I.
Обряд погребения только-что окончился.
Перед маленьким кладбищем уездного городка Д. стояло несколько наёмных экипажей и широкие, развалистые сани священника, покрытые тяжелою медвежьею полостью.
Небольшая кучка народа нетерпеливо толпились у выхода. Дамы в черных платьях и длинных креповых вуалях суетливо разсаживались по своим экипажам; мужчины озабоченно следовали за ними.
Казалось, и те и другие куда-то ужасно спешили. Позади всех степенно и важно выступал сам батюшка и теперь вместе с дьяконом, таким же дородным и краснощеким, как и он сам, грузно и не торопясь усаживался в подъехавшие к нему широкие сани.
Знакомые мужчины и дамы приветливо раскланивались между собой, наскоро пожимая друг другу руки и перебрасываясь равнодушными замечаниями. Кто говорил о погоде, кто сетовал о плохом санном пути, но чаще всего упоминалось о предстоящих поминках в городе, в одной из лучших кухмистерских, у Синяева.
Только об усопшей, в память которой был назначен этот роскошный поминальный обед, никто ничего не говорил и, казалось, в эту минуту друзья и знакомые о ней совсем позабыли.
Вдали от всех, у ограды церкви, стояла одиноко молодая девушка и безучастно следила за отъезжающими.
Небольшого роста, с короткими, вьющимися волосами, она походила скорее на ребёнка, до того миниатюрной казалась ее стройная, маленькая фигурка и так нежны были все очертания смуглого, тонкого личика девушки. Но тёмные глаза её смотрели не по-детски печально, и в настоящую минуту в них светилось серьезное, искреннее горе.
Она, видимо, нарочно старалась держаться в стороне, желая по возможности остаться незамеченной и смутно надеялась, что о ней позабудут.
Как безразличны ей были все эти чужие, равнодушные люди, и с каким нетерпением теперь она ожидала отъезда последнего экипажа!
Ах, только бы поскорей, поскорей остаться одной!...
- Да где же вы, наконец, Ирина Петровна? Я что булавочку ищу, ищу вас везде, пойдёмте скорее, голубушка: Анна Никитишна уже давно поджидает нас в санях!- неожиданно раздался позади её торопливый мужской голос. Молодая девушка вздрогнула и нехотя повернула головку.
Перед ней стоял плотный, невысокого роста господин в енотовой шубе и в эту минуту видимо старался придать как можно более приветливое и радушное выражение своему грубому, рябоватому лицу.
- Искренно сожалею, Егор Степанович, что невольно задержала Анну Никитишну,- холодно проговорила девушка. -Прошу вас передать ей моё извинение, но я не поеду в санях, мне хочется побыть одной и я предпочитаю вернуться в город пешком; тут ведь недалеко, всего верста!
- Как, пешком одной?Да вы серьёзно это, голубушка?- изумился господин в енотовой шубе, и беспокойные глазки его с нескрываемой досадой остановились на молоденькой девушке.
- Совершенно серьёзно!
- А обед-то как же, поминальный обед у Синяева, ведь вы опоздаете, маточка?
- Ну, это не важно, отобедать можно и без меня!- презрительно усмехнулась девушка и, слегка наклонив головку, быстро направилась к воротам кладбища, где скоро скрылась за его высокой седой стеной.
Егор Степанович Лабунов с минуту постоял на месте, ехидно провожая глазами удаляющуюся грациозную фигуру девушки и затем, свою очередь, повернул назад и отправился разыскивать свой экипаж, где действительно его уже давно с нетерпеливо поджидала Анна Никитишна, его супруга.
- Как?один?а где же краля-то наша?!- тотчас же раздался её крикливый голос, как только она завидела приближающегося мужа.
Егор Степанович молча откинул полость, влезая в сани и, высоко приподняв воротник своей шубы, крикнул кучеру: «пошел!»
Он был не в духе, и жена по опыту знала, что в такие минуты лучше было не разговаривать с ним.
«Ишь ведь как злится, что эта капризница не поехала с нами!»-не без злорадства подумала Анна Никитишна; однако, женское любопытство взяло верх, и она снова спросила: «а где же наша краля-то?»
