не хочу ничего ему давать. Потому что я знаю себя. Помимо родительских денег, я дам ему еще и тонну травм. Потому что его не будет воспитывать полноценная личность. Его будет воспитывать девочка, которая и через двадцать лет будет видеть в ребенке собственную отнятую жизнь.
— Да что у тебя отнимают, Ксюш? Я тебя вообще не понимаю. Ты спокойно можешь учиться, работать... — с большим чувством протестует Санченко.
— Не спокойно, Марк. Не так должна строиться моя жизнь. Ничего не будет хорошо, я знаю. — поднимает взгляд к потолку она, растягивая рот в измученно протянутых словах. — Ничего уже не будет как прежде, но если ребенок родится, то плохо будет и ему.
— Оксана.
Он изумленно выдыхает, понимая, что с каждым словом Ксюша все больше уходила в беспомощную истерику. Она отодвинулась и жалась, словно боясь любого движения. Вся ломалась в каждом жесте, которым будто желала покинуть свое тело. Марк смотрит на нее и понимает, что внутри этого самого тела его ребенок. Тот, мысли о котором всегда были лишь в положительном ключе. Но тело это принадлежало его девушке. Любимой от начала и до конца.
Оксане больно. Эти дни, это дитя истязало ее, просто потому, что появилось не в то время. И боль Ксюши действовала на Санченко отрезвляюще. Появились вполне закономерные сомнения, но они даже наполовину не производили такого впечатления, как чувства Ксюши. Потому что он тоже очень быстро начал их чувствовать. И это было страшно.
— Оксан, но ты же понимаешь, что это убийство? Что может что-то не так пойти, ты и своим здоровьем рискуешь. — упирается локтями в колени он, тяжело вздыхая.
— Марк, он не чувствует ничего еще. Срок очень маленький, можно сделать вакуумную аспирацию. Это относительно безопасно.
Марк смотрит на нее. Долго и непривычно серьезно, словно подглядывая из укрытия. И впервые за эту встречу сталкивается с ее взглядом. В светлых глазах блики — подслеповатая, лихорадочное бельмо страха и отчаяния. И боялась она в том числе его, Марка. Он скорее чувствовал это, чем понимал.
— Ксюш, ты пойми, ты не одна. Я не хочу быть тебе врагом, принуждать к чему-то. — он вздыхает, собираясь с силами. — Ты действительно готова на это пойти?
Вот этот вопрос все же взорвал тишину. Повис, густо всполошил гудящий воздух. Лезвием прошелся по коже каждого из них.
— Я готова.
Самое живое, самое наполненное, что сказала ему Ксюша за все это время. Марк понимает, что он еще многое обдумает. Но зная себя, он строго решает, что выбор направления этих раздумий нужно сделать прямо сейчас.
— Оксан, я всегда буду рядом. Я поддерживаю тебя. Мне нужно немного времени, но...
Подвинулся на диване, осторожно обхватил безвольные дрожащие плечи. В них нужно было вдохнуть жизнь. Пожалуй, даже такой близкий человек, как он, не может решать за Ксюшу, что она чувствует. Что он может — так это уважать ее чувства. Слушать ее доводы. Он любил Оксану за ее рассудительность и ум. И ставить ее мнение под сомнения не должен.
— Мы вместе, всё будет хорошо.
-
Ноги замерзают — старое пушистое покрывало свалялось и теперь неприятно скользит катышками по голым ногам. Марина поплотнее укутывается в него. Мрак в комнате давит на глаза, голова болит — последние дни она хочет только спать, но в назначенный час сон не идет.
Ноги Ксюши тоже мерзнут, пусть ей и позволили надеть чистые белые носочки. Такие она всегда носила на тренировки по художественной гимнастике. Жаль, что холода она не чувствует. Ничего не чувствует.
— Можно приступать.
Марина с трудом нащупывает на постели телефон. Экран со старой защитной пленкой плохо реагирует на касания. Она открывает профиль Романовского.
Ксюша моргает. Где начинается и кончается жизнь? Как решается всё в этом хаотичном, бьющем наотмашь мире? Как строится эта жестокая цикличная цепочка, неизменно настигающая каждого?
Она вспоминает свое детство — неловких, но всегда невозмутимых родителей. Только сейчас Ксюша поняла — ее мать отчасти тоже умерла когда-то. Отец выступил против того, чтобы прервать беременность. И только благодаря этому появилась Оксана. И пусть жила она, не зная лишений, пусть была счастлива, пусть семья была успешна, лишь в это мгновение она поняла. Мать — легкая, переносящая все, движущаяся в собственном ритме. Наверняка она была такой не всегда.
Ей не дали права выбора, и сопереживать по этому поводу было бы лицемерно со стороны Ксюши. Если бы дали, она бы не появилась. Но если мама где-то нашла в себе силы помочь Ксюше, значит она что-то знала? Поступает ли она правильно? Может, отказаться прямо сейчас? Она слышит какой-то грохот и чувствует тошноту. Если это касается только ее и самых близких, то почему тогда она так отчаянно желает сохранить всё в секрете?
Секрет. Марина смотрит на немногочисленные фото — актуальные Романовский не создавал. И везде он такой отстраненный, такой сосредоточенный. Жизнь так причудлива и циклична, если раз за разом толкает ее к нему. Мыслями, взглядами. Жизнь стыкует их. Марина не знала, правильно ли то, что она делает со своими чувствами. Не понимала, где кончается подконтрольное ей.
Что это за жизнь, где ты только и думаешь о том, как могло бы быть лучше? Где стоишь посреди беспокойного вороха судеб других и даже боишься подумать, как же отыскать собственную? Где надеешься на то, что кто-то встретит подсказки и изменит свой выстроенный маршрут к вечности?
Марине кажется, что ей не стоило рождаться. Пожалуй, ничего не изменилось бы, это правда так. Она лишь отсрочила развод родителей, лишь стала грузом для ищущей искупления и очищения матери. Она сквозняком в жизнях многих, но никто не хотел, чтобы она задержалась. Никто не держался за нее. Есть нечто хуже, чем смерть. Это не всегда трагедии масштаба бесконечной вселенной, это не катастрофы.
Это лежать в заполненной сумраком комнате и понимать, что ничего не изменится от того, встанешь ты завтра или нет. Для тебя, в первую очередь. Держаться за людей, что так органичны и счастливы в своем существовании, и даже не иметь шанса стать для них соратником. Чувствовать вину просто за то, что ты — это ты. Ты дышишь, и хочешь любить, и тешишь себя надеждами. Ты потребляешь мир, как плацебо, с каждым рассветом надеясь, что оно внезапно вылечит или убьет тебя.
Марина подбивает под себя подушку, слабо подтягивая колени к груди. Из глаз Марины текут слезы.
Из глаз Ксюши текут слезы. Она боялась того, что ждет впереди. Она не могла представить, что когда все подойдет к концу и ее перевезут в палату, станет лучше.
Она пришла сюда, уверенная в том, что ее выбор приняли. Видела, как тяжело было это Марку, как он намеренно позволял чувствам взять вверх. И не знала, заслуживает ли этого на самом деле. Но до конца жизни она запомнит этот страх — страх того, что ты не можешь решить. Помимо запретов и порицания, повсеместного осуждения, ты просто можешь потерять тех, кого любишь на самом деле. Это не те выборы, которые хочется делать. Не те выборы, где есть хорошо и плохо.
Этот выбор настолько сложный, настолько индивидуально перенагруженный, что никто не вправе судить его. И уж точно отнимать. Ни одна женщина не счастлива, когда принимает подобное решение. Ни одна женщина не идет на подобное из тщеславия или от того, что у нее прекрасная жизнь. Но каждая женщина в этом мире должна иметь подобную возможность.
Мы ломаемся — балансируем на грани того, где кончаемся мы и начинается социум. Беспощадная машина из звуков, ударов, взглядов. Она прощается сегодня с частью себя. Ей больно думать о том, как в стремлении сохранить свой разум и свое будущее, она пошла на то, на что пошла. Зная все аспекты, зная, для чего делает это, Оксана все равно не могла просто пережить подобное.