В голосе жены звучали насмешливые нотки, что всегда особенно раздражало мужа.
- Ирина Петровна не желает ехать в санях, она вернётся позднее в город пешком,- сердито процедил Лабунов, очень довольный, что воротник шубы окончательно скрывал в эту минуту его лицо от жены.
- Пешком, позднее, да никак она совсем ошалела, , сумасшедшая девчонка?! А обед, обед-то, как же у Синяева?!- Анна Никитишна недоумевала.- Это ещё что за новые капризы, да неужто же нам теперь всем её ждать прикажете?!
- Успокойтесь пожалуйста, вас никто не просит ждать; Ирина Петровна не желает обедать!- снова ещё более сердито процедил Лабунов, стараясь как можно скорее прекратить этот неприятный для него разговор.
Но Анна Никитишна не унималась, она была слишком возмущена. Не хочет обедать, извольте видать!
- Нечего сказать, хороша смиренница-то ваша! поминальный обед по родной тётке справляем, а она и присутствовать на нём не желает! Хотя бы уже о нас подумала; ну, что теперь знакомые скажут? Мы считаемся ближайшими родственниками покойницы, без мала на двадцать персон к Синяева обед заказали, шутка-ль, сколько людей наберётся, а ей и горя мало! Вам бы безпременно следовало сказать ей, Егор Степанович, что так, мол, нельзя-с, сударыня, неприлично-с, добрые люди осудят!
- Да что я, на аркане, что ли, матушка, должен был притащить её!- рассердился, наконец, Лабунов и даже весь побагровел под воротником своей шубы.- Ну, не хочет обедать с нами не надо, и баста; не мы её воспитали и не нам за неё ответ давать перед людьми!
Егор Степанович был страшно зол, но только сдерживался. В сущности он разделял в душе мнение своей супруги, и так же, как и она, находил по многим причинам неудобным отсутствие сегодня Ирины у Синяева; однако, из самолюбия он не хотел сознаться в этом жене, заранее предвидя, что она начнёт сейчас же обвинять его в потакании капризам хорошенькой девушки, которая, действительно, начинала ему всё более и более нравиться.
Некоторое время супруги ехали молча, и каждый из них был занят своими собственными соображениями, но Анна Никитишна не умела долго молчать и к тому же ей нужно было сорвать свою злобу до конца.
Первоначальное волнение её понемногу улеглось, но прежнее недовольство «своенравной девчонкой», как она мысленно называла Ирину, осталось, и она снова принялась говорить, но на этот раз невольно впадая в тот слезливо- жалобный тон, который ещё более раздражал её мужа.
- Ну, что же, пусть будет по вашему, Егор Степанович, вам лучше знать, а только вот что́ я вас замечу: уж если Иринушка теперь, на первых порах, так сказать, нисколько не стесняется с нами и свой характер показывает, то что же это будет потом, когда она у нас в доме совсем поселится? Вам-то оно, пожалуй, и всё равно, Егор Степанович, мужчины до всего не доходят; ну, а посудите сами, какого мне-то бедной тогда терпеть все её капризы, да прихоти, да ломанья, какого мне...
Егор Степанович не дал докончить жене; резким движением откинув воротник, он порывисто обернулся в её сторону и проговорил голосом, пытливо и значительно вглядываясь в её лицо:
- Ну, а что же, по вашему, нам бы следовало её теперь, тово-с, на улицу значит...так, что-ли, Анна Никитишна, после всего на улицу-с?!
Он произнёс эти последние слова с особенным ударением, и ехидная, почти жестокая улыбка на минуту исказила его некрасивое, бледное лицо.
Анна Никитишна как-то съежилась и сразу замолкла.
Очевидно, на этот раз она поняла мужа. Да, действительно, он был прав, к сожалению, прав; после всего им, именно им, теперь нельзя было прогонять от себя Ирину и волей-неволей ей приходилось мириться в будущем с присутствием в её доме этой странной, красивой и столь ненавистной для неё девушки!