Слабачка ли она? Либо же, напротив, сильна? Она боролась за свое здоровье и свои возможности. Боролась за шанс строить намного более счастливую жизнь. Отдавая это дитя, она думала о том, как в будущем обязательно станет матерь. Как станет спокойной, реализовавшейся, полноценной личностью. Как подарит новой жизни крепкую благополучную опору. Сегодня Ксюша здесь не только для себя. Она здесь для будущего.
Ни одни слезы не могут быть менее ценными. Марина понимала, что в мире есть проблемы намного хуже, но это не меняет того, что есть ее жизнь и ее чувства. Она не хотела будущего. Не видела его радостным. Она воспаленно верила в любовь Тима, просто потому, что ничего интереснее, ничего ближе к полноценному, в ее жизни не было, да и вряд ли случится. С самого начала она не могла сражаться за себя, сражаться за свое благополучие. Она не могла ухватить немного счастья.
Борьба за благополучие и внутреннее спокойствие никогда не была приятной или простой. Кто может осудить ее за чувства и выборы?
Марина не знала, что можно сражаться. Что можно поговорить с отцом, что можно ставить себя равной матери, что можно искать, а не наблюдать. Она не знала, что такое жизнь, нет. Марина не делала выборов.
Ксюша никогда не думала, что подобное случится с ней. Незапланированные беременности это ведь про недостойных легкомысленных девушек из неблагополучных семей? Такое случается у кого-то там. У тех, кто не заботится о себе. А она ведь заботилась.
И сейчас она заботится о себе. В мире у нас нет ничего, кроме нашего душевного равновесия. Утратив его, все — семья, близкие, работа, мечты. Все идет прахом. Ни один несчастный человек не сделает своего ребенка счастливым. Он не даст ему даже банальной спокойной комфортной жизни. Оксана не скоро поймет, как верно она поступила. Расплата была слишком масштабной, ей предстоит большой путь, чтобы осознать.
Каждую минуту. Каждого дня. Мы имеем право на выбор. Мы имеем право на заботу о себе. Мы имеем право быть рядом с людьми, которые поймут нас и не осудят. Никто не заслуживает насилия над собственной душой. Ни одному человеку в этом мире не легко. И это не дает права никому обесценивать или определять границы чужой боли.
Марина закрывает глаза.
Ксюша закрывает глаза.
-
Она оглушена и потеряна. Все позади. И лишь откуда-то издалека:
— Сколько ей лет-то? Которая во второй приватной?
— Семнадцать вроде.
— Малолетки. Пораздвигают ноги, а потом начинается.
— И не говори. Еще и мать ее, наш главврач ни за что не взялся бы, не будь...
— Да все они шлюхи. Как одна.
-
Дверь в квартиру открывается. Обычно возвращения из больниц радуют, но в этот раз все почти по-траурному тихо. Виталина обнимает Оксану — под локоть ее поддерживает Марк, который в эти дни стал подходить ей еще лучше, обзаведясь схожими темными кругами под глазами. Ксюша вкладывает в ответные объятия всю немногую силу, и Таля чувствует, что теперь между ними все совершенно по-другому. В стороне держится Романовский, который все еще сжимает в руках спортивную сумку с вещами Окс. Он забрал их из медицинского центра на машине отца Санченко.
Он знал. Когда Марк сообщил о том, что произошло, оставалось лишь удивляться. Они прогуливали физику и курили за школой. Январское солнце отражалось от корки, которой покрылся в утреннем морозе подтаявший снег. Санченко не рвал волосы на голове, не кричал, но говорил предельно вдумчиво и серьезно. Поддержка Романовского оказалась для него намного более ценной, чем можно было предположить.
— Знаешь, я никогда не думал об этом, но мне кажется, — он делает затяжку, слегка щурясь от слепящего света, — наше мнение здесь не может быть прям объективным. Мы никогда не узнаем, что чувствуют в этот момент девушки. Я представляю, как ужасно сейчас Окс. Разбейся в лепешку, но убеди ее, что все хорошо. Я бы сделал так.
И Марк разбился. Пожалуй, именно так. За несколько дней он ежесекундно перебарывал в себе то, что закостенело и было так естественно. Он давно уже думал, что любит Оксану. Но когда он сидел в коридоре рядом с Виталиной, четко понимая, что делают за закрытыми дверями с Ксюшей, оказалось, что полюбил ее он только сейчас. Когда поставил ее жизненно важные нужды выше собственных привычных устоев. Санченко не мог назвать это жертвой, потому что на фоне того, через что проходила Ксюша, он ощущал себя просто мальчишкой, который борется с капризами. Но в том коридоре Таля сказала ему, что он сильный. Что она уважает его. Что он имеет право испытывать сейчас тяжелые чувства.
Все они имели это право, но так редко использовали его на самом деле. В те пару дней, что Ксюша лежала в медицинском центре после процедуры, Марк четко осознал, как ужасно поступил бы, если бы дал тогда волю эмоциям. Он благодарил себя за то, что в какой-то момент внутри него нечто перестроилось. Из этой боли, из этих сомнений он выбирался сильнейшей версией себя. Когда-то Санченко думал о том, что совсем скоро настанет час по-настоящему взрослеть. Но на самом деле, мы никогда не заметим того момента, когда станем взрослыми.
И он по-взрослому проводит свою девушку в комнату, опускается с ней на постель, готовит теплый чай. Сидит с Ксюшей, пока она не уснет — на это потребовалось не больше десяти минут, последние дни ей давали много таблеток. Позже выходит на кухню, где в тишине сидели Виталина с Тимом.
— Спасибо, что помог. — устало произносит Марк.
— Никаких проблем. — охотно отзывается Романовский.
Санченко тяжело опускается за стол. Отца Кировых дома не было — и вчера, и сегодня он ночевал в другом месте. Виталина не спрашивала, где именно. Так было даже лучше. Приезжал он к Ксюше всего один раз, по большей части потому, что дочь сама просила особо не навещать ее, все равно скоро выпишут. Играть перед ним на публику было сложно — отец был уверен, что Оксане удаляли аппендицит, врачи были в курсе их обмана и имели хороший повод хранить молчание.
Несколько минут прошли в тяжелой тишине. Марк безразлично смотрел на поверхность стола, Романовский косил взглядом куда-то в сторону, Виталина же оглядывала их двоих. Так тихо было впервые — даже кровь в висках будто усмирилась.
Можно было предположить, что их жизнь в одно мгновение изменилась, но это не так. Каждый день вел к этим переменам, оставался лишь повод. Таких моментов будет еще много — тех, что оставляют все позади, безжалостно отсекая прошлое. Это не было просто ни для кого. Упадочно, трагедия их бережно свернулась в простом спальном районе с горящими окошками. И они горели. Иногда воспаленно и болезненно, иногда тепло и понимающе, опасно, страстно, умиротворяюще или печально. Сейчас все они тлели, надеясь на то, что вскоре вновь взовьются языками пламени ввысь.
На лице Марка — лице с нежной мальчишеской кожей и редкой мужской щетиной — лежало восковое смирение. Пальцы, сцепленные перед ним, мелко подрагивают. Придется поработать, но он не потеряется. Нельзя позволить этого.
Таля поднимается с места, проходит к холодильнику. Возвращается к столу она с прозрачной бутылкой, слегка приводя в себя присутствующих этими движениями. После достает простые кружки из кухонного шкафчика, и сама разливает жидкость по ним, немного превышая покрытое дно.
Выпивает первой, тихо выдохнув. Чувствует, как водка прохладно щиплет, раскалывая льдины внутри внезапной горечью. Следом за ней, немного подумав, выпивает Романовский, после поджимая губы. Марк мрачно поглаживает гладкие бока кружки, словно пытаясь осознать происходящее. Сейчас ему не нужно быть сильным. Он махом вливает в себя жидкость, морщась от бьющей в голову резкости.
— Покурим? — с пониманием предлагает Тим.
— Я... Нет, вы идите, я бы один лучше побыл. — не стесняясь своей честности отвечает Марк.
Романовский поднимается с места, попутно опуская ладонь на плечо Санченко. Тот кивает, выражая в этих мелких движениях всю слабую благодарность. Такие вещи были невероятно ценными — когда в худшие моменты человек находит внутри силы для того, чтобы быть благодарным. Таля идет за Тимом, несмотря на то, что не курила никогда. Если Санченко хотел побыть один, то пусть так.
Виталина открывает балконное окно. Наблюдает, как Романовский достает из кармана подаренный портсигар и улыбается одними глазами. Кто-то из соседей слушал какую-то обработку Zombie группы The Cranberries, что гулко тонула в фоновом шуме за окном. Тим закурил.
— Они оба больше молодцы. — сдержанно нарушает молчание Романовский.
— Тяжелая ситуация. Я постоянно о них думаю, но другого выхода не вижу. — складывает руки на груди она. — Так не у всех, но мы с Оксаной не были особо запланированы... И вроде бы все хорошо, но это скорее успешное выживание. Мама старается быть подальше, находит утешение в чужой стране и работе. Отец... У него, я уверена, давно уже другая. Сегодня, скорее всего, с ней. У них очень здоровое отношение друг к другу, но мне кажется... Не знаю, было бы лучше или хуже.
— Это огромный риск. — соглашается Тим, глядя вдаль. — Представить не могу, что бы делал в такой ситуации.
Они недолго молчат. Затянулась пелена из дыма. И ничто безмолвное, мирное в спальном районе, лежащем за окном, не могло ответить на их вопросы. Прощальным костром догорало важное.
— Хочу помириться с отцом. — переступая через себя, произносит Романовский, напряженно склоняя голову.
— Семён говорил, он с вами не живет. — аккуратно поддерживает Виталина, подходя немного ближе.
Тим настороженно прислушивается к собственным ощущениям какое-то время. Пытается понять, может ли он сейчас тронуть это. Виталина видит усилие, что сковало все его тело, что дрожью коснулось пальцев с зажатой между ними сигаретой. Тень ласково очерчивает выступившие желваки. Взгляд заволакивает мутная, неясная задумчивость.
— Он мой отчим, на самом деле. — наконец объясняет Романовский. — Отца убили, когда мне года два было. Артур был его лучшим другом. Воспитывал меня, потом, видимо, с матерью как-то сблизился. Не поверишь, но я очень поздно понял, что что-то не так. Тогда немного поехал, меня в спорт отдали.
Тим грустно усмехнулся, прерывая рассказ поднесенной к губам сигаретой.
— Я не могу сказать, что он плохой, но его помотало. Прошлой весной в его компании дела пошли хуже, он начал срываться на семью. Очень грубо срываться.
Таля отчетливо чувствует всю тяжесть и неопределенность того, что пробуждается в Романовском, пока он рассказывает. Она пытается подавить волну участия, что толкала к нему, неотвратимо требуя облегчить его боль. Не выходит — она захлебывается в сочувствии, во всем, что безнадежно росло в ней так долго.
— Они с матерью в начале осени разъехались после крупного скандала. Я долго даже думать о нем не мог, правда. Не скажу, что сейчас отпустило, нет. Я очень на него похож, и безумно этого боюсь, если честно. — он невесело улыбается, запрокидывая голову. — А на новый год он позвонил матери и брату. Видимо, что-то изменилось.
— А тебе? — слегка хмурится Таля.
— Даже если захотел бы, не смог. Я давно заблокировал его номер.
Виталина задерживает взгляд на его лице, а после спокойно и мягко опускает свою ладонь в его сжимающую сигарету руку. Тим цельным и внимательным взглядом оглядывает их соединенные ладони и слегка пододвигает большим пальцем фильтр сигареты вперед, чтобы не обжечь её пеплом.
— Справимся. — с глухой, подрагивающей от чувств уверенностью говорит Кирова.
Справимся. Мы. Романовский кратко втягивает воздух. Подносит сигарету ко рту, впуская внутрь дым. И совсем невесомо касается при этом губами костяшек девичей руки. Задерживает их у себя, исподлобья глядя на засыпающий за окном район. Отводит ладонь к уголку губ, с выдохом отпуская дым.
Кирова стоит рядом, глядя в том же направлении. Ее очерченный профиль казался таким волевым. Внушал силу, которую ощущаешь, глядя на статуи богинь справедливости. Ей казалось, что весь мир с его тревогами и волнениями разжигается под кожей тыльной стороны ее ладони. Хоть прекрасно знала, что это лишь губы, на которые права она не имела.
— Справимся. — с переливающейся мягкостью в голосе отвечает Романовский